Вечный город

      Камень отлетел от стены, и на миг Ахриману показалось, что он попадет в него. Но этого не случилось.       Мужчина прятался в тени палаток, подальше от палящего солнца. До него едва доносились запахи с кухни, пусть и сидел он совсем рядом. Но еда Ахримана не волновала. Будь его воля, он бы вообще тут не сидел. Правда, воля его по большей части была подавлена капитаном, и перспектива вновь ослушаться не прельщала мужчину. Ибо перс вполне серьезно пообещал выколоть ему глаз и сломать пару пальцев на ногах, дабы не повадно было глядеть и ходить не по заданию.       Ахриман нахмурился: слушал он, на самом деле, угрозы и саму речь капитана вполуха, что на его памяти практически никогда не случалось; предводитель сам говорил — его могут слушать невнимательно лишь новорожденные младенцы, и Ахриман всегда соглашался с этим. Раньше. Теперь в его голове появились иные мысли, направленные далеко не на капитана или себя. Слишком сильно поразила новость, что Шума буквально за какие-то часы кардинально изменил своё решение. Мужчина не понимал: неужели никто ничего не заподозрил? Ахриман оскалился и со всей силы швырнул камень в стену — а кто, собственно, должен заподозрить? Лублут, которому это на руку, или приближенные жрецы Шумы, просившие его одуматься? Да больше, наверное, некому.       Перед глазами снова и снова мелькало искаженное праведным гневом лицо юноши, всё еще в ушах звучали его решительные и твердые слова, что он никогда не даст сан, никогда не пойдет против своих принципов и законов.       Нет, всё это не может быть на самом деле. Это не Шума. Камни сильнее полетели в стену и с каждым разом всё крупнее и крупнее, словно сами боги, подкидывая их под руку, помогали уменьшить его злобу, укротить чувство, делающее слабым — беспокойство.       Возможно, Ахриман и дальше бы продолжал свое занятие, не в силах ослабить собственный гнев, совладать с самим собой, если бы краем глаза не заметил мнущегося недалеко паренька-перса. Тот, как недавно заметил мужчина, всё время стоял и смотрел на него, словно не решаясь подойти. Его можно понять. Особенно сейчас. Мальчишка, кажись, собрался дать деру, как и всегда, но Ахриман, сжав камень в руке, прокричал ему:       — Хватит на меня глазеть! Если что-то надо — говори давай!       Паренек начал испуганно озираться, будто кроме них двоих тут еще кто-то был.       — Тебя послали меня найти? Ежели так, то проваливай: меня ты не нашел, — рявкнул мужчина, даже не глядя на него. Плевать, что отталкивает мальчишку и пугает еще больше, обрекает себя на, возможно, дальнейшее преследование. Ничего, в этой жизни персу надо уметь идти против грубости. Хотя, думал Ахриман, ему безразлично на него и его жизнь.       Парень подошел ближе, и мужчина буквально почувствовал исходящие от него волны страха. Ахриман сплюнул. И как такой вообще выжил? В армию попал, пускай и, скорее всего, по договоренности? Такие трусы обычно оказываются самыми ужасными предателями и дезертирами. Позор любого войска.       — Я не хотел идти воевать, — пролепетал паренек. Мужчина даже удосужился взглянуть на перса. Видимо, Ахриман незаметно для себя озвучил свои мысли. Как досадно. Хотелось прикусить себе язык — чересчур разговорчив он стал. — Мне не нравится убивать людей. Или кого-то еще. Даже ради выживания.       — Слушай… — начал Ахриман, но на миг замолк и уставился в сторону главных улиц Вавилона. Ему показалось, что где-то кто-то кричит. Далекий, но громкий крик, словно на Акиту.       Парень же, казалось, ничего не слышал и решил: молчание мужчины означает, что он хочет узнать его имя, потому выпалил:       — Абрэм!       — Да мне всё равно, — безразлично сказал Ахриман. — Я тебе не собеседник. Слушать чье-либо нытье я не намерен. Так что уйди.       — Я хотел поблагодарить, — торопливо заговорил Абрэм. Ахриман повернулся вновь к нему. Поблагодарить? Его? Звучало крайне странно, учитывая, что мужчина никогда ничего не делал этому пареньку хорошего. Хотя, присмотревшись и вновь прокрутив в голове озвученное имя, Ахриман признал в нем того мальчишку, которого на Акиту тащили в храм Мелиты. Ну что ж, благодаря нему он смог познакомиться с Шумой. После этой догадки мужчина даже стал немного иначе смотреть на парнишку Абрэма. И пусть он по приказу старших будил Ахримана, тыкая копьем в бок. Без разницы.       — За то, что отстоял за тебя на Акиту? Какой до глупости воспитанный мальчик, — фыркнул мужчина.       — Нет! — возразил перс и, осмотревшись, тихо сказал: — За убийство Сохрэба. Он был знакомым моей семьи и после смерти отца обдурил матушку. Обещал договориться за определенную сумму, дабы я служил в Сузах, в родном городе. А отправил сюда, в Вавилон. Сбежал с деньгами, но потом сам сюда попал, — Абрэм нахмурился, — заставлял своих друзей надо мной издеваться…       — Да мне всё равно, — повторил Ахриман, — я не ради тебя это делал.       — Я понимаю. Но вы-то убили Сохрэба. А ради меня или нет — не важно, — пожал плечами парнишка.       Он продолжал стоять, но Ахриман ничего не говорил — не видел в этом смысла. Убил и убил, какая разница? Мысли его всё еще кружились вокруг верховного жреца. Его не отпускал неясный, постыдный для воина страх. Его с детства научили зарывать любой страх глубоко-глубоко, так, что он никогда не беспокоил Ахримана. Теперь не выходило. Вдруг мужчина вновь услышал далекий крик. Заметив его взгляд, Абрэм неуверенно заговорил:       — Это люди встречают верховного жреца на его пути.       — Куда он едет? — встрепенулся Ахриман, чем напугал и без того нервного юного перса. Мало кто ожидает такой резкой перемены настроения, лица, голоса — пропало привычные безразличие и отчуждённость. — Разве сегодня какой-то праздник или что-то вроде того?       — Нет, насколько мне известно. — Ответил перс. — Но некоторые отряды отправили охранять главные улицы города. Я слышал, что верховный жрец сам пожелал почетно забрать этого… Как его… В общем, господина, которому дали высокий сан недавно. А так просто ведь не может проехать верховный жрец.       Наверное, там целая процессия. Слова Абрэма заставили задуматься Ахримана: просто так проехать жрец не может. Но в тот раз, когда Шума приезжал на свадьбу Лублута, за ним не тащился целый рой восхваляющих и восхищающихся им людей. Вообще никого не было, кроме приближенных жрецов. Ахриман поднялся с земли и взглянул на небо: на закате сможет улизнуть из лагеря. И пробраться к дому вельможи. После известия, что Шума прибыл забрать Лублута, мужчина чувствовал внутри нарастающее напряжение и беспокойство. Боги, или злые духи, кто их разберет, настойчиво шептали на ухо: следует идти, это просто обязательно. Вмиг уходили на второй план угрозы капитана.       — А ты можешь быть полезен, — сказал Ахриман. На лице мальчишки возникла быстрая улыбка, но он тут же попытался состроить серьезное лицо. — Иди.       Без единого слова или презрительного взгляда, кои он обычно встречал среди персов, Абрэм удалился. Но даже это не особо заинтересовало Ахримана. Закрыв глаза, он прислушивался к чужим голосам, звукам, хотя разумом понимал: то, что он хочет услышать, до него тут никогда не донесется, как бы он ни напрягал слух.

***

      Ахриман обернулся еще раз, на всякий случай: будет плохо, если за ним увязался хвост. Донести капитану каждый хотел бы. Но, к счастью, слежки он за собой не обнаружил. Мужчина специально шел узкими улочками, минуя прямой выход в богатый район города — там сейчас должны ходить стражники, которые обязательно поинтересуются, что здесь забыл такой, как Ахриман.       О его уходе из лагеря никто не должен знать. Мужчина не хотел, дабы командир привел угрозы в действие, но в то же время не воспользоваться шансом не мог.       За ноги то и дело хватались жители этих тесных грязных улиц, что-то бормоча себе под нос. И вновь, стоило Ахриману почувствовать сквозь кожу сапог, как чьи-то пальцы ухватились за лодыжку, он легким движением выдернул ногу из чужой хватки и едва сдержался, дабы не ударить бедняка. Таких вот приставучих на войне мужчина обычно просто убивал, но он не брал с собой ни копье, ни меч, — с кучей оружия он выглядел бы еще более подозрительным — лишь только кинжал, который жаль было использовать, да и действовать неудобно.       Больше Ахриман не слышал ни криков, ни даже звуков горна — будто весь Вавилон замер в ожидании чего-то. Лишь людское бормотание, ругань и иногда стоны и хрипы умирающих. Но чем ближе был мужчина к району аристократии, тем реже он слышал все эти звуки — звуки других Врат Бога.       Уже возле нужного квартала Ахриман остановился, мысленно представляя, как подойти к дому Лублута, минуя охрану. Его никогда не посылали в качестве разведчика — это было смешно. Капитан говорил, что Ахриман слишком глуп и громаден. Но, уже в который раз за последнее время, мужчина отметил, что и командир может быть неправ. По крайней мере, ступая по аккуратным улицам богатого района, элиты и света Вавилона, Ахриман не попался в лапы стражников. Но стоило ему об этом подумать, как словно из ниоткуда недалеко от мужчины возникли стражники. До чего же тихо ходят, даже лязга брони не слышно было.       Не имея возможности выбирать, мужчина быстро проскользнул в тесный проулок между двумя домами. Прижавшись спиной к каменному забору, Ахриман затаился. Он пытался найти пути отступления на всякий случай, но вдруг стражник крикнул:       — По-моему, там кто-то есть!       И больше думать нельзя было. Ахриман развернулся, подпрыгнул и, подтянувшись, перелез через каменный забор. Упал он довольно ловко и приземлился бы довольно мягко, не угоди прямо в колючие кусты. Лицо, руки тут же начало саднить, в рот лезли какие-то листья. Но лучше уж это; за стеной как раз пробежали стражники. Он напряженно прислушивался к тому, что происходит снаружи: Ахриман слышал топот ног охраны, их переговоры между собой, ругань одного и взволнованные слова другого. Досадно, думал мужчина, чуть отодвигаясь от стены, что он не смог понять, о чем они говорили.       Ахриман отодвинул в сторону ветку куста: попал он прямо в чей-то ухоженный сад. Из дома хозяина сада доносились звуки праздника. Мужчина разочарованно цокнул языком — теперь предстоит еще и отсюда выбираться. Стражники сбили его с толку и правильной дороги: теперь он начал сомневаться, что точно знает, где дом Лублута. Вдруг в голове проскользнула мысль, что сад был чем-то похож на то уединенное место Шумы в храме.       Шума…       Ахриман усмехнулся — боги или духи заставили его услышать перезвон браслетов юноши. Всё четче и четче, громче и громче. Увидеть его тонкую фигуру в синей тунике, прямую спину, длинные волосы...       Мужчина потряс головой и даже коснулся пальцем острого шипа, дабы убедиться, что это не иллюзия.       Недалеко от него и в правду стоял верховный жрец. Какая удача, что его заметили охранники!       Шума задрал голову и смотрел в небо, почти не двигаясь, будто окаменел, лишь его покачивающиеся, словно их заставлял двигаться ветер, руки, выдавали в нем живого. Волосы Шумы были аккуратно зачесаны. Ни единого изъяна. Но почему-то вся эта идеальность не понравилась Ахриману, пусть он и не мог не признать, что юноша прекрасен.       Словно дорогая игрушка, только что преподнесённая царскому или аристократскому ребёнку.       Но как давно он тут стоит? Шагов Ахриман не слышал, хотя он мог и не услышать — слишком был увлечен охраной. Наверное, юноша пришел совсем недавно, иначе бы он заметил шевеление в саду и нашел Ахримана. Мужчина быстро раздвинул ветки куста, царапая руки и ладони, и хотел было окликнуть верховного жреца, но его опередили:       — Шума!       Ахриман сразу же отпустил ветки и прижался спиной к стене, пытаясь и дышать как можно тише. Сквозь густые листья он плохо видел Шуму, но этого стоило, чтобы заметить: юноша никак не отреагировал ни на оклик, ни на тот незначительный шум, созданный мужчиной. Он был уверен, пусть точно и не видел — даже руками двигает так же, как и до этого.       — Шума! — к жрецу быстрым шагом подошел парень в расшитом плаще. Он что-то бережно держал в руке. По голосу Ахриман узнал в нем молодого приближенного верховного жреца — Лаббата. Юноша даже не повернулся к нему, продолжая созерцать небо. Обойдя жреца, мальчишка протянул: — И кто тебя здесь оставил?..       Ахриману сразу порезало слух, как фамильярно этот жрец обратился к Шуме! Да даже можно забыть, что он называл его на «ты», но то, что Лаббат заговорил так, словно юноши тут и нет, возмущало. И настораживало. Что значит: кто здесь оставил? Будто Шума и правда игрушка.       К тому же, мужчина помнил: на свадьбе мальчишка обращался на «Вы». Сейчас же позволял себе такую вольность.       Недовольно вздохнув, словно его заставили убирать в конюшне, Лаббат вдруг схватил Шуму за подбородок и заставил его смотреть на себя. У Ахримана руки зачесались схватить этого самодовольного мальчишку так же и сжимать его челюсть, пока под пальцами не прозвучит тошнотворный хруст. Но что-то останавливало мужчину выскочить и исполнить свое желание.       — А теперь вот. Как обычно, надо попить воды, — сказал Лаббат и приставил к губам Шумы небольшой сосуд. Наконец верховный жрец словно очнулся ото сна — он медленно обхватил сосуд, но парень его не отпустил, а придерживал, пока юноша пил. Верховный жрец пил шумно, быстро, словно боялся, что её отберут, и вдруг подавился. Лаббат цокнул языком. — Тише. Аккуратней, пожалуйста. Я не отбираю твою любимую воду.       Как же странно прозвучало — любимая вода. Приближенный Шумы забрал сосуд.       — Идем отсюда. Только быстрее двигайся. — Лаббат взял жреца за руку и торопливо повел прочь из сада. Ахриман уже думал вылезать из кустов, но вновь прозвучал голос мальчишки. Значит, еще не ушли. — Шума, у тебя что-то из кармана выпало. Подними. А, подожди, что это? Ненужная вещичка, Шума.       — Ненужная. — Впервые прозвучал голос юноши. Он звучал настолько бесцветно, что Ахриман на миг засомневался, верховный жрец ли это: в голосе Шумы всегда было столько эмоций! Сейчас же словно неживой.       — Так выбрось. Идем.       Ахриман выждал еще, прежде чем выйти. Вряд ли мужчина сможет пройти к Шуме, узнать, что же с ним случилось, раз рядом его Лаббат. Хотя если немного выждать — парень не будет вечно сидеть с ним… В этот миг Ахриман даже не беспокоился, что в доме гости. И наверняка охрана. Он тихо пробирался к дверям, ведущим в дом. Вдруг Ахриман наступил на что-то небольшое и раздался едва слышный хруст дерева. Убрав ногу, мужчина поднял фигурку льва. Трещина красовалась прямо на его гриве, на которую Ахриман угробил большего всего времени, пытаясь сделать её приличной на вид.       Что ж, это все-таки был подарок и уже личная вещь Шумы. Он волен поступать с этой фигуркой как захочет. Ахриман не чувствовал обиды. Раз он её выбросил, то ей и место там. Приближающиеся шаги и смех заставили мужчину развернуться и бежать тем же способом, каким он сюда и явился. Благо, Ахриман успел перелезть через забор, прежде чем в сад зашли люди.       Быстро шагая к лагерю, он не сразу понял, что так и не выбросил льва — он сжимал фигурку в кулаке и не отпускал. И все-таки странно. Шума так радовался подарку и счастье его было неподдельным. Ахриман ни за что бы не обвинил юношу в неискренности. Но сейчас так легко выбросил.       Безжизненный голос Шумы, его полная отрешенность… Мужчина не сомневался: что-то тут нечисто. Верховный жрец был сам на себя не похож.       Даже не задумываясь, он положил фигурку в карман.       Так нельзя ничего оставлять.

