IV
21 августа 2016 г., 23:05
Капитан всегда говорил, что быть охранником для человека, особенно богатого, в какой-то мере почетно. И стать им, пусть и ненадолго, может лишь достойный. Ахриман достойным никогда не был.
Нет, ему доверяли охранять пленных. В памяти прорезался момент, когда его ребёнком ставили сторожить псов или котел с едой. Но это всё было очень незначительно и такую работу заставляли делать не самых важных и нужных лиц в войске. Потому, когда капитан ткнул в него пальцем, сказав, что назначает охранять дочку вавилонского богача на её предстоящей свадьбе, Ахриман напугал всех своим изумленным лицом, ведь все привыкли к тому, что он обычно невозмутим и скуп на эмоции.
— Я? — на всякий случай спросил мужчина.
Перс нахмурился и гаркнул:
— Ты! — он внимательно осмотрел Ахримана и уже чуть более спокойно добавил: — Не делай такое лицо, мальчишка. Идем, скажу тебе пару ласковых.
Вместо тумаков ему рассказали, что один из вельмож решил показать, насколько у него толстый кошель и как он хорош в умении общаться с людьми, особенно с персами. Поэтому всё дошло до того, что капитан стряс с вавилонянина очень крупную сумму, а прислать в качестве охранника решил Ахримана. Мужчина подозревал, что выбор пал на него неслучайно и гордый предводитель персов просто решил таким образом и денег получить, и посмеяться над этим снобом. Ибо он вряд ли похож на элитного воина персидской армии, который бы соответствовал предоставленной сумме.
В любом случае Ахриман принялся за эту работу. Он насторожился, нежели обрадовался, когда капитан сказал, что даст ему немного денег. Командир очень редко позволял себе некое подобие благосклонности к мужчине. Ахриман помнил, как пару раз в детстве этот перс обрабатывал его раны и даже пытался нормально говорить с ним. С возрастом терпимое отношение почти не сохранилось.
Когда Ахриман днем подошел к обозначенному капитаном дому, он показался ему знакомым. А увидев вышедшую из ворот девушку, мужчина едва сдержал смех. Он вновь видел перед собой девицу-богачку, за ночь с которой заплатил в храме Мелиты. Юная особа же застыла, и на какой-то миг показалось, что сейчас в обморок упадет. Но она гордо подняла голову и справилась со своими чувствами. Вавилонянка, что сказать.
Ахриман едва влез в повозку девушки; прошлая была попросторнее, хотя и не такая нарядная, как эта. Он полагал, что будет шагать за едущей в удобстве «госпожой», но девушка жестом позвала за собой. Неловко усевшись и не единожды ударившись головой, Ахриман едва смог нормально расположиться вместе с копьем.
— Вы меня преследуете? — наконец-то заговорила вавилонянка. Она отвела в сторону прядь черных длинных волос. У неё они были как у Шумы, только вот пальцы, — Ахриман успел заметить — совсем не такие. Просто не такие.
— Нет, — коротко ответил мужчина. Ему и врать-то не приходилось. Он покосился на девушку; она внимательно смотрела на него. Цепкий взгляд темных глаз, так оценивающий его и рассматривающий, начал будить злость.
— Правда? — в голосе девушки зазвучали самодовольные нотки.
Ахриман косо взглянул на неё: статная, гордая, она напоминала чем-то змею — ему было приятно согнуть стержень гордыни девицы, тогда, в храме. Этим она его привлекла; сейчас же он испытывал отвращение. Хитрость, изворотливость… грязь. В этом мире все методы хороши, и он тоже никогда не гнушался использовать грязные пути — надо выживать. И это нормально. Его не мучили мысли: хорошо это или плохо. Вообще. Но теперь эта нормальность вызвала резкий негатив. Плеск воды в маленьком фонтане с животными, искренний смех и улыбка без намека на что-то дурное, ясные глаза, словно у младенца, не видящего ничего порочного… мягкое сердце и столь необычный для вавилонянина, да и человека, взгляд.
Жрец будто встряхнул сознание Ахримана и теперь всё казалось иным. Даже он сам. Всё это пугало. Это одновременно и отталкивало, и притягивало. Это заставляло просыпаться то восхищение, то омерзение. Мужчина не знал, что следует делать, куда деться. Вырвать к духам сердце, вытравить из сознания и души чувства. О, Шума. Всеобщий яд не добралась до тебя. Но так ли это хорошо?..
