Вечный город

      Ахриман почти не чувствовал своей руки. Впрочем, ему сейчас казалось, что чувствительности лишилось всё: руки, ноги. Только голова раскалывалась на две части. Мужчина попытался разглядеть на небе хотя бы одно облако, но наверху было как-то странно темно. Ахриман старался чуть шире раскрыть глаза, но попытка не увенчалась никаким успехом. Мало того, что поврежденный ранее глаз теперь и вовсе отказывался работать, так ещё и второй опух и заплыл.       Он совершенно не помнил, сколько времени прошло с последнего избиения. Это повторялось так часто, что Ахриман уже потерялся во времени. Мужчина хорошо помнил, как на него набросились египтяне, затем подтянулись персы и скрутили его. Ахриман даже не сопротивлялся, он лишь внимательно смотрел на бездыханное тело бывшего верховного жреца. Пока египтяне не опомнись, мужчина успел прикончить и раба-финикийца, — быть может, тот знал язык, а лишний свидетель разговора с Сиином показался Ахриману лишним. Даже когда его уводили назад, скрутив руки, в Вавилон, единственное, что несколько потревожило, так это оставшийся в груди раба кинжал. И копье.       Дальнейшее происходило словно в тумане: Ахримана притащили в лагерь, что-то долго рассказывали капитану. Единственное, что хорошо запомнил мужчина, так это взгляд старого воина, — полный искреннего недоумения. Он задал несколько вопросов и, выслушав ответы, поджал губы. А затем начался просто настоящий ад.       Его держали двое персов, еще двое били. Хотя под конец избиения эти двое казались ему едва ли не всей армией. Ахриман не сопротивлялся, даже когда боль была невыносима. Персы не разбирали, куда били: особенно страдал живот и голова. Иногда мужчина думал, что вот-вот скоро умрет, но когда казалось, всё, конец — его отпускали и грубо бросали на землю.       Ахриман не мог подняться на ноги и вообще двигаться, потому так и лежал, где оставили, проваливаясь то ли в сон, то просто в бессознательное состояние. Но через какое-то время, — мужчина не мог понять, — персы возвращались, и всё начиналось заново. И так бессчетное количество раз.       Теперь же он совершенно перестал понимать, где находится. Рядом промелькнула какая-то тень, кто-то над ним склонился. Словно через толстое одеяло он слышал чей-то юный, испуганный голос.       — Ахриман!       Мужчина скривился, — его стало мутить лишь от звука голоса столь близко.       — Вы можете ответить? — не отставал от него этот странный человек. И вдруг он крикнул так громко, что виски Ахримана пронзило болью. — Главкон! Он пришел в себя, но не отвечает!       Издалека послышался глухой, еле слышный, грубоватый голос. Скоро рядом появилась еще одна тень, на лоб легла мозолистая большая рука.       — Ты меня видишь?       Ахриман покачал головой и закрыл глаза, — всё равно ничего не может разглядеть. Ему вновь захотелось провалиться в темноту. Он уже начал ощущать боль не только в голове, но и в животе, конечностях. Человек с большими руками приподнял его голову, и Ахриман почувствовал, как к его губам приставили кубок. Его заставили проглотить горькую холодную жидкость и уложили обратно.       — Ох, Асклепий! — раздался тяжкий вздох рядом.       Вскоре мужчина стал терять чувствительность. Наверное, всё чудодейственный отвар. И, — хвала богам! — он начал проваливаться в сон. Болезненней сон, из которого ему, казалось, уже практически невозможно выбраться.       И где-то на задворках сознания Ахриман слышал тихую, хоть и непонятную, песню, но её мелодия была настолько приятной и обволакивающей, что мужчина успокаивался, даже несмотря на боль.