***

      Под пальцем ощутимо сильно чувствовалась сонная артерия. Перс брыкался и пытался позвать на помощь, но Ахриман знал, с какой силой и как правильно нажать, дабы тот провалился в обморок. Пусть это движение и не доведено до нужного автоматизма, мужчина сделал всё правильно за считанные секунды — перс сразу же обмяк.       Ахриман осмотрелся со всей внимательностью: вдруг все-таки кто-то услышал трепыхания перса. Или услышал падение его копья — воин до того сильно испугался, что попросту выпустил из рук оружие. Впрочем, такая неподготовленность играла мужчине на руку; не хотелось бы получить копьем и умереть чего доброго. Он слышал, как шумно передвигаются персы, но не заметил никого, кто бы заглянул в эту подворотню. Значит, с облегчением подумал Ахриман, никто и не заметил. Мужчина посадил перса у стены и достал припрятанный мех — ему едва удалось умыкнуть его из палатки капитана. Ахриман смочил рот воина вином, а затем и вовсе вылил на одежду. Главное, чтобы там что-то осталось, иначе капитан заметит.       Удовлетворившись своей работой, мужчина поспешил убраться прочь. Выждав момента, пока никто не будет смотреть в его сторону, Ахриман выскользнул из темной подворотни и твердым шагом направился к персам, которых избрали в почетный караул. Караул, который должен был охранять верховного жреца с его приближенными, новоиспеченного жреца Набу-аххе-буллита и его дары храму — золото, украшения.       Поджидая кого-то из караула, дабы схватить и устранить на время, он на миг подумал, что мог бы просто затем пробраться в храм, навестить Шуму, а не совершать такое преступление. Как бы это парадоксально ни было: его не признавали персы как своего, но наказывали бы исключительно как перса, напавшего на своего брата. Пожалуй, это было слишком сложно для его понимания.       По Вавилону уже разнеслась весть о торжественной ходе жрецов. Все желали глянуть на это представление и подходили к дому Лублута. Ахриман расталкивал вокруг себя шепчущихся вавилонян и не понимал, как они могут на это спокойно смотреть. Словно это праздник, а не нарушение закона. Ведь Шума говорил, что едва ли не оскорбление самого бога — давать высокие саны ни с того ни с сего. Но, смотря на восторженные лица людей, он понял: им важно само торжество.       Пробираясь всё ближе и ближе, Ахриман начал слышать голос капитана. Жутко разгневанный.       — Куда делся этот ишак?! — брызгал слюной перс, зыркая на всех воинов подряд. — Почему он не на своем месте?!       Уже спохватились. Неплохо. На это он и надеялся. Мужчина заметил, как один из воинов начал что-то шептать капитану и тот, осмотревшись на толпу вавилонян, перестал так злобно рычать на всех. Никто не должен узнать, что возникли проблемы. Ахриман приблизился на столько, на сколько было позволено и стал у забора, принимаясь разглядывать свои сапоги. Словно пришел сюда случайно. На сложные планы у него не хватало ума.       Ахриман слушал суету среди персов и мысленно взывал к капитану, дабы тот додумался и заметил его. Но этого не происходило. Спустя слишком много времени, в голове его стали мелькать пугающие своей безрассудностью мысли: попросту прорваться в дом, напасть на повозку. В те минуты, правда, Ахриману они не казались такими ужасными — ради того, чтобы добраться до Шумы, он был готов идти на это. Мужчина прекрасно понимал: потом, может, даже через минуту он будет ненавидеть себя за бурю чувств, затмевающих разум. Ненавидеть за непонимание того, почему всё вдруг так изменилось в нем. Но вдруг он услышал слово «мальчишка» со знакомым акцентом и нотками. Ахриман тут же поднял голову — ему махал капитан.       — Ты, малец, почему не в лагере? — глаза перса налились кровью, казалось, он сейчас раздерет мужчину. Хотя голос его был тих и предельно спокоен. Дьявольски спокоен.       — Мне никто не давал четких указаний. Я подумал, у меня вольная, — безразлично проговорил Ахриман. На висках капитана вздулись вены — он разозлился еще сильнее. За множество лет мужчина привык опасаться такой реакции, но почему-то сейчас думал об одном: поставит ли капитан его или нет? — И я хотел…       — Да мне глубоко начхать, что ты там хотел! — прорычал капитан и замолчал. Он нахмурил брови, на лице его был написан напряженный мыслительный процесс. Вдруг из дома Лублута донеслись громкие голоса. Перс, цокнув языком и приблизившись к Ахриману, тихо спросил: — Копьё твое где?       — В лагере.       Капитан ругнулся себе под нос и всучил мужчине свое копье.       — Держи. Не испорти смотри, мальчишка, — пригрозил перс и указал на дверь дома, где уже по одну сторону стоял воин. — Иди туда и хотя бы попытайся выглядеть нормально. Давай.       Капитан развернулся и ушел, бормоча, что сделает с тем «ишаком». Ахриман ухмыльнулся: замечательно. Пока все складывалось как нельзя лучше. Под насмешливыми взглядами воинов, мужчина стал на указанное место. Стоящий рядом перс с подозрением покосился на него, но ничего не сказал.       Ахриман не ожидал, что жрецы будут торопиться, но время шло, а из дома никто не выходил, кроме рабов, переносящих сундуки на повозку. Среди вавилонян уже ходил гомон и стали разноситься громкие предположения; если бы Ахриман еще разбирал, что они говорят. По несколько напряженному лицу рядом стоящего перса, мужчина догадывался: ничего хорошего в толпе не ходит. И он сам начинал беспокоиться. Отчасти из-за того, что погруженный им в беспамятство перс давно мог очнуться и прийти сюда.       — Проверь, что там, — вдруг заговорил воин. Он не смотрел на Ахримана, — взгляд его был устремлен исключительно вперед, — но слова были явно обращены к нему. — Они сильно задерживаются.       — Нельзя сдвигаться с места пока что.       — Нельзя так долго копаться, — огрызнулся в ответ перс. — Если что, тебя-то капитан не прикажет убить. А к побоям ты привык, нет?       Жесткая усмешка едва тронула губы Ахримана. Он удобнее перехватил копье и попытался высмотреть командира; того нигде не было. Конечно, в словах перса есть доля правды. Мужчина хотел было так и остаться стоять, не обращая внимания на воина, но в голову ему пришла здравая мысль: если он зайдет, то сможет приблизиться к Шуме. Будучи просто сопровождающим в карауле, шансы понижались. Не боги ли ему подкидывают такие возможности?       Что-то часто он стал вспоминать богов.       Предварительно еще раз осмотревшись, Ахриман открыл дверь и проник внутрь дома. Он слабо чувствовал повисший там запах, но мужчина узнал бы его из тысячи — аромат цветов и храма. Шума в этом проклятом доме всего ничего, а его след чувствуется. Правда, мужчина на миг ощутил какой-то резкий запах, но он исчез, и Ахриман даже не успел решить, на что тот похож. Обоняние подводило его, этого не отнять.       Зато слух был остер. На этаже выше слышались приглушенные голоса: он узнал старика Табия, Лаббата. Они общались между собой. Наверное, рядом с ними стоял Шума, — насколько заметил Ахриман, они всегда держались рядом с ним вне храма, — но почему-то молча, как и вчера поздно вечером.       Мужчина уже ступил было на первую ступеньку, как услышал знакомый кашель где-то дальше по коридору. Значит, Шума не со своими жрецами. Понимая, что это его шанс, Ахриман прошел по коридору и собирался уже свернуть в комнату, откуда исходил кашель, но голос Лублута заставил его затормозить.       «Опять он вместе с Шумой», — в гневе подумал Ахриман.       — Я смог украсть вас всего на пару мгновений, — мужчина представлял себе, как губы вельможи кривятся в приторной лживой улыбке. И только от этого у него начинали чесаться руки — вот бы разбить его тонкие губы. Но Ахриман постарался усмирить собственные разыгравшиеся мысли, ведь Лублут продолжил говорить. — Все мои подношения и пожертвования разойдутся по рукам просвещенных и вам ничего не достанется в итоге. Меня это тревожит. А ведь вы — главная причина моей победы. Я человек благородный не только по крови, но и по духу. Поэтому примите мой скромный подарок. — В комнате повисло недолгое молчание и вдруг вавилонян тихо рассмеялся: — Ах, совсем забыл…       Судя по звукам, Лублут встал, шурша одеждой. Ахриману не терпелось заглянуть в приоткрытую дверь и увидеть, что там происходит, но он понимал — его могут заметить. Пусть ему и было поручено узнать у них, почему так долго не выходят, но сейчас явно не тот момент. Что же Шума за подарок получил? Его несколько насторожила фраза про то, что все подношения пойдут по рукам, видимо, жрецов. Но почему же юноша, борец за чистоту и правильность, вновь молчит и даже не возражает? И подарок принимает, не произнеся ни единого слова.       — Очень красиво, я не сомневался, — с удовольствием протянул Лублут. — Хотя вам всё к лицу, почтенный верховный жрец. Я в восхищении. Будь вы обычным мальчиком, я бы взял вас в фавориты. Жаль, жаль… Что скажите, м? К слову, такой вы мне очень нравитесь. Позвольте, — раздался издевательский смешок, — «господин неприкосновенный».       Последний слова были словно толчок. Ахриман осторожно заглянул сквозь небольшую щель и с такой силой сжал копьё, что, казалось, оно просто треснет и развалится в его руках. Красная пелена злости закрывала глаза: Лублут стоял рядом с Шумой и, нагнувшись к нему, по-свойски запустив ладонь в его волосы, приближался к лицу юноши. Еще секунда — и его ядовитые губы коснутся губ Шумы.       «Почему же ты молчишь?!» — чуть было не закричал Ахриман. Он уже готовился выбивать эту дверь, останавливать это — никто и никогда не коснется юноши кроме него. Он не допустит это. Все границы вмиг стерлись. В голове маячила одна мысль: Шума — мой!       — Господин Лублут!       Голос с верхних этажей вмиг отрезвил и Ахримана, и самого Лублута. Вельможа резко выпрямился, рука его соскользнула с головы Шумы. Больше ничего мужчина не увидел — он спешно отошел от двери и поторопился вообще убраться прочь из дома.       Ахриман успел пройти прежде, чем по лестнице стали спускаться приближенные Шумы. Мужчина молча стал на свое место, игнорируя выжидающий взгляд перса. Он совершенно забыл спросить, почему все так долго собираются. Но это не волновало его. Гораздо сильнее Ахримана беспокоило и злило то, что он сейчас увидел. Попытки Лублута так нагло коснуться Шумы, полное безразличие юноши… Даже своим умом Ахриман понимал: с верховным жрецом явно что-то не так, поэтому он разрешил к себе такое отношение. Но никак не выходило приказать утихнуть своим бурлящим, разрывающим чувствам.       — Эй, ты!.. — заговорил шепотом перс, но замолчал, едва дверь дома распахнулась.       Воины вытянулись по струнке, и Ахриман по привычке повторил. Толпа тут же оживилась, и улица наполнилась радостным шумом и криками. Первым вышел в окружении своих жрецов Шума — бледный, с пустым взглядом, но в роскошных одеждах, с ожерельем на шее. Ахриман стиснул зубы — как же хотелось схватить его за руку, встряхнуть и спрятать от всех. Но он продолжил стоять, смотря ему вслед. Он не видел ни Лублута, ни кого-либо еще, лишь Шуму. Юноша, словно заученным движением, сел в паланкин и рабы опустили тяжелый расшитый полог, пряча жреца от чужих взглядов. Вскоре Ахриман перестал видеть даже сам паланкин — рабы удивительно быстро пронесли его по улице и скрылись вместе с повозками.       Но он продолжал смотреть на путь, по которому унесли отсюда юношу. И даже персы, обычно дерзкие с ним, с некой боязнью смотрели на его перекошенное злобой лицо, на горящий свирепый взгляд, и не решались отвлечь мужчину.

***

      Дни тянулись ужасно долго.       Ахриман проводил их под главным храмом и даже ужасная жара и угрозы капитана не заставили его уйти надолго. Вскоре, правда, от него все отстали — у командира возникли свои проблемы, и он забыл об Ахримане, остальные же плевать хотели, есть он в лагере или нет.       Храм почему-то закрыли, мотивируя тем, что это — веление верховного жреца. Мужчина подслушал, что ранее такого не было. Люди шептались, что Мардук-шум-иш-кун принимает странные решения. Грубее или жестче никто не решался говорить: быть может, боялись. Пока боялись.       Ахриман сидел возле лестницы, словно попрошайка. Через несколько дней на него перестали коситься часовые и прохожие. Мужчина всё время сидел и ждал неясно чего. Он игрался кинжалом, вычистил свой меч до блеска и проследил каждую царапинку на нем, вспоминая, где и когда пускал свое оружие в действие. Но чем бы он ни занимался, в конце концов все его мысли возвращались к Шуме. Его злость так и не утихла. Так же, как и не пришло понимание поведения жреца. Ахриман даже сейчас готов был проткнуть сердце Лублута за то, что он пытался сделать. За некоторое время размышлений он осознал: мужчина не хотел позволять юноше даже находиться рядом с этим человечишкой. И даже попыток прогнать эти мысли Ахриман не предпринимал.       Он буквально по секундам разложил всё, что происходило тогда, в доме Лублута, силясь разобраться во всем этом. Собственные мысли начинали сводить его с ума. Но двери главного храма открылись так же неожиданно, как и закрылись до этого. Под вечер девятого дня, когда улицы почти опустели и караул сменился, он услышал шум и скрип тяжелых дверей. Ахриман сразу же насторожился и встал со своего насиженного места. Прикрыв глаза, он внимательно взглянул вверх по лестнице — двери действительно открывались.       Не желая ждать ни секунды более, мужчина кинулся по лестнице, чуть ли не перелетая через две-три ступени. Но стоило ему подойти к едва полностью раскрывшимся дверям, как ему отрицательно покачал головой стоящий у входа жрец.       — Приходите завтра.       — Почему? Мне нужно попасть сегодня! — нахмурился Ахриман, но служитель Мардука безразлично пожал плечами.       — Ничем не могу помочь, увы.       Парень жестом подозвал к себе часовых и мужчине пришлось отступить. Но даже утра ждать Ахриман никак не хотел. В голове рождались всё более дикие мысли. Ловя подозрительные взгляды часовых, мужчина положил руку на перевязь с мечом и вдруг его осенило.       Шпионы говорили, что многие храмы имеют запасные входы, которыми пользуются при крайней надобности. Говорят, эту информацию выудил у вавилонян сам Зопир*. Ахриман развернулся и стал быстро спускаться вниз. Правда, даже сам капитан опасался ими пользоваться, ибо это было довольно опасно. Мужчина понимал, что, если этого боялся сам командир — значит, там действительно что-то страшное. Но сейчас всё это стерлось из его сознания, потеряло всякое значение.       Пришлось дождаться, пока совсем стемнеет и люди окончательно разойдутся. Перед этим Ахриман наведался в жилой квартал и отобрал у мальчишки незажженный факел. Стоя сзади храма, мужчина пытался припомнить, где мог быть черный вход. При подавлении восстания им рассказывали. И, пожалуй, эту информацию Ахриман запомнил. Он ползал везде, где только мог, попутно еще посматривая, дабы не было ни часовых, ни случайных людей. От того, как мужчина напрягал зрение, стараясь разглядеть хоть единый изъян и намек на вход, начали болеть глаза. Но наконец он нашел камень, не слишком плотно прилегающий и совсем немного выдвинутый вперед.       «Отлично», — ухмыльнулся Ахриман и, положив факел на землю, вцепился в камень. Тот двигался тяжело и даже у него, одного из сильнейших воинов, с трудом вышло его отодвинуть. Но оно того стоило — мужчина, не забыв забрать факел, залез в немного узковатый для него проем. Вернув камень на место, Ахриман буквально на ощупь двигался вперед. И чего же он не додумался сразу зажечь факел? Но вскоре мужчина начал замечать впереди слабый свет и забыл о своей глупости. Двигаясь к свету, Ахриман разглядел парочку уже зажжённых факелов — значит, сюда кто-то приходит. Но зачем только?       Коридор был довольно просторным, почему-то запах влажной земли слабо, но бил по носу. С каждым шагом мужчина думал, долго ли еще идти, как вдруг он услышал звук цепей. Но, остановившись, Ахриман ничего больше не услышал.       «Показалось, наверное», — подумал про себя мужчина. Увидев лестницу, он быстро забыл о звуке цепей. Она была еще круче, чем у главного входа и столь же длинна. В какой-то момент ему показалось, что она бесконечна. И потому, уткнувшись носом в дверь, Ахриман испытал радость. Толкая тяжелую, больше напоминавшую кусок стены, дверь, мужчина ощущал некое волнение и даже страх. Отодвинув её на столько, на сколько бы ему хватило места пролезть, Ахриман проник в чью-то большую комнату. Мужчина едва не ругнулся — она явно была жилой. Полочки, сундуки, разбросанные по полу вещи; он даже видел на столике чашки и тарелки с недоеденное едой. Воздух в комнате был тяжелым — Ахриман заметил множество странных зажженных палочек, напоминавших благовония.       — Кто здесь?       Ахриман схватился за рукоятку меча, но вдруг прямо перед ним показался…       — Шума, это я, — с облегчением выдохнул мужчина, опуская руку. В груди разлилось тепло, стоило увидеть юношу — в простой легкой тунике, растрепанного и, главное, с живым горящим взглядом. Видеть в его синих глазах огонек казалось пределом всех желаний.       — Боже мой, умеете же вы появляться неожиданно! — вздохнув, с улыбкой сказал Шума.       Только теперь Ахриман увидел, что не так всё хорошо с верховным жрецом — он похудел и стал бледнее, под глазами появились темные круги. Мужчина хотел коснуться юноши, спросить, как он себя чувствует, но Шума своим голосом заставил отвлечься.       — А как вы сюда попали? — юноша украдкой взглянул за спину Ахримана. — И почему так поздно? Вас не накажет?..       — Я хотел увидеть вас, — не церемонясь, рубанул мужчина.       Шума так и застыл с открытым ртом, не договорив, что хотел. Но постепенно слова мужчины дошли до него и бледное лицо в тот же миг стало красным. Юноша поспешно отвел взгляд, и Ахриман заметил, как он что-то прошептал самому себе.       — Что, прямо сейчас? — громче заговорил Шума. Голос его был слегка хрипловат.       — Да. Я не могу больше ждать, пока меня впустят ваши жрецы на входе. И так столько дней сидел под храмом! — как бы Ахриман ни старался, скрыть свое раздражение не вышло. Но этим он не напугал жреца, а только изумил. Казалось, он совершенно не замечал эмоций.       — Вы всё это время сидели под храмом? — удивлено воскликнул Шума. Он, взяв мужчину за руку, подвел его к креслу и заставил сесть, несмотря на немой протест. — Ничего страшного, сидите. Так что же такое случилось? Зачем вам меня ждать?       — Я беспокоился! — выпалил Ахриман. Он не смог соврать, придумать что-то другое. Только правда — прямо как у персов. — Я вас видел — вы же были как мертвец, которым управляют! Вы свое решение поменяли так быстро, словно это мелочь. Вы говорили о принципах, но сами вдруг дали Лублуту столь высокий жреческий сан! — Ахриман вскочил с кресла и схватил Шуму за плечи. — Если вас кто-то заставил или сделал вам что-то плохое, скажите мне — я его убью!       Шума смотрел на него широко раскрытыми глазами — в них застыло непонимание. Губы юноши тронула слабая улыбка и он, положив свои ладони на руки Ахримана, стал тихо объяснять:       — Поймите, я же воплощение Мардука, его Глас. Но когда я делаю странные вещи, навязанные злыми духами, которые идут вразрез с Его видением и мыслями, как это было с Набу-аххе-булитом, Он вмешивается. То, что вы видели, как раз и есть вмешательство. Всё нормально. Просто я пошел на поводу Зла и Мардук меня, как свое воплощение, уберег.       — Что?.. — не веря своим ушам, проговорил мужчина. Шума говорил, уверенный в правдивости своих слов. Но Ахриман был уверен, что всё это — бред. Юношей вертят, как хотят, заселяют в его голову дикие мысли и он их принимает! Вмешательство Мардука! Ахриман хотел рассмеяться в голос. Вдруг он заметил полочку, прибитую к стене и стоящие на ней фигурки. Его фигурки. Все на месте, кроме льва. Аккуратно и любовно расставленные Шумой.       — Ах да, я… — оказалось, юноша проследил за взглядом мужчины. Вмиг жрец стал выглядеть виноватым, щеки покраснели, глаза подозрительно заблестели. — Мне так жаль! Мне нельзя ничего дарить, я растяпа! Я помню, как положил льва в карман, а потом… Когда очнулся, его уже нигде не было! Потерял, глупый и безголовый… Вы старались, а я так просто куда-то дел!       Ахриман цокнул языком, отпустил юношу и полез в свой карман. Он достал льва и показал фигурку Шуме. Стоило ему её увидеть, как печаль его тут же испарилась, сменившись искренней детской радостью.       — Вы её нашли? Какая радость, спасибо! — затараторил Шума, хватая льва. Он с некоторым сожалением провел пальцем по трещине и вновь на лице его отразилась тень грусти и виноватости.       — Я её не нашел, а подобрал. Вы её выбросили. Сказали, что это ненужная вещь. — Юноша перестал гладить фигурку, пораженный услышанным. И Ахриман, чувствуя, словно что-то в Шуме шевельнулось, добавил: — Это было, когда в вас «говорил Мардук».       Мужчина ожидал, что это послужит толчком для Шумы и он начнет понимать, что что-то здесь нечисто, станет размышлять. Но то, что он сделал, разбило все надежды Ахримана. Шума вдруг протянул фигурку ему. Взгляд его был знаком мужчине — такой же, как тогда, когда верховный жрец отказался идти бросать камни в воду. Покорный и смиренный.       — Если я тогда её выбросил, значит, она действительна не нужна.       И тут в Ахримане что-то словно треснуло. Гнев, который он до этого прятал и подавлял, вырвался наружу вместе со всеми его мыслями насчет покорности Шумы и его догм. Уверенности, что он должен себя ограничивать и вести, как надо кому-то.       — Эй, она же тебе нравилась. Ты чуть не разрыдался, когда говорил, что потерял её. И что же поменялось? Когда кто-то сказал, что она не нужна и приказал выбросить — ты сделал и посчитал, что так и надо? Ты не Мардук, слышишь? Почему ты отвергаешь собственные желания из-за призрачных запретов, правил и откровенного чужого вранья? Какого черта ты веришь во всё, что тебе скажут? Никто не вмешивался, и ты никакое не воплощение, а марионетка, я уверен! Тебе хотят навредить, тобой управляют, а ты и рад! Шума, перестань верить в этот бред. Ты игрушка в руках того же Лублута и своих змей Табия и Лаббата. Но не видишь этого и идешь на поводу!       