Если отравлены все, считается отравленным нетронутый.
— Вавилон меняет даже свирепого пса, — вдруг сказала девушка. Ахриман только заметил, что с губ её исчезла наглая улыбка. Повозка подъезжала к дому жениха, где должно было проходить бракосочетание, слегка покачиваясь из стороны в сторону, шурша колесами о каменную кладку улицы. Вдруг мужчина вспомнил, что капитан назвал ему её имя: Мина. Она обвела рукой тесную кабинку, но сделала это так, будто показала ему весь Вавилон. — Я вас помню совсем иным.
— Мы не особо-то общались, если ты не помнишь.
— Тем не менее. Боги одарили меня гадким, но полезным в нашем мире умением видеть людей насквозь. И разбираться в них, — повозка остановилась и копье едва не скатилось с коленей Ахримана. Мина усмехнулась. — Вечный город тронет любого и переделает его жизнь и личность под себя. Как удобно ему.
Гордая вавилонянка кинула на него последний надменный и загадочный взгляд и, встав, шагнула наружу.
Ахриман вцепился в копье до побелевших костяшек и последовал за ней.
***
И вновь кровавый закат. Ахриман прислонился плечом к колонне и прижался виском к её холодной поверхности. Увидевший его отец Мины едва ли не разразился потоком брани. Остановил вавилонянина жених девушки. Он с улыбкой осмотрел мужчину и сказал, что имеет собственную охрану для своей невесты, но предложил остаться. Скорее всего, лояльный к персам вавилонян попался, либо решил, что Ахриман — персидский наблюдатель. Или сам жених ставленник империи — Персия всегда так делала, и это было правильно. Ахриман хотел отказаться, но представил, что сделает с ним капитан. Ведь он сюда пришел ставить на место и раздражать своим видом сноба. А если уйдет, то идеальный план предводителя рухнет. Мало того, что получит за это, — к такому мужчина привык, не страшно — так и денег не дадут. А Ахриман уже рассчитывал их потратить. Хотя бы на подарок для верховного жреца. После таких мыслей он молча кивнул и отошел в конец зала, в самую тень. Правда, он долго боролся, не желая отдавать копье — все-таки это его оружие и он, как воин, должен всегда держать его при себе, несмотря на то, что сейчас он вроде гость и снаряжение запрещено законом. Только после того, как ему пригрозили донести капитану не в лучшем виде информацию о нем, Ахриман отдал. Церемония показалась ему слишком скучной. Он долго смотрел издалека на будущую супружескую пару и его всё чаще одолевали мысли о том, что надо уйти. Главный храм открыт. Там наверняка сидит Шума… Ахриман сжал финик, превратив его в кашу. Ему не нравились собственные мысли. Вдруг толпа гостей зароптала. В голосах вавилонян слышалось восхищение. Ахримана вышел из тени, но пробраться сквозь толпу не вышло. Чуть погодя он увидел, как к молодоженам поднялись трое жрецов в белых балахонах. На какой-то миг Ахриману причудилось, что среди них есть Шума, но он тут же отбросил эту мысль: в полномочия верховного жреца вряд ли входило благословение брачующихся. Ахриман наблюдал издалека, как жрецы окружили Мину и её мужа. Гости тихо наблюдали за ними, но даже в такой тишине не было слышно жрецов. Наконец пара отвесила глубокий поклон, и все взорвались бурными аплодисментами. Ахриман скривился: много шума из ничего. Отвернувшись от людей, он вернулся обратно на свое место. Мужчина будто провалился в глубины собственного сознания — чёртов Вавилон. Очнулся он, увидев состоявшегося мужа Мины с теми же жрецами, скрывающимися, как и он, за колонной, только дальше. И почему они ушли от всех гостей? Ахриман обошел колонну и как только мог спрятался за ней — он не хотел, дабы эти почтенные господа его заметили. Эта четверка долго общалась, хозяин вечера махнул куда-то в неопределенном направлении и улыбнулся до ужаса слащавой и лживой улыбкой. Вдруг его руки потянулись к самой низкой фигуре. Ахриман почувствовал неясную злость и сердце его замерло на мгновение. Вавилонянин взял руку жреца и поднес к своим губам; мужчина услышал звон браслетов на руке служителя Мардука, хотя стоял далеко — просто он знал, как они