***

      Шума устало провел рукой по лицу и отложил грифель. Он внимательно посмотрел на готовую клинопись. Осталось только передать слугам, дабы те обожгли табличку. Юноша рассеяно потрогал еще мягкую глину, — что-то удивительно быстро он справился. В покоях, впервые за множество лет, не горели ароматные благовония. Шума специально не стал их зажигать, ведь в последнее время здоровье его подводило и от запаха благовоний становилось дурно. Жрец кинул быстрый взгляд на дома вдали.       Он ощущал уже второй день ужас и жгучий стыд перед народом, — так опозориться! Юноша помнил изумленные возгласы вавилонян и хотел просто провалиться сквозь землю. Когда он внезапно ощутил, что из носа вновь пошла кровь, а голова идет кругом, Шума попытался сделать вид, что всё в порядке. Но высшие силы были против, и как бы жрец ни пытался стоять ровно, а тем более говорить, ничего из этого не выходило.       Ох, он, верховный жрец, воплощение самого Мардука, упал в обморок, да ещё и уйти самостоятельно не смог! Его донесли до самых покоев и уложили, — Шума еще несколько минут не мог встать. Мальчик-прислужник принес ему сладковатый настой, который юноша пил при головокружениях еще в детстве.       После казни жрец проснулся от шума рядом. Открыв глаза, он увидел Табия и Лаббата. Правда, те его не замечали, а рыскали по полкам и по столу.       — Что вы делаете?       Плечи Лаббата напряглись. Старый жрец тут же обернулся с абсолютно непроницаемым лицом.       — Мы ищем одну клинопись.       — Клинопись? — Шума не привык хоть в чем-либо подозревать своих приближенных, но сейчас прозвучавшие слова не понравились юноше. — Почему вы меня не разбудили, а ищете сами, не предупредив?       — Вам нездоровилось, мы подумали… — начал было Лаббат, но верховный жрец его бесцеремонно прервал.       — Так! Выйдите отсюда немедленно, — заметив, как переглянулись приближенные и замешкались, Шума повысил голос: — Сейчас же!       Поклонившись, жрецы все же вышли. После этого они не приходили ни на протяжении всего дня, ни на следующий. Юноша покачал головой: что-то они совсем распоясались и потеряли грань. Шума любил и старого, лишь изображающего безразличие ко всему Табия, и шумного Лаббата. Но все-таки они должны держать дистанцию и не забывать о правилах.       Юноша не любил называть людей плохими словами, но сейчас жрецы вели себя как наглецы. Шума решил, что стоит их на некоторое время отправить в Урук. Подумают там, прогуляются, — смена обстановки всегда благотворно влияет на людей. Вернутся и придут в себя. Шума даже завидовал им, — ему-то самому нельзя было выезжать из Вавилона. Он еще помнил, как ребёнком ему не разрешалось даже из своего уединенного садика уходить без Сиина.       Пролежав в постели еще немного, Шума взялся за написание клинописей. Теперь же, закончив последнюю, делать ему было практически нечего, — разве что вновь пойти в Нухар. Он желал узнать, что же сделал не так и вся казнь пошла наперекосяк! Юноша кинул быстрый взгляд на клепсидру: можно идти. Но не успел он и подойти к двери как услышал знакомый шум сзади. Его бросило в жар и он вдруг захотел рвануть к тому, кто явился ведомым только ему путем… Но тут же хлестко приказал себе успокоиться и пристыдил самого себя, — что это такое? Почему?..       — Я искренне прошу прощения! — услышав звонкий, совсем юный голос, Шума ощутил укол разочарования. И он испугался. Испугался собственных эмоций.       Обернувшись, он увидел юного перса. Ах да, он забыл, что Ахриман рассказал юнцу об этом проходе.       — Вы? Что вы хотите вновь? — собравшись с мыслями и чувствами, Шума попытался вернуть себе достоинство и величие.       Вдруг воин агрессивной страны-захватчика упал на колени.       — Прошу вас, дайте мне кое-какие травы! Я... Я излазил весь Вавилон, у нашего лекаря их нет! Главкон сказал, что у жрецов должны быть! А вы единственный жрец, с которым можно нормально разговаривать! — взмолился юнец.       Шума на какой-то миг потерял дар речи. Он неспешно подошел ближе к персу, но присесть рядом с ним не решился.       — Объяснитесь, пожалуйста.       — Да, конечно, — пробормотал парень. — Всё дело в том, что Ахриман… Его сильно избили.       Сердце Шумы замерло. Не сразу, но юноша себя отдернул и попытался успокоиться: Ахриман воин и, ясное дело, дрался. К тому же, ведь за свой проступок мужчина заслуживает избиения как никто другой… Жрец сцепил зубы, — сама эта мысль почему-то казалась ему ужасной и неправильной!       — И что с того? Избили вашего воина, я не имею никакого отношения к нему.       Говоря эти слова, юноша еле-еле сдерживал себя, — ему с трудом давался такой бессердечный отказ. Тем более отказывать в такой просьбе…       — Я понимаю, но он умирает! — воскликнул перс.       Лишь одно слово… Шуму учили не бояться смерти как таковой, но теперь она его пугала.       — Диктуйте, что нужно.       Юноше не понравился тот сбор трав, который просил паренек. Он всякий раз хмурился, слушая новый ингредиент. Но жрец молча отдал мешочки. Юный перс раскланялся, глаза его загорелись. Он был практически счастлив. Смотря на его лицо, Шума ощутил неприятный укол… Ему захотелось побыстрее вытолкать его, а лучше спросить, почему он так обрадовался? Что их связывает с Ахриманом?..       — Идите быстрее! — чуть громче, чем следовало, резковато сказал юноша. Ему тут же стало мучительно стыдно за свою грубость, но перс этого будто и не заметил.       Только след его простыл, как Шума обессилено опустился на стул. Мысли путались в его голове и лишь через время он смог себя убедить: это просто помощь.       Несмотря ни на что, Ахриман тоже человек, и поэтому юноша волнуется, ведь он не мог никого оставить в беде. Один раз Шума обязан помочь.       Но, как оказалось, не один. Перс приходил несколько дней кряду и выглядел всё мрачнее и мрачнее. Увидев совсем расстроенного юнца на третий день, Шума решительно схватил свой плащ.       — Ведите меня в свой лагерь.       Юноша, выглянув из комнаты, поймал слугу и приказал всем сказать, чтобы к нему никто не приходил в покои, — он так делал и ранее, потому такая просьба не вызвала бы подозрения, — а сам поспешил за персом. Парнишка был смышленым и вел Шуму осторожно, в обход, дабы никто лишний не заметил. Остановились они перед большим шатром.       — Главкон, тут это… — растерянно пробормотал перс.       — Что? Ты принес? Если нет, то можешь не заходить даже! — раздался грубоватый голос изнутри.       Шума вздохнул и, не дожидаясь разрешения, зашел в шатер. Его обдало жаром, ноздри заполнились тяжелым неприятным запахом. Юноша, вскользь глянув на удивленного бородатого лекаря персов, на негнущихся ногах подошел к единственному занятому ложу. Сердце его сжалось,— жрец едва сдержал набежавшие слезы. Нос Ахримана был разбит, по всему лицу расплывались огромные синяки. Один глаз опух, а другой был прикрыт пропитанной кровью тряпкой. Шума едва сдержал дрожь в руках, стягивая с мужчины легкое покрывало, — от увиденного у него закружилась голова. На теле Ахримана было множество страшных гематом. Но больше юношу напугало само состояние воина: у него была сильная лихорадка.       — Вы что, жрец? — наконец-то выдавил из себя врачеватель.       — Да. — Коротко бросил Шума. У него ныло сердце от всего этого вида. — Я пришел помочь.       Юноша знал, что делать, хотя разумом понимал: он мог опоздать. Но что-то подсказывало ему, — всё выйдет. Обязательно.