Он и сам не заметил, как перестал обращаться к жрецу на «Вы». Шума слушал речь Ахримана, застыв в ужасе. Когда мужчина закончил, юноша смотрел в пол. Но хрупкое тело напряглось, тонкие руки сжались в кулаки, и он вдруг, подняв голову, стальным голосом проговорил:       — Не знал, что вы такой предатель. Да еще и врали, что не слышали меня с моими жрецами, а сами знаете о моем тогдашнем нежелании давать сан.       — Я — предатель?!       — Да! — крикнул Шума. В юноше горела обида и злость. И он ничуть не боялся Ахримана, хотя он и был в разы больше и опасней. — Никогда не смейте так говорить, за это вас могут казнить. Вы отступник! Вы клевещете на моих жрецов, вы не признаете Бога и Его решений! Ахриман, Мардук вас покарает! Если бы не Он, Вавилон бы был пустым местом, клоакой, тут бы не было счастливых людей, как сейчас!..       — Ты видишь только то, что тебе позволяют твои жрецы, — хмыкнул Ахриман. — А люди чуть дальше богатых кварталов дохнут как мухи от болезни, голода! И ты с этим ничего не можешь сделать! Или то не Вавилон? Они не вавилоняне? Как избирательно! И я признаю Мардука, но не этого бога в тебе или хотя бы его тень. Ты — это ты, Шума. Я это осознаю. Потому что с твоим Мардуком я бы не хотел так сделать.       Ахриман шагнул к юноше и вновь схватил его за плечи. Он видел маленькое колечко в его губе. Мужчина так много думал, удобно ли её носить, какова она на вкус. Каковы на вкус сами губы юноши. Как прекрасен с ней Шума. Он нагнулся и почти коснулся его губ своими, как получил кулаком по лицу. Ахриман, оскорбленный и взбешенный, отступил, прижав руку к щеке. Жрец тяжело дышал от злости и возмущения, все еще не разжимая кулак.       Ох, это обидно. И больно, как осознал Ахриман. Не только щеке, но и сердцу.       — Вы и правда безумец! Делать со мной такое, грязный и развращенный!..       — Конечно, грязный. — Прошипел мужчина и ядовито сказал: — Я же не Лублут. Не могу так делать. А этому ишаку можно, сам Мардук разрешил, да? Куда там мне, зверюге и Ахриману.       В комнате воцарилось молчание. Можно было услышать звуки чьего-то далекого музыкального инструмента. Но Шума нарушил тишину негромким, надломленным голосом.       — Вон. Вон отсюда! Если вы сюда еще раз явитесь, хотя бы будете рядом с храмом ближе чем на тысячу шагов — я расскажу о ваших словах. И прикажу казнить. Не хочу вас больше видеть, Ахриман. Никогда в жизни, предатель и богохульник.       Не чувствуя ног, мужчина молча подошел к тому месту, откуда зашел в комнату. Он даже не повернулся уходя.       На пустых улицах Вавилона Ахриман пялился себе под ноги. Он никогда не хотел обижать Шуму. Мужчина знал, что прав, но ощущал себя ужасно. Реакция юноши убивала его.       В груди что-то сильно сдавливало.       Воздух Вавилона душил его.

***

      Ахриман бездумно смотрел в пол. У его ног лежал меч, кинжал, копьё и даже ножик — всё его оружие было перед ним. Раньше ему казалось, что всё это приросло к нему. Стало неотъемлемой частью. Но он не брал ничего в руки уже несколько дней. С тех самых пор, как пришел в лагерь после ссоры с Шумой. Он обижал многих: мужчин, женщин, детей, ему на самом деле было всё равно, кто перед ним. И мужчине было плевать, какую злобу таят в своих сердцах обиженные им люди. Не всё ли равно? Но стоило вспомнить лицо Шумы, его голос, слова — становилось невыносимо тяжко. И угнетало больше всего то, что он не лгал, хотел помочь, а вышло всё совсем иначе.       Наверное, злоба и пылкость, с которыми он выплеснул всё на юношу, сыграли свою роль. Ахриман бессчетное количество раз прокручивал в голове события того вечера. Отбрось он все чувства, всё было бы по-другому? Хотя, с горечью осознавал мужчина, он бы не смог сдержаться. Пожалуй, это было выше его сил. Даже сейчас, вспоминая поступок Лублута, странное поведение Шумы и его поганых приближенных жрецов, Ахриман начинал злиться. И успокоиться никак не мог. Мужчина пытался, несмотря на запрет Шумы, хотя бы стать часовым у главного храма, но капитан его остановил.       — Не знаю, мальчик, что ты натворил, но мне запретили ставить тебя там. И вокруг храма вообще. — Хмыкнул командир. — Не думал, что скажут это, но можешь ничего не делать. Я потом придумаю, чем тебя занять.       Безделье и собственные чувства, воспоминания и мысли загоняли в угол. Ахриман только и думал, как узнать хоть что-то о Шуме. И вдруг ему на глаза попался мальчишка Абрэм. Ахриман поймал его и сказал, дабы он попросился стать часовым у храма и внимательно следил за всеми, кто выходит оттуда. Абрэм согласился и каждый день докладывал мужчине. Правда, ничего интересного он не услышал от мальчишки.       Но в одну из мучительных ночей юный перс прибежал к Ахриману и рассказал, что из храма вышел жрец в белом плаще. Он шел осторожно, украдкой, словно опасаясь и прячась. И Абрэм сказал, что видел лицо жреца, когда у него от ветра слетел капюшон — совсем юный парень. И главное: с синими глазами.       Словно молния в голове пронеслось воспоминание: Ахриман в порыве чувств сказал Шуме, что в трущобах, дальше квартала аристократов, люди умирают.       — А куда он пошел, ты не заметил?       — Ну, — задумался Абрэм и неуверенно ответил: — Я не уверен, но вроде в сторону опасных улиц. Там, где болезнь бушует. Но!..       Ахриман так и не дослушал мальчишку. Оттолкнув Абрэма, он бросился прочь из лагеря.       «Глупый ребёнок!» — в отчаяние подумал Ахриман. Слишком добрый, слишком совестливый…       Нет, мужчина не позволит, дабы Шума заболел.       Только через его труп.