звучат. И в тот же миг вельможа снял капюшон с жреца. Профиль Шумы, его лицо Ахриман не спутал бы никогда. От нахлынувшей злости кулаки сжались сами собой. Будь с ним копьё — Ахриман не сомневался, что оно бы полетело в вавилонянина прежде, чем он бы успел подумать, что делает. Почему этот аристократ касался Шумы? Разговаривать с юношей, отвратительно улыбаться ему не может никто. Не должен никто. Ахриману хотелось поступить с наглым парнем так же, как с языкастым Сохрэбом. Останавливало одно: в отличие от дерзкого перса, за этого высокопоставленного человека ему точно голову снесут и разбираться не будут. Но как же сложно было сдерживаться! Перед глазами так и мелькали картинки убийства этого парня. Вдруг Ахриман представил, как испугается Шума. Юноша никогда не видел убийств — мужчина сомневался, что верховный жрец вживую видел мертвого человека — и вряд ли будет спокойным при виде истекающего кровью и хрипящего вавилонянина. От этой мысли стало даже как-то легче держать гнев в узде. Шума не улыбался вавилонянину, и с каждой минутой лицо его становилось всё более и более непонимающим. Вдруг он покачал головой и явно хотел уйти, но наглец, чья улыбка уже была явно натянута, выставил руку, преграждая путь. Он едва не коснулся Шумы, и юноша с опаской и удивлением смотрел на руку. От этого движения переполошились даже спокойно стоявшие до этого сопровождающие верховного жреца. Словно увидев свою страшную ошибку, вавилонянин отступил и с предельной осторожностью пригладил складку на плаще юноши под его неотрывным взглядом. Он куда-то указал и повел жрецов вглубь дома. Ахриман тысячу раз проклял местных строителей. Длинные и свободные коридоры, в которых был слышен любой шаг, делали будто специально, дабы никто ни за кем не мог следить. В попытках пройти за Шумой, мужчина попросту заблудился. Он прислушивался, пытаясь уловить голоса или хотя бы шаги, но все словно растворились. Вдруг сзади раздался топот ног, и мужчина сразу же обернулся: к нему бежал парень в форме охраны. — Церемония происходит в зале, — строго сказал он. — Почему вы здесь ходите? — Мне надоело здесь находиться, — в своей обычной грубой манере заговорил Ахриман. Скорости своего мышления он мог порадоваться, — но я не могу уйти без копья. У меня его забрали. — Но!.. — попытался возразить охранник. — Вернешь — и я уйду, — припечатал мужчина. — Хорошо, — после недолгого молчания кивнул парень. — Следуйте за мной. — Я лучше здесь постою, — заметив его полный подозрения взгляд, Ахриман сдержал тяжелый вздох. Если он сейчас уйдет, то точно потеряет Шуму. Жрец мог возвращаться этой дорогой, а терять возможность повидать юношу он не мог себе позволить. Этот проявляющий бдительность человек мешал. Скорее всего считал, что Ахриман хочет на кого-то напасть или украсть что-то. — Если вдруг кто-то умрет или что-то пропадет, можешь обвинить меня. Я единственный перс здесь, потому будет легко меня найти. Парень застыл в задумчивости. Мужчина еще раз провернул в голове всё им сказанное. Звучало вроде убедительно. Ахриман бы, может, и сам поверил. Наконец охранник пригрозил мужчине, что доложит о нем, если тот хоть с места сдвинется. Смотря на то, как быстро удаляется парень, Ахриман похвалил себя за сообразительность. Среди персов он никогда не мог придумать ничего толкового. Мужчина терпеливо стоял на одном месте и терял счет времени: ни Шумы, ни даже охранника с его копьём видно не было. Словно все дорогу забыли. Ахриман уже начал думать, что сказать стражнику, потому что он, видимо, придет с копьем мужчины быстрее жреца. Громкий спор за углом сразу же привлек его внимание. Тем более, в одном из спорящих он узнал Шуму. Осторожно подобравшись, Ахриман выглянул из-за угла: по длинному коридору действительно приближался юноша в компании двух людей. Когда же они подошли ближе, мужчина узнал и жреца-старика по имени Табий, и молодого служителя бога со шрамами на лице — ясно, это приближенные юноши, раз они ходят за ним и всегда знают о его местонахождении. Но всё это было