Вечный город

      — Ты бы ещё пришел, когда у тебя глаз вытек! — поцокал языком лекарь.       Старый грек, которого, как он говорил сам, «нелегкой занесло с Коса* в Персию и на войну» тщательно вымыл руки в стоящей рядом на столе деревянной миске. Почесав бороду, он покачал головой.       — И что прикажешь с тобой делать?       Ахриман пожал плечами: откуда же он знал, что делать? Да и, впрочем, ему было совершенно плевать. Он бы сам ни за что не пришел в шатер лекаря, если бы его не достал Абрэм — мальчишку почему-то сильно обеспокоил глаз Ахримана, в который случайно ткнул Шума. Мужчина просто не обращал внимания на боль и на то, что этим глазом ему стало плохо видно, ведь его мысли занимало лишь одно: чувство вины.       — У вас глаз сильно воспален, — однажды все-таки обратил внимание Абрэм.       И так он делал много раз на день, пока Ахриману просто не надоело слушать мальчишку. Да и капитан, мельком заметив, стал интересоваться, как бы это странно не было. Потому мужчине пришлось, пусть и нехотя, но идти к лекарю. Но тот, судя по всему, не знал, что делать с Ахриманом.       — Может, удалить вообще?.. — куда-то в пространство задумчиво проговорил врачеватель. — Ты меня слушаешь?       — Нет. — Честно признался Ахриман.       Грек выругался и отошел к другому столику с множеством трав и емкостей. Он долго возился и болезненно шикал, опуская пальцы в емкость, — видимо, там была горячая вода.       — Я тебе кое-что закапаю в глаз, — сказал лекарь, бросая в воду какие-то травы и размешивая их. — Если не поможет, то придется от него избавиться, если не хочешь умереть.       Ахриман промолчал. Теперь ему казалось, что смерть — неплохая для него перспектива. Какая же это слабость и трусость… Но у мужчины, как не стыдно признавать, и бороться не было сил. Тем более он не видел в этом необходимости — это была бы своеобразная кара.       Он так был погружен в свои мысли, что практически ничего не ощутил, когда лекарь откинул его голову и, крепко держа пострадавший глаз Ахримана открытым, что-то закапал. После краткого «Иди», мужчина поднялся на ноги и вышел из шатра.       Наконец-то закончился ливень.       Ахриман бездумно осмотрелся вокруг, — ему совершенно нечего было делать, особенно сейчас, в вечернее время. Вчера его разбудил Абрэм, который сидел рядом и неотрывно смотрел на него.       — Ну что? — без всяких сантиментов спросил мужчина, даже не привстав.       — Я отдал, — коротко сказал перс. Он недолго промолчал и сказал: — Тот парень выглядит слегка больным и удрученным. – От этих слов Ахриману даже поплохело. Впрочем, чего он мог ожидать? Очевидно, что юноше, мягко говоря, плохо: и телу, и его несчастной чистой душе. Вдруг тихие слова Абрэма впервые приятно поразили Ахримана: — Я не буду ничего спрашивать и лезть.       Перс даже слабо и ободряюще улыбнулся. На какой-то миг в душу мужчины закралось подозрение и недоверие: не мог человек быть таким понимающим и добрым. За исключением Шумы… Только юноша мог быть таким — чистым и искренним. Ахримана вновь одолело уныние и злость.       — Обещаю! — быстро и испуганно проговорил Абрэм и прижал руки к сердцу. Ахриман ухмыльнулся: видимо, на лице его что-то отразилось, и перс не так понял. — Клянусь Ахура-Маздой!       Сильная клятва. Пусть мужчина и не мог полностью довериться мальчишке, но слова Абрэм произнес довольно серьезные и даже опасные. Что ж, тогда это будет на его совести. Ахриман цепким взглядом осмотрел перса, — тот даже не шелохнулся, — и молча кивнул, будто говоря, что верит ему.       