***

      Удивительно, но с какого-то момента к Ахриману перестали являться страшные пугающие тени. Его не мучили кошмары, — сон был спокойным.       Первое, что мужчина почувствовал, как на его лоб кладут что-то мокрое и прохладное, вытирают лицо. Ахриман не сразу стал открывать глаза, а привыкал к новым ощущениям. Раньше, вроде бы приходя в себя, он чувствовал лишь острую боль или онемение. Сейчас боль была тупой и терпимой, — Ахриман знал по опыту, что это значит скорое выздоровление. Пролежав так немного, мужчина стал понемногу открывать глаза. Правда, один глаз он совершенно не чувствовал. Другим же Ахриман разглядел потолок шатра лекаря. Неужели старый грек смог вырвать его из лап пса*? Вдруг кто-то поправил его тряпку на лбу и мужчина, затаив дыхание, заметил длинные изящные пальцы, покрытые черными узорами. Шея, казалось, окаменела, и Ахриман с трудом повернул голову.       Это был сон. Он явно всё еще находится в бреду. Не мог он прийти, сидеть рядом… Дэвы** издеваются над ним, нагнав образ, вызывающий у Ахримана восхищение, нежность и одновременно с этим страшную боль.       — Шума… — голос мужчины ослаб и охрип. Он ждал, что наваждение юноши тут же растворится, но ничего такого не произошло.       — Как самочувствие? — как же приятно было слышать чистый и мелодичный голос юноши совсем рядом! Он не смел и мечтать вновь увидеть Шуму столь близко!       Ахