Вечный город

      Ахриман медленно стянул с себя насквозь промокший плащ.       Лучше бы его вообще не надевал — и так продрог до костей. Мужчина выжал уже больше похожий на обычную половую тряпку плащ, который ему когда-то с большим трудом удалось получить, и бросил его на пол палатки. Он надеялся докинуть его до разожжённого персами костра, но ничего из этого не вышло. Правда, Ахриман этого даже не заметил.       — Твою мать, зверюга! — выругался сидевший у костра перс. Он с презрением глянул на плащ мужчины. — Ты чего вещами разбрасываешься? Никто за тебя твою тряпку сушить и складывать не будет!       Ахриман через плечо с безразличием глянул на воина, его недовольное лицо. И, молча отвернувшись, пошел к своей кровати. Плевать ему на этот плащ и на всё остальное. Изумленный такой наглостью, перс начал возмущаться, но крик его быстро прекратился — товарищ убедил его замолчать. Ахриман сел на свое жесткое ложе. Он бездумно смотрел в пол, слушая, как тяжелые капли дождя с глухим звуком бьются о палатку. В голове не было ни единой мысли — только жуткая пустота.       Дни мешались между собой, и мужчина уже с трудом мог сказать, сколько прошло с того рокового события. Он даже не пытался оправдаться, успокоиться и выбраться из той пучины гнева, ненависти и отвращения к себе, ослабить давившее несносным грузом чувство вины. Не пытался, потому что это было бы нечестно по отношению к Шуме. Он заслужил и не такие терзания за свой необдуманный и чудовищный поступок.       Часто в его голове звучали слова юноши: «Вы мой защитник!». Какая же это ложь оказалась и для Шумы, и для самого Ахримана.       Много раз Ахриман вспоминал, что он натворил. Ни минуты не приходило без того, дабы мужчина в очередной раз не вспомнил о заплаканном лице юноши, о его мольбах прекратить, болезненных вскриках и всхлипах, о том, как жрец потом даже звука не произнес, когда он нес его в храм. Пришлось ослушаться, хотя это было ничто по сравнению с тем, что он наделал. Ахриман воспользовался тайным ходом — что-то ему подсказывало, что через главный лучше не идти. Комната Шумы была пуста и темна. Мужчина положил неподвижного юношу на кровать и осторожно снял с него то, что осталось от красивой одежды — жалкие ошметки полетели на пол. Мучаясь от давившего груза вины и ужаса, Ахриман старательно вымыл юношу. Не сделай он этого, жрец бы еще страдал и от болей в животе, а причинять еще большие неприятности Шуме не хотелось. И так опорочил несчастного юношу. Испортил ему жизнь.       И одновременно же поставил крест на своей. Правда, это Ахримана не волновало.       Мужчина даже ждал, когда же за ним придут и начнут пытать. Ведь его проступок — едва ли не самый серьезный. Но никого не было. Его даже не трогал капитан. О нем словно разом все забыли.       — Ахриман…       А нет, не все. Ахриман поднял голову и встретился взглядом с юным персом Абрэмом. Мальчишка прилип к нему и всё время держался рядом, даже гордо пропускал мимо ушей шуточки воинов. Раньше бы мужчина раздражался, но сейчас перс был полезен. Через него Ахриман узнавал хоть какие-то крохи информации из храма, где Абрэм теперь регулярно стоял даже в свободное время. Хотя мужчина его об этом даже не просил.       — Что-то новое скажешь? — спросил Ахриман. Но уже по расстроенному лицу перса он понял, какой ответ следует ожидать. Страх за самочувствие Шумы, за его состояние, пожирал изнутри. Впрочем, как может себя чувствовать изнасилованный врагом юноша, причем такой, как жрец? Ответ слишком очевидный.       Ахриман порылся в кармане и извлек маленький мешочек. Он тщательно прятал его, дабы тот не намок — из-за этих трав мужчина очень долго ходил по рынку и улицам Вавилона, находил приезжих торговцев. Ему пришлось серьезно напрячься, дабы вспомнить состав обезболивающего настоя, который ему не раз давали и он здорово помогал.       Ахриман жестом подозвал Абрэма ближе и протянул ему мешочек.       — Держи. У меня будет к тебе еще одно задание.       Мальчишка украдкой осмотрелся, — никто на них не смотрел, персы переговаривались и над чем-то смеялись, — и сжал в кулаке мешочек. Он подошел еще ближе, что было только лучше. Ахриман некоторое время сомневался, стоит ли говорить Абрэму про черный вход, но все-таки решился. Сам мужчина к храму теперь приблизиться не мог, — иной раз в его сторону смотреть не позволял себе. Закончив рассказывать про тайный вход, Ахриман заговорил еще тише:       — Отдашь это только в руки юноше, которого видел уходящим из храма ночью. Синеглазого. Помнишь? — Абрэм кивнул. — Скажи, что это поможет ему. И… — Ахриман хотел было сказать, дабы мальчик передал Шуме, что он очень жалеет о произошедшем, но вовремя остановился, — боги, как же это жалко и жестоко звучало бы для юноши! Как насмешка и издевательство. Поймав выжидающий взгляд юного перса, мужчина покачал головой и махнул рукой. — Иди. Иди…       Ахриман хмуро посмотрел вслед убегающему парнишке и улегся на кровать, закрыв глаза.       Боль и отвращение не отпускало его даже во сне. Справедливо.