неважно, ведь Ахриман впервые видел негодование на лице Шумы: его красивое лицо кривила злость. Щеки горели, губы он сжал в тонкую линию, лишь колечко поблескивало. «И что же ублюдочный вавилонян ему сделал или сказал?» — в бессильной злобе думал про себя мужчина. Он стал ровно, рассматривая противоположную стену — если жрецы заметят, что он подозрительно смотрит на них из-за угла, то могут неправильно понять. Ахриман ожидал, что служители Мардука свернут и он хотя бы на минуту украдет Шуму, но они никак не появлялись. И, судя по голосам, Шума и его приближенные стояли не так далеко. Не желая рисковать, Ахриман не выглядывал. Разговор жрецов был напряженным: — Мардук-шум-иш-кун, — терпеливо сказал Табий. Судя по голосу, не в первый раз. — Не принимайте столь поспешных решений. Просьба господина Лублута… — Это не просьба! Это… Это… Да наглость это! — воскликнул Шума. Голос его дрожал от разрывающих чувств. — Его слова настоящее богохульство и издевательство! Лаббат, ты ведь тоже так считаешь? — Вы слишком преувеличиваете, — включился в разговор третий жрец. Значит, мальчишку зовут Лаббат. Ахриман скривился: ему это имя показалось отвратительным. Да и сам парень был не из приятных. — Ах, так! — юный верховный жрец был уязвлен. — Это недопустимо, и я не могу такому благоволить! В Египте, прежде чем стать самым рядовым жрецом, учатся шестнадцать лет! И у нас тратятся годы. Жрец — это служитель бога, избранник. Жречество не годится для укрепления своего положения в политике. И это просто плевок в лицо Мардуку — раздавать саны по величине кошелька и важности личности при дворе. При всем уважении к Набу-аххе-буллиту я ни за что не дам ему жреческий сан, если он, конечно, не изволит начать обучение и отречется от звания при дворе и богатств. И ни слова более! Я и так согласился благословить их брак — на этом моя работа окончена, и я ухожу. Табий, Лаббат, идите и объясните это господину Лублуту еще раз, — через несколько секунд Шума увереннее сказал: — Ступайте! После послышалось шуршание одежды и удаляющиеся шаги. Тяжелый вздох Шумы. Неужели он умеет злиться? Правда, Ахримана это совсем не радовало. Ему вообще не понравился разговор: стремление вавилонянина Лублута получить сан просто так настораживало. Капитан говорил, что власть держат двое — царь и высшее жречество. И жрецы, тихо добавлял он, даже имеют большее влияние. Шума прошел мимо него так быстро, что Ахриман даже не сразу успел среагировать. Опомнившись, мужчина схватил жреца за руку. И поразился столь быстрой реакции юноши: он резко развернулся и стряхнул его руку. — Я же!.. — разгневано начал Шума, но узнав его, смягчился. Черты лица сгладились. — Это вы. А я подумал, — юноша осекся и на мгновение отвел взгляд — синие глаза потемнели от праведного гнева. Но когда он обратился к мужчине, то поборол свои чувства. — Я не ожидал вас здесь встретить. Ахриман пожал плечами. Он и сам не ожидал, что сюда попадет. Пожалуй, он последний человек, который должен был попасть на свадьбу. И услышать разговор жрецов. — Ахриман, — Шума заметно занервничал; мужчина заметил, как длинные пальцы юноши стали теребить балахон, — вы слышали нас? — Слышал, — кивнул мужчина. Шума побледнел. — Вы сказали своим жрецам идти. Это было что-то, что не должны были слышать чужие уши? Юноша совершенно не умел скрывать свои мысли и чувства: после его слов он облегченно выдохнул и улыбнулся. Про себя Ахриман подумал, хорошо, что не рассказал правду. Что-то ему подсказывало, что правда навредит. —Да нет, нормально всё. Вы идете? Они вдвоем двинулись по коридору в тишине, нарушаемой лишь звуком тяжелых шагов Ахримана. Нынче Шума вновь был с распущенными волосами. Близость юноши не давала покоя мужчине, и он ловил себя на том, что хочет прикоснуться к нему — будто ненароком. Заметив, как к нему приближается знакомая фигура стражника с копьём в руке, Ахриман спросил: — Вы в храм свой возвращаетесь? — Да, — подтвердил Шума. — Позволите сопроводить? Глаза юноши округлились от изумления и он стал