Возвращаться обратно в свою палатку Ахриману категорически не хотелось, ведь там на него нападала еще большая безысходность. Даже не подумав известить капитана — почему-то эта мысль даже не проскочила в его голове, хотя знал, что за это бывает, — мужчина поспешил убраться подальше. Он не думал, куда идти. Ахриман замечал, как от него шарахались прохожие. Наверняка выглядел он еще хуже и устрашающе, чем обычно. Впервые ему захотелось скрыться подальше от всех. На миг у него появилась мысль, что он стал сам не свой. Стал тем, кого презирал и не любил раньше, — человеком, которым полностью овладели чувства и подчинили себе. Как же это отвратительно!..       Бывало, что таких он убивал.       Внезапно рука Ахримана сама легла на то место, где у него обычно была перевязь с мечом, но он ощутил лишь небольшие ножны от клинка. А чем он лучше тех, кого лишал жизни за такую слабость характера и души? Мужчина решительно свернул с дороги и ушел подальше от домов. Оставшись буквально один на один со своими мыслями, он опустился на землю. Отточенным движением он снял ножны и достал клинок. Скольких он лишил жизни им… Сложно было бы сосчитать, умей даже Ахриман это делать.       Мужчина осклабился, — будет заключающим в этой цепочке. Он ничуть не жалел о пролитой крови и посланных им душах людей то ли в бехешт**, то ли в дозах*** — куда кого собственная жизнь привела. Где-то он даже гордился руками, что направляли оружие в сердца врагов. Глазами, что смотрели на цель. Характером, позволившим убить. Теперь он это всё страстно ненавидел всем своим черным кровоточащим сердцем.       Он знал, куда надо целиться, дабы причинить больше страданий. Хотя его предсмертные боли не пойдут в сравнение с теми мучениями, что чувствовал Шума, утратив самое ценное для него из-за похоти мужчины. Но это малейшее, что мог сделать Ахриман.       Приставив кинжал к животу, — перед глазами не было ничего, кроме перекошенного от боли и страданий прекрасного лица, полных отчаяния и слез синих очей, — мужчина вздохнул и замахнулся. Как вдруг воздух прорвал оглушительный и продолжительный рев горна. Ахриману еще не доводилось слышать подобного.       Мужчина застыл с кинжалом в руке. Куда-то делась вся его решимость и уже теперь, будто очнувшись от какого-то наваждения, Ахриман выронил оружие. Что же он собрался делать?! Поступить, как слабак, просто убежав от ответственности и наказания? Смерть вряд ли будет хорошей карой, — скорее, освобождением.       То ли он раньше не прислушивался, то ли люди вышли на звук горна, но Ахриман стал отчетливо слышать голоса. Мужчина быстро спрятал кинжал и поднялся с земли. Он смог разобрать лишь некоторые слова, но они ему уже ужасно не понравились: «казни», «верховный жрец», «великий царь», «приказал». Собственная фантазия подкидывала очень страшные и пугающие комбинации из них, — дошло даже до того, что Ахриману в голову пришла ужасающая мысль: великий царь приказал казнить верховного жреца. Его охватила дрожь. Нет, быть такого не может. Ахриман кинулся за парочкой вавилонян, говорящих что-то о казни. И сам не заметил, как вышел слишком близко к храму. Ему хотелось идти дальше, но ноги будто погрузились вглубь земли, — нет, он не мог подойти столь близко.       — Верховный жрец прибыл, — негромко проговорил кто-то, быстро пройдя мимо Ахримана.       От этих слов мужчину словно тряхнуло. О, да, он обещал Шуме, что не явится к храму, клялся самому себе, что не позволит себе более даже смотреть на юношу. Но лишь мысль, что он сможет увидеть, пусть и издалека, жреца, ломала все обещания и клятвы.       