***

      Шум дождя, его запах, смешиваясь с запахом благовоний и масел, пробуждал далекие воспоминания… Будто наяву звучал твердый сильный голос, дающий наставления или рассказывающий легенды и мифы о чудных зверях, мягкие и ухоженные руки, старость до которых, казалось, не добралась, гладящие по голове. Сиин.       Стук в дверь вырвал Шуму из состояния болезненной дремы, в которой он проводил долгие часы уже несколько дней. Вместе со сном улетучился и дух Сиина, не успел юноша и насладиться призрачным чувством защищенности и уюта.       — Мардук-шум-иш-кун! Верховный жрец! — настойчиво звал Лаббат. Каждый день он приходил к нему и стучался в дверь. Но последние дни эта традиция стала вызывать недовольство. — Нам следует обсудить кое-что.       — Не сейчас. — Слегка приподнявшись, бросил Шума. Даже от этого легкого движения всё тело пронзила боль. На глаза тут же набежали слезы.       — Но!.. — попытался возразить Лаббат, но юноша довольно резко его прервал.       — Никаких «но»! Уходи! — воскликнул юноша. Он сам испугался своего голоса: громкого, полного отчаяния и боли. Ему пришлось приложить большие усилия, дабы придать ему былую твердость и величественность, достойную верховного жреца, Мардука. — Я занят. И не следует меня отвлекать, если не хочешь испытать кару Божью.       Несколько секунд за дверью стояла гробовая тишина, а затем послышалось едкое «извините» и быстро удаляющиеся шаги. Шума даже не обратил внимание на тон Лаббата и лишь вновь рухнул на кровать.       Взгляд его всё время устремлялся на то место, откуда когда-то вышел Ахриман. Юноша сжал руки в кулаки и шмыгнул носом. За эти дни он, казалось, выплакал все слезы и ничего не осталось — лишь тупая, мучающая и тело, и душу, боль. Он не умел долго злиться. Но, видимо, ничего не вечно… Стоило только вспомнить дерзкие речи Ахримана, его хмурое лицо, полный отвращения и недоверия взгляд при упоминании его приближенных, господина Набу-аххе-буллита, как юноша начинал злиться с новой силой. А еще его издевки над миссией Шумы, его сущностью...       У юноши разрывалось сердце. Он не мог понять, как Ахриман смел говорить столь ужасные слова, а еще хуже — сотворить с ним такое! У Шумы болело всё тело, и он долго не мог прийти в себя. Он практически ничего не помнил, кроме кошмарной боли. Также юноша плохо помнил, как попал в свои покои, — лишь обрывками летали воспоминания о чьих-то крепких руках, осторожных прикосновениях, подавленном голосе. Ясное дело, всё это был Ахриман. Едва придя в себя, юноша, потрясенный и убитый, хотел приказать казнить мужчину, но… не мог.       Шума косо взглянул на полочку с фигурками. Подарок Ахримана. Когда этот грубый вояка посмел сказать ему, что он «игрушка в руках Лублута», юноша со злости хотел попросту выкинуть фигурки, как и того льва ранее (хотя он этого до сих пор не смог вспомнить). Но стоило ему подойти, как вся уверенность куда-то девалась. Рука не поднималась и Шума, кусая губы, едва сдерживая слезы, отворачивался от них. Даже сейчас, лишь смотря на них, юноша боролся между желанием убрать их с глаз долой и стремлением вновь коснуться, внимательно осмотреть. На самом деле он до сих пор не мог понять, почему по воле Мардука фигурка оказалось выкинутой. Но ему ли разбираться в воле Бога? Пусть и было это странно.       Ахриман. Он вновь и вновь возникал в мыслях Шумы, теперь даже чаще. Юноша с первой встречи запомнил этого неказистого мужчину, — слишком высокого и крепкого, со шрамами на лице, руках, с заточенными передними зубами, словно кто-то пытался сделать из него зверя. Иногда к жрецу приходила мысль, что они чем-то похожи: Ахриман явно не был персом, а он — не чистокровным вавилонянином, но оба жили среди них. Шума всякий раз отдергивал себя: нет, он другой. Просто другой. Так ему всегда твердил Сиин.       