выглядеть испуганным и… смущенным. Щеки его тронул румянец. Ахриман сдержал улыбку: с таким выражением лица он был еще миловиднее, чем обычно. Тем временем к ним подошел охранник и, нахмурившись, протянул оружие мужчине. Он на секунду задумался, взглянув на Шуму, а затем отвесил поклон и скоро удалился. — Я… — неуверенно заговорил юноша, — не знаю… — Воспринимайте меня как охрану. Не бойтесь, я надежный. Посмотрите на мое лицо — к вам никто не рискнет даже подойти. И хватать за руки никто не будет, если вам это не нравится, — с этими словами Ахриман бросил недвусмысленный взгляд на жреца. — Я никогда и никому этого не позволю. Шума притормозил. Ахриман уже успел за те несколько мгновений молчания проклясть себя за свои слова, но жрец вдруг рассмеялся. Тихо, но так, как умел только он. — Вы мой защитник! — воскликнул Шума и признался, пытаясь не смотреть в глаза мужчине: — Это немного смущает. Но раз так, то идемте. Ахриман решил промолчать: он хотел сказать, что это он еще не смущает. До выхода они дошли в тишине; по дороге им даже никто не попался, все были заняты в зале. Ему уже было плевать, что капитану расскажут о его отсутствии. Сам раздобудет монеты. Стряхивать деньги с вавилонян никто не запрещал. А побои — мелочь. Кто бы сомневался, что повозка Шумы будет достойна самого царя. Украшенная драгоценными камнями, искусной резьбой, Ахриману было даже неловко ехать в такой. Это выглядело бы как издевательство. Но стоило Шуме спросить, почему он застыл, как мужчина, отбросив все свои мысли, забрался внутрь. — Табий и Лаббат… — юноша с нетерпением посмотрел на вход в дом вавилонянина. Нет, подумал Ахриман, эти двое не будут с ними ехать. После подслушанного разговора подручные верховного жреца казались мужчине крайне подозрительными и еще более неприятными. — Дойдут сами, я думаю. — Да как же! — встрепенулся Шума, но Ахриман не стал его слушать и постучал в стенку извозчику, дабы он ехал. Повозка тронулась. Юноша снова кинул встревоженный взгляд на дом. Мужчине показалось, что Шума начал испытывать чувство вины. И как можно быть таким до невозможности мягким? — Вы слишком добры, — заметил Ахриман. — Этим могут воспользоваться. Будьте осторожны. Юноша по-детски наклонил голову вбок. Конечно, ничего он не понимал. Его хотелось защитить от всего этого подлого мира, где все борются за власть, господство. Шума тонкими пальцами путался в прядях собственных волос, таких же черных и блестящих, как всегда. Только-только он был удивлен, зол и расстроен, но теперь с воодушевлением смотрел на виды Вавилона за окном. Ахриман приметил, что повозка едет исключительно теми дорогами, которые были самыми роскошными и ухоженными. Мужчина знал короткий путь до главного храма, где сейчас жил Шума, но он проходил по улицам, где попадались и бедняки, и калеки, и воины-персы из особых отрядов. — Что они делают? — удивленно проговорил Шума, большими глазами куда-то глядя. Ахриман проследил за его взглядом: они проезжали мимо толпы детишек, игравших у берега протекающей реки. Они с визгом и криками гонялись друг за дружкой, а затем бросили свои деревянные мечи и стали бросать камни в воду. — Играют, — сказал Ахриман, — вся мелюзга только и делает, что играет. — Я никогда не играл, когда был таким же. Почему-то, услышав об этом, мужчина не удивился. Шума наверняка провел свое детство в окружении немолодых жрецов и клинописей, слушая россказни о своей избранности, о богах, молитвах и правилах. — Покидайте тоже камни в воду, — вдруг предложил Ахриман и присмотрелся, — они, видимо, их бросают «кто дальше». — Но я не могу! В этой одежде… Да и как я позволю себе просто так разгуливать… Шума неловко замолчал. Ахриман вздохнул и вновь постучал извозчику. Тот не остановился, и мужчина со всей силы ударил в стенку. Повозка резко затормозила. Юноша только было открыл рот, но Ахриман покачал головой. — Просто снимите свой балахон. Эти дети вас не знают, — наблюдая на лице Шумы борьбу между желанием выйти и необходимостью сохранять свое жреческое