Пусть он и будет клятвопреступником, но соблазн и желание побеждали. Как у зверя.       На высоком помосте стоял целый ряд столбов, а рядом с ними, на коленях, люди, — Ахриман никак не мог разглядеть их лица. Но долго его взгляд на них не остановился, ведь он заметил поднимающуюся по боковым ступеням зиккурата до боли знакомую фигуру.       Смотря, как с каждым уверенным и по истине царским шагом Шума поднимается всё выше и выше, грудь Ахримана сжимало все сильнее и сильнее. У мужчины разрывалось сознание: одна часть ему твердила «Отвернись, не смей смотреть!», а другая не могла отвести взгляд. Несмотря ни на что, Шума держался величественно. Иначе юноша не мог. От такого невольно перехватывало дыхание, но Ахриману одновременно с этим становилось дурно, — и он еще посмел тронуть этот оплот чистоты.       Вдруг народ, собравшийся глянуть на казнь, начал кричать: они пришли сюда ради зрелища конца… преступников? Оторвавшись от жреца, Ахриман посмотрел на приговоренных — те как раз, как и мужчина до этого, подняли глаза на Шуму. Даже со своим почти не работающим глазом он уловил на их лицах отчаяние и мольбу. Ахриман много раз видел предателей, преступников, которым вот-вот должны оборвать жизнь, их лица и чувства, — те, которых собрались убивать сейчас, не были на них похожи.       Наконец Шума дошел до вершины первой лестницы и развернулся к народу и якобы виновным. С такого расстояния мужчина не мог видеть лица юноши, но что-то ему подсказывало: жрец, мягко говоря, поражен.       — О, народ Вавилона! — громогласно заявил глашатай. Все замолчали. — Эти люди: богохульники, развратники молодежи и предатели. Их вина была доказана перед царем и Богом. Именем Великого царя и Верховного Жреца граждане Вавилона: Кандалану, Ашшур-укин…       — Прекратить!       Этот громкий крик напомнил Ахриману гром. Гром среди ясного неба.       Шума уверенно отбился от своих приближенных и стал спешно спускаться вниз, к помосту. Идеальная прическа растрепалась на ветру, пыль со ступенек вздымалась и оседала на дорогих одеждах, портя и грязня концы нового белоснежного плаща, портила вычищенную мягкую обувь. Под роптание и изумленные возгласы народа, Шума ступил к приговоренным. Те подползли к юноше, — не слишком близко, но руки их могли достать до краев плаща. Охрана тут же кинулась их оттягивать, но жрец хлестко приказал стоять на месте. Они долго, надрывными голосами говорили, и лицо юноши постепенно становилось все удивленнее, растеряннее и…злее.       — Уведите их отсюда и верните в семьи и храмы, — внезапно объявил жрец.       Эти слова подняли целый шквал эмоций. И по большей части люди были изумлены, смущены и раздражены. Ох, не понравилось это мужчине. Но он недолго слушал народ, — теперь уже освобожденные от смертной казни люди разрыдались и вдруг каждый схватился за край плаща, кому не хватило, припал к обуви, и прижались губами к вещам юноши. Ахриман с болью смотрел на лицо Шумы, — тот, кто должен всегда сиять от счастья, выглядел крайне озабоченным, хотя на губах, когда он смотрел на помилованных бедняг, была мягкая и добрая, словно у матери, что обнимает и успокаивает своих детей, улыбка.       От этой улыбки сердце пронзила острая боль. Ему он так никогда более не улыбнется… Лишь силой воли Ахриман заставил себя сдвинуться с места и уйти подальше, — его вдруг стала одолевать мысль, что Шума заметит мужчину. А это непозволительно. Увидит, вновь станет переживать тот ужас… Нет. Ни за что.       Но образ Шумы не покидал голову Ахримана. В душе зародилось беспокойство: ему казалось, что все случившееся не предвещает ничего хорошего.

***

      — Я спрошу еще раз: кто дал право казнить людей без разбирательства, к тому же от моего имени и имени царя?       В пустом зале слышались только шаги Шумы и его голос, звучавший, казалось, в каждом уголке. Юноша никак не мог успокоить свои эмоции. В ушах его все еще звучали мольбы несчастных людей, которых чуть было не казнили просто ни за что. Несколько служителей его храма, с которыми он встречался иногда, жрецы других богов, чиновники, — эти люди по глубокому убеждению Шумы не могли являться предателями и богохульниками. Но даже если это и было так, почему никто не поставил его в известность? Зато приговор объявляли от его имени…       — Да что там от моего — это ведь то же, что и от имени Мардука! — не в силах удержать своего гнева, вслух уже закончил юноша. Того, кто так поступил, следует казнить за такую скверность! Вот где истинные богохульники! Остановившись на месте, Шума взглянул на Лаббата и Табия — только эти двое осмелились подойти к нему ближе, остальная небольшая свита топталась сзади них и все опустили глаза, натянув капюшоны. — Почему я ничего не знал?       Лаббат и Табий странно переглянулись, но юноша предпочел этого не заметить. Старый жрец что-то шепнул молодому, — Лаббат стал выглядеть еще растеряннее, чем до этого. Шума еще ранее заметил, что его приближенные были чем-то удивлены, а когда же он объявил о прекращении казни, стали выглядеть совсем пораженными.       — Мардук-шум-иш-кун, — растерянно проговорил Лаббат и подошел чуть ближе к юноше. Под длинными рукавами было заметно, как парень нервно перебирал пальцами. — Быть может, вчерашний кубок с вином был чересчур велик и на Вас напиток оказал слишком большое влияние. К тому же погода…       — Что? Ты хочешь сказать, что я способен упиться так, что память отказывает? — от такой наглости у Шумы перехватило дыхание. Юноша поверить не мог, что такое может случиться и те, кому он так доверяет, могут пытаться его оклеветать!       — Нет, нет! — отрицательно покачал головой Лаббат. — Просто всякое может быть и…       — Хватит! — прервал речь парня Шума. — Я не пил то вино, поэтому прекрати свои оскорбительные рассуждения, — после этих слов младший жрец быстро обернулся к Табию. Старик нахмурился. — В общем, не хочу более ничего слушать. Итак, а теперь предупреждаю, если вдруг вы все забыли: докладывать мне обо всем. Особенно теперь, обо всем, что касается казней, которые проводятся якобы с согласия Мардука.       Шума решительно развернулся и пошел прочь из зала, — за спиной его стояла гробовая тишина. Он не привык злиться и кричать, но что-то теперь все шло не так, как раньше. В какой-то миг его мир начал трещать, — Шума, хоть и не хотел признаваться себе, но он стал ощущать себя потерянным ребёнком, брошенным в совершенно чужой и опасный мир. Юноша вновь явился в Нухар и присел на колени перед статуей, закрыв глаза. Голова его была тяжелой и, казалось, что вот-вот он завалится набок.       Вдруг перед глазами всплыл образ Ахримана, в ушах прозвучали его слова: «Ты игрушка в руках своих змей Лаббата и Табия». Шума вздрогнул и распахнул глаза, подняв их к Мардуку. Почему именно сейчас, в таком месте и после произошедшего он вспоминает этого мужчину? Он лгал. Конечно, лгал. Этот человек способен полить грязью всех. Тряхнув головой, юноша стал шептать молитвы, но в голове неустанно звучали слова Ахримана…       «Я лишь хочу спасти…»       Шума напрягся всем телом. Он никак не мог перестать вспоминать его осторожные и удивительно мягкие прикосновения, спокойный голос…       «Я не желаю зла»       Но вместе с тем прорывались леденящие душу воспоминания о грубостях, звериной ярости и жестокости к его телу и к нему самому.       Он монстр. Да, чудовище, насланное злыми духами. С внимательными, вечно как-то прищуренными глазами, взгляд которых будил в Шуме просто бурю различных эмоций… И на какой-то миг, вспоминая их, он забывал о боли, о лжи.       «Я не желаю зла»       Но этот миг ему слишком дорого стоил… Ведь за блаженством идет боль. В носу вновь свербило от пыли в той подворотне, бедра начали болеть. Вдруг Шума подумал, что хотел бы взглянуть тогда в глаза Ахриману.       «Я не желаю зла»       Почему теперь ему захотелось в это верить?       — Уйди прочь из моей головы! — в отчаяние закричал юноша и, покачнувшись, рухнул на пол. Перед глазами все плыло, голова кружилась.       Шума уткнулся лбом в холодный пол. Боги, избавьте от этих мук!