Вот бы Сиин был здесь!..       Он бы смог одним лишь своим присутствием освободить его от назойливых мыслей и новых, столь пугающих и, как он знал с детства, запретных чувств. Шума непозволительно часто вспоминал, как Ахриман брал его за руку и целовал, внимательно смотрел на него каким-то странным взглядом, искренним голосом говорил приятные слова, — лишь от этих мыслей юноша чувствовал смущение и дрожь по телу. И не помогало ничего: ни попытки отвлечься, ни работа. Даже после оскорбительных слов воин не желал исчезать из головы Шумы.       Какой же стыд он испытывал, вознося молитвы Мардуку, когда у самого в голове не Бог, а воин!       Но теперь за всем тем пугающим, но все равно приятным своей необычностью и запретностью, тянулось что-то более жуткое, чем обидные, но все же слова. Боль, страх и отвращение, — словно по чьей-то указке они вспыхивали с новой ужасной силой. Шума вновь ощущал, как сильные руки, до этого осторожные с ним, сжимали бедра… И боль, боль…       О, Мардук! Это было невыносимо. Никто не спас его, не пришел на помощь. Ахриман не остановился, как его ни умолял жрец. Такое вероломство… Шума прислушался к себе, в который раз за эти дни. О, да, он злился на Ахримана. Он не понимал его. Он был обижен. Но… Жрец осознавал, что жгучей ненависти, толкающей на месть за осквернение и насилие, в нем почему-то не было. Шума не в состоянии возненавидеть Ахримана так, как следовало бы его ненавидеть. И потому приказать казнить мужчину или хоть кому-то рассказать о нем юноша не мог. Только подумав, как Ахримана станут пытать на виду у всех или за столь тяжкий проступок применят скафизм, Шуме становилось плохо.       Он не сразу понял, что кто-то пытается проникнуть к нему в комнату потайным путем, о котором сам Шума до прихода Ахримана знать не знал. Лишь отчетливо услышав чье-то тяжелое дыхание и пыхтение, он осознал, что теперь в комнате не один. Юноша сразу же напрягся: неужели Ахриман посмел вернуться? Он осторожно поднялся с кровати, терпя боль, и осторожно опустил ноги на мягкий персидский ковер. Но вставать ему не пришлось, — смотря большими глазами на фрески на стенах и на всё убранство комнаты жреца, перед ним показался юный перс. Неужели и такие молодые участвуют в битвах?       — Кто вы? — привлек к себе внимание Шума. На самом деле он немного злился: неужто теперь всякий может проникнуть к нему в покои? — И зачем явились сюда таким подлым и грязным путем?       Перс вздрогнул и развернулся лицом к юноше. Он тут же отвесил глубокий поклон, капая мокрыми волосами и одеждой прямо на несчастный ковер. Персидский трепет и уважение к старшим по положению отличал эту нацию от всех. Сиин говорил, что греки и македонцы не имеют такого обычая.       — Я прошу прощения за вторжение! Я сюда пришел по просьбе! — не разгибаясь, протараторил парнишка. Кулаки его были нервно сжаты. Шума даже почувствовал себя виноватым — так напугал человека. Он даже хотел было извиниться и смягчиться, как перс своими словами отбил всякое желание говорить вообще: — Меня попросил Ахриман.       Шума застыл без движения. Значит, прислал проверить? Неужели мужчина беспокоится? В какой-то миг юноша подумал, что Ахриман мог и сам прийти, но вспомнил — он запретил воину даже приближаться к храму. Да и видеть этого мужлана ему совершенно не хотелось.       