достоинство, мужчина ощущал себя каким-то подстрекателем. Будто толкает совершить что-то совершенно непозволительное. — Вы же верховный жрец. Выше вас только Мардук. Я думаю, он будет не против. Вряд ли кто-то может вам что-то запретить, Шума. Эти слова что-то задели в душе юноши. Он что-то прошептал, едва шевеля губами, и опустил голову. Пальцы его вдруг сжали ткань балахона, и он поднял глаза полные смиренности и уверенности. — Я не могу. Как верховный жрец и воплощение Мардука, я не имею права заниматься подобным. Не для того я на свет рожден. Я не предам правила, свои принципы и суждения, — тихо, но с непоколебимостью и твердостью сказал Шума и, высунув руку, махнул. Повозка вновь покатилась вперед. А Ахримана стал одолевать ужасный гнев. И он не знал, на кого злиться: на тех, кто вдолбил это Шуме, на непробиваемого юношу или же, как бы это ни было грешно, на самого Мардука! В главный храм они прибыли, так и не проронив ни слова более. Шума пребывал в глубокой задумчивости, а мужчина пытался усмирить собственную злость, параллельно разглядывая юношу. Тот этого даже не замечал, пока они не остановились. Вынырнув из своих мыслей, он заметил слежку. Но Ахриман взгляда так и не отвел. Мужчине хотелось вырвать все эти догмы из сознания Шумы. В голове билась одна мысль: это начинает мешать ему. — Я странно выгляжу? — подал голос верховный жрец. — Всё в порядке, — ответил Ахриман и всё-таки перестал так пристально смотреть. Захотелось схватить его за плечи, прижать к себе и сказать, громко, дабы он услышал, так, чтобы слова достигли его души: «Ты странно себя ведешь!». Мужчина довел юношу до входа в храм и даже чуть дальше — часовых не было видно. — Благодарю за то, что доехали со мной, — Ахриман хотел было сказать, что это он благодарит Шуму, ведь жрец разрешил проехать с ним, но в какой-то момент слова застряли в горле. Он внезапно вспомнил вавилонянина Лублута, целующего руку жрецу. Наверняка благодарил за церемонию... Касался своими ядовитыми губами ладони Шумы, его пальцев. Ахриман со всей бережностью, на которую, ему самому казалось, не способен, — ведь резко с ним нельзя — взял юношу за руку. Всё такая же холодная, но нежная, словно у девицы. Несмотря на мешающее копье, Ахриман с той же аккуратностью коснулся второй руки Шумы. Он поднес его ладони к своим губам и осторожно поцеловал. Желание коснуться каждого миллиметра руки жреца, ощутить мягкость кожи под своими губами, чувствовать неизменный и прекрасный запах юноши, просто осознавать его близость — всё это побеждало в Ахримане его здравое мышление. — Ахриман, — этот шепот заставил мужчину оторваться и поднять глаза. Юноша, казалось, забыл, как дышать. Лицо его, вплоть до ушей, было красным, словно горело. Синие глаза блестели, в них читался испуг. Но не такой испуг, за который Ахриман бы тотчас извинился. А совершенно иной. — Вас же так принято благодарить, верно? Спасибо, что согласились терпеть мою компанию. До свидания. Отойдя довольно далеко от храма, Ахриман тяжело вздохнул. Даже в край смущенный он прекрасен. Даже со своими принципами.***
На следующий день Ахриман проснулся от суматохи на улице. Похрустев шеей и всеми конечностями, мужчина встал и вышел из палатки. Все начищали свои мечи, проверяли стрелы и луки. — На нас напали? — спросил он, подойдя к воинам. — Нет, это составляют почетный караул, — объяснил один из персов. — Утром верховный жрец объявил, что дает высокий жреческий сан этому… — мужчина задумался и почесал бороду, — Аххе. Баххе… Имена у них придурастые. — Набу-аххе-буллиту, — словно скороговорку произнес другой перс. — А что ты стал, зверюга? Иди к капитану, может, и тебя запряжет что-то делать. Где-то он это имя слышал. Вдруг Ахримана осенило: это же тот самый вавилонян, что просил у Шумы сан. Но ведь юноша был категорически против. «Я не предам правила, свои принципы и суждения» — разве не так он сказал? Мужчина посмотрел в сторону главного храма. В груди что-то неприятно и тревожно сжалось. Вавилон словно играется, дергая всех за ниточки.