***

      Ахриман с жалостью глянул в сторону палатки повара, — он со вчерашнего дня практически ничего не ел, и теперь ничего не вышло. Всучив ему копье и отведя куда-то в сторону, подальше от людей, капитан протянул ему несколько монет.       — Ко мне обратились кое-какие люди с интересной просьбой. Я бы с радостью поручил это дело кому-то другому, но могут сболтнуть лишнего, — неспешно проговорил капитан, — а ты молчаливый. Особенно теперь.       Последнюю фразу старый воин подкрепил странным взглядом, но спрашивать ничего не стал, — ему наверняка было не очень интересно слушать и знать причины такого настроения у Ахримана. Мужчина пожал плечами, забрал плату и выслушал свое задание. Он слегка удивился, что ему придется сопровождать какого-то заключенного до ворот, ведущих прочь из этого города. По словам капитана его там уже будут ждать. Что ж, ничего сложного. Но к чему такая секретность?       Правда, его немного смутил тот факт, что вновь придется приблизиться к храму. Но заходить туда он не собирался, да и встреча будет не у главного входа. Ахриман пришел как раз вовремя, — он уже видел закрытую со всех сторон повозку, запряженную в нее лошадь и раба. Подойдя ближе, он увидел шепчущихся неподалеку жрецов.       — Меня прислал капитан, — угрюмо бросил служителям храма мужчина и добавил: — Капитан персов.       Жрецы странно глянули на него. Ахриман прищурился, — из-за больного глаза он стал видеть довольно плохо и настой грека не помогал. Один из жрецов показался ему знакомым: он видел изрытое шрамами лицо. Лаббат. Подлый мальчишка, казалось, тоже узнал его и, натянув капюшон, быстро удалился. Ахриман проводил его подозрительным взглядом.       — Двигайтесь не сейчас, а через время, — деловито сказал мужчине второй жрец. — Потому что везти надо так, чтобы не сильно привлекать внимание, — как раз народ соберется смотреть казнь…       — Снова казнь? — даже не подумав, ляпнул Ахриман. Заметив, как поджал губы служитель Мардука, — а Мардука ли? — мужчина понял, что задал этот вопрос зря. Ничего не сказав, парень удалился.       Ожидание длилось для мужчины долго, — он успел несколько раз осмотреть повозку. В ней было маленькое окошко, но и то было наглухо закрыто. Ахриман прислушивался и смог уловить звук кандалов и цепей внутри; если бы не они, то мужчина бы подумал, что в повозке пусто. Странно это всё.       До него доносилось множество голосов, — народ уже начал подбираться к месту казни. На Ахримана накатило беспокойство и обида, ведь Шуму, кажется, вновь чем-то опоили, если он позволил провести казнь. Если бы юноша только его послушал!..       Как только раздались крики приветствия, мужчина спешно залез на козлы рядом с рабом-финикийцем и толчком под ребра заставил ударить по поводьям. Глашатай уже заговорил и про себя Ахриман отметил, что имена он называет совершено другие. Но больше его беспокоило другое: после глашатая заговорит верховный жрец. Ему не хотелось слушать голос Шумы столь близко, делать себе еще больнее… Но он забыл, как силен глас юноши. Ахриман вцепился в копье, словно это было его спасение, — так он мог унять дрожь.       — Эти люди повинны в том, что пытались провести казни без разбирательства и руководствуясь якобы поддержкой моей, отсюда и самого Мардука, — Шума говорил правильно: уверенно, с долей горести, ибо кто-то посмел такое сделать, с долей праведного гнева. — О, люди Вавилона, да станете вы свидетелями наказания за такой тяжкий проступок, как прикрытие своих злодеяний именем царя и Бога! — люди, хоть и кричали, но не так бурно и тише. Словно не одобряя, но и не желая этого сильно показывать. — Именем Мардука, я, Мардук-шум… — внезапно голос Шумы ослаб и надорвался.       Ахриман, не помня об осторожности и о задании, вскочил с повозки и рванул к месту казни. От того, что он смог разглядеть, его бросило в холодный пот — юношу всем скопом держали жрецы. Шума еле стоял на ногах и прижимал руку то ли к носу, то ли ко рту. Он несколько раз пытался стать ровно, но каждый раз обессилено падал на руки к своим жрецам.       — Боги, у него кровь носом пошла!..       — И обморок случился. Что же это такое?       — Дурной знак, не иначе. Мардук-шум-иш-кун хотел казнить не тех, невиновных! Вы заметили, он начал падать, не договорив и своего имени. Мардук с небес предостерег и оборвал речь своего сосуда!       Тем временем один из стражников взял на руки Шуму и унес прочь от шумящего народа. Ахриман тяжко сглотнул. Он хотел было побежать в храм, узнать, что с юношей, но что-то его остановило. Вряд ли его пустят, да и жрец вряд ли будет ему рад. Скрипя зубами Ахриман вернулся к повозке и грязно выругался. Но не успели они уехать чуть дальше, как мужчина услышал шум цепей и кандалов. А затем слабый старческий голос:       — Что с мальчиком?       Мужчина не ответил ему: слишком он был занят своими переживаниями. Народ недоволен. Дурное самочувствие Шумы они восприняли как плохой знак. Знак, что с юношей что-то не так. Ахриман подавил судорожный вздох, — он знал, что делают с неугодными народу и кому-то еще из верхушки правительства деятелями. А то, что Шума перешел дорожку и группе из высших каст он не сомневался. Ведь юноша как минимум сорвал казни наверняка «неудобных людей».       Когда повозка выехала на более тихие и безлюдные улицы, старик внутри вновь заговорил:       — Эй, так что с мальчиком? — не дождавшись ответа, заключенный вздохнул: — Не скажешь, значит, что случилось с Шумой… — после недолго молчания он вдруг сказал то, что привлекло внимание Ахримана: — Небось опять кровь носом пошла да головокружение с обмороком.       — Опять? — повторил за стариком мужчина. Неужели этот человек, скованный и спрятанный от всех и вся знаком с Шумой так близко, что знает о его недуге? Вряд ли рядовой человек мог знать о слабостях «идеального человека», «сосуда бога».       — Наконец-то заговорил! — весело проговорил старик и надрывно закашлял. Восстановив дыхание, он сказал: — О, да, у бедняги с детства такое: у него плохая кровь. Вот и страдает.       Да, что со здоровьем у юноши не все хорошо, Ахриман догадывался: его вечно холодные руки, бледность. Он даже, помнится, несколько раз чуть было не упал без чувств. Но в глазах народа недуг выглядел очень странно, — может ли тот, кому благоволит сам Бог, которого избрал сам Мардук, страдать от болезней?       — Скажи, ему сильно худо живется? — тоскливо спросил старик, шумя цепями.       — Почему ты у меня спрашиваешь?       — А у кого еще? Те, с кем я имел слабую связь, мне совершенно точно врут. Теперь же меня вывезут, и я о нем ничего не услышу. — В голосе странного заключенного не было ничего, кроме грусти и безысходности. Вдруг он задал странный вопрос, заставивший Ахримана несколько напрячься: — Мальчик тебе небезразличен?       — С чего ты взял? — мужчина даже обернулся к закрытому окошку повозки. Этот человек его даже не видел и общался только сейчас, — так откуда же он догадывается о чувствах Ахримана?       — Я полагаю, ты чертовски огромен, ведь так? Ты спрыгнул с повозки, когда у мальчика обморок случился, да так, что она аж покачнулась. А потом так грязно выругался. Или несостоявшаяся казнь тебя настолько расстроила? — Старый человек хмыкнул и вновь зашелся страшным кашлем. Не совсем совладав с голосом, хрипя, он добавил с насмешкой: — Я... ошибся?       Ахриман недовольно скривился: нет, он ничуть не ошибался. Заключенный не вызывал у него доверия, но почему-то тот факт, что он откуда-то так осведомлен о жизни Шумы, беспокоится за него, привлекал мужчину. Но узнавать хоть что-то о юноше после всего…       — Да замолчи ты там! — стукнув кулаком по окошку, рявкнул Ахриман.       Старик сипло посмеялся и на время затих. Но долго молчать он не собирался и вновь задал странный вопрос:       — Ты видел его глаза, а, громила?       Ахриман продолжал не отвечать. Но старику, казалось, и не нужны собеседники, — только слушатели.       — Синие, священный цвет, как у богов****. Спасибо его матушке, иберке*****. Удивительная женщина была. Амбициозная, но ленивая пустословка, хотя и красивая. Пыталась всех убедить, что родом из аристократов Тбтлада******. И у нее почти вышло, кстати. Далеко бы пошла. Стала бы верховной жрицей храма Мелиты, как женщина, родившая воплощение Мардука… Да только её же упертость и желание идти своим «правильным» путем и сгубило. Кстати, этим Шума на нее так похож.       — Он не такой! — разгневанно прошипел Ахриман.       — Такой. Только вот он уперт и непоколебим в своей доброте и идеалах. Такому, к сожалению, нет места в нашем мире. По нему пройдутся, используют, растопчут и забудут, — а он им будет смотреть вслед и по-отечески улыбаться, несмотря ни на что. Следовало бить его еще малышом и воспитывать жестким путем, но когда этот красивый ребёнок так светло улыбался, смеялся и сиял, то рука не поднималась. Его доброту не сломить ничем. Как и неумение видеть истинно дурное. Видано ли: из всех предложенных ему лучших жрецов, он выбрал для своего окружения забитого, жалкого евнуха и умирающего мальчишку, которого сам потом выходил. Они мне всегда не нравились, но… Даже не знаю, что это, столь мягкое и светлое сердце: дар или проклятье?       От этих слов у мужчины на какой-то миг дыхание сперло. Ох, как же он был прав, этот старик! Ахриман мог подтвердить каждое слово. И от этого становилось только страшнее и хуже… Ведь он по сути стал в один ряд, с теми, кто использовал Шуму. В один ряд с подлецами.       — А его мать уперта была в другом. Дура была, наглоталась настоя, дабы родить точно в спланированную и объявленную мною дату.       Мужчина не сразу понял последнюю фразу старика, но вдруг до него медленно стало доходить.       — Твою дату? — Ахриман нахмурился. — Не пойму, ты мне пытаешься намекнуть, что ты такой хороший астроном или признаешься, что сам придумал эту легенду о Шуме как о…       — Да! — горестно вздохнул старик. — Хотел удержать свою власть с его помощью, а в итоге мое же создание меня погубило.       Ахриман стиснул зубы, — теперь ему хотелось избить этого человека до смерти. Вот кто виновен во всех бедах Шумы. Теперь мужчина начал догадываться, кто же сидел в повозке, закованный и спрятанный от чужих глаз…       — Мне хочется тебя убить, — холодно бросил Ахриман.       — Убей.       Это одно-единственное слово прозвучало настолько уверенно, что мужчина невольно вспомнил Шуму, — юноша тоже умел говорить столь твердо.       — Зачем ты мне всё это рассказал?       — Потому что больше некому. Я хочу облегчить свой груз.       Повозка тем временем уже подъехала к воротам. За ними уж более не Вавилон. Финикиец протянул какую-то табличку стражникам и те сразу же открыли ворота. Даже воздух за ними казался совершенно иным, — не таким густым и тяжелым. Ахриман увидел впереди новую, более крепкую и такую же закрытую повозку и несколько египтян.       — Когда меня будут пересаживать в другую повозку — убей! — будто почувствовав, что они уже близко подъехали, быстро заговорил старик. — Ты не понимаешь: я больше не хочу, дабы это дитя губили! Они и так пытками узнали, как вводить его в то состояние, когда им управлять легче всего! И я уверен, что эти дурьи бошки дают ему большие дозы, — для него это просто убийственно! Пусть они и вывозят меня из Вавилона, но будут приезжать и доставать из меня все мои знания, продолжать медленно убивать и подчинять мальчика! Я больше так не могу!       Раб остановил повозку и старик затих. Египтяне быстро подошли и, переговариваясь между собой, открыли ее сзади. Дальше всё обрело ужасную четкость: люди вели к своей повозке дряхлого, измученного и искалеченного, закованного в кандалы и цепи, старого человека, — он обернулся к Ахриману и одними губами прошептал…       Мужчина сразу же, ничуть не задумываясь о своем решении, метнул копье прямо в старика. Тот и звука не издал, замертво свалившись на землю.       «Ради Шумы»       Теперь юноша вполне оправданно мог оплакивать смерть своего любимого бывшего верховного жреца Сиина.       — Всё лишь ради тебя.