Больно любопытный и задумчивый взгляд подосланного парнишки насторожил Шуму.       — Прошу прощения за дерзость, но вы случайно не…       — Просил прийти? — резко оборвал перса юноша. Он не позволил бы ему договорить. На самом деле Ахриман сглупил, подсылая кого-то. Мужчина хочет получить ненужные вопросы и подозрения?       — Нет. Сейчас! — воскликнул парнишка, словно забыл о своем вопросе. Он стянул со своего плеча сумку и активно начал там рыться. Перс чуть ли не выворачивал всё содержимое, быстро пытаясь найти что-то. Наконец-то лицо его просияло и он, опустив голову, протянул Шуме какой-то мешочек.       — Что это такое? — с подозрением взяв его из рук парнишки, спросил жрец. Он чувствовал сильный запах трав, а под пальцами ощущал как крошатся сухие листья.       — Я не знаю. Но Ахриман сказал, что это вам поможет, — пожал плечами перс и вдруг осторожно предположил: — Может, травы для настоя. У вас что-то болит? Шума растеряно опустил взгляд на мешочек. Эта странная забота Ахримана… Юноша не мог понять, что творится в голове этого мужчины. К горлу подкатил ком.       — Благодарю. — Сипло сказал жрец и сжал мешочек в руке. — Ступай.       Шума даже не услышал и не заметил, как ушел парнишка. Он развязал шнурок и принюхался: запах был приятным. Почему-то в его голове даже не возникла мысль, что тут могут быть ядовитые травы. Всё еще чувствуя слабость в ногах, Шума встал и подошел к низкому столику, инкрустированному опалом — подарок из Эфиопии. В кубке все еще была свежая вода и юноша высыпал травы туда.       Так гадко на душе ему не было со времен известия о смерти Сиина. А ведь ему не дозволили даже увидеть тело любимого жреца, которого Шума в детстве частенько называл отцом.       Юноша долго простоял перед столиком, неотрывно смотря на дождь, крыши домов. Иногда он ловил себя на мысли, что хотел бы взглянуть на земли, что простирались дальше Вавилона: греческие полисы, Египет, бывшее царство Крёза, Мидию, Джанапад и многие другие государства, манящие своим ореолом загадочности юношеский разум. Многие территории принадлежали ненасытным персам, но ведь люди не меняются по приказу Великого царя так просто.       Вспомнив о настое, Шума взял кубок. Достаточно. Он осторожно сделал один глоток. Не ощутив на языке ничего, кроме горьковатого привкуса, жрец маленькими глотками выпил всё до последней капли. Юноша не спеша подошел к клепсидре* в углу. Что ж, у него есть еще время. Нельзя долго отлынивать от своих священных обязанностей несмотря ни на что. Всё еще ощущая слабость и боль, Шума вернулся в кровать и, сам того не заметив, погрузился в дрему.       И вновь его разбудил кто-то снаружи, только теперь громкими шагами. Надо сказать, весьма вовремя. Уже проснувшись, Шума понял, что боль покинула тело. Замечательно. Но не успел юноша подняться, как услышал знакомый голос.       — Мардук-шум-иш-кун! — Снова Лаббат. Парень надоел своей неуместной настойчивостью. — Извиняюсь за дерзость, но я принес вам подогретое вино с пряностями. В такую погоду, осмелюсь предположить, это будет весьма полезно. Я войду?       — Ладно, заходи, — позволил жрец. Действительно было бы неплохо выпить что-то сладкое и теплое — легкое недомогание в период дождей, которое временами преследовало юношу, могло помешать ему. Да и ушедшая боль немного подняла настроение.       Лаббат тут же открыл дверь и проник в комнату. Кубок в его руках оказался довольно большим. Больше, чем обычно. Приближенный поставил его на столик и, повернувшись к Шуме, улыбнулся.       — Обязательно выпейте, не забудьте, — вкрадчиво проговорил Лаббат, не переставая улыбаться. — Вы так грустны в последнее время. Я скажу для ободрения: там даже пряности, что любит сам Мардук, помните?       Верховный жрец кивнул. Сиин ему с самого раннего детства, которое только помнил Шума, говорил про особенные пряности, угодные самому Богу. Старый жрец давал их ему и Шума всегда затем просыпался через день или больше и узнавал, что его разум и тело были полностью отданы силе Мардука и он вещал через него свою волю. Хотя так бывало не всегда.       — Вы помните, завтра встреча с придворными царя?       — Неужели? — удивился юноша. Он в упор не помнил такого.       — Да. Неужто забыли? — глаза Лаббата округлились, но через несколько секунд он вновь мягко улыбнулся. — Всё-то дождь на вас дурно влияет. И усталость.       — Пожалуй… — протянул Шума. После всего, что случилось, он и правда мог забыть. Голова была забита совершенно другим, к большому сожалению. — Спасибо, что напомнил.       — Пустяк, — отмахнулся парень и, слегка опустив голову, удалился.       Шума поспешил встать. Клепсидра показывала, что пора идти. Надев все самое дорогое и красивое, — перед ликом Мардука и с просьбой простить его надо достойно выглядеть, — Шума уже собрался идти в Нухар**, как заметил оставленные на столике браслеты. Юноша поспешно их схватил и ненароком задел рукой кубок. Тот полетел вниз и всё вино разлилось по мраморному полу. Благо, не на ковер.       — Растяпа… — пробормотал Шума, поставив кубок на столик обратно.       Выглянув из комнаты, жрец застал слоняющегося без дела мальчика. Подозвав его, юноша попросил вытереть пол, а сам поспешил в Нухар.       Он, как и многие, испытывал трепет и мог лишь смиренно опустить голову в едва ли не главном месте Эсагилы***, перед статуей Мардука. Шума в гробовой тишине Нухара слышал свои шаги. Перед самым пьедесталом юноша стал на колени и вдохнул полной грудью, да так, что чуть не закашлялся — тяжелый запах благовоний и ароматических масел заполнил каждую клеточку его тела. Собственная реакция слегка напугала Шуму. Кашель от таких запахов — дурной знак. Жрец поднял голову, пытаясь заглянуть в глаза огромной статуи.       И тут же на него обрушилась волна стыда. Как же он низко пал! Что он позволил сделать с телом, которое выбрал сам Мардук!       Шума никогда не читал молитву настолько проникновенно. Он молился за всё и всех: за благо Вавилона, людей, просил изгнать жуткую болезнь из города, которая съедала несчастный народ живьем подобно хищному зверю. Но больше всего умолял простить его — он сжимал руки в кулаки, до крови впиваясь ногтями и ломая их. Простить за то, что не сумел сберечь себя и, по сути, позволил. И простить за то, что…       — Я не могу его ненавидеть как следует! — чуть было не закричал юноша. Он качал головой, не опуская свой взгляд с Мардука. — Не могу наказать его. Я не хочу его казни — мне кажется, что тогда я сам умру! Почему? Ты, значит, тоже не хочешь его смерти, раз и я не хочу? Но ведь это осквернение… Я запутался. О, Мардук... — не в силах больше смотреть в глаза бога, жрец опустил голову. — Прости. Прости. Прости.       Вдруг Шума ощутил железистый привкус на языке. Из носа что-то текло. Прижав палец к нему, юноша обнаружил кровь. Дурной знак.       — О, боги…       Кровь его капала по капле прямо на пьедестал, близ ноги Мардука. Шума в отчаяние стал вытирать ее с лица и пьедестала, но она не останавливалась.       — Я тебя не понимаю. — В ужасе прошептал жрец, вновь поднимая взор на Мардука. — Я не понимаю!       Знак и желание бога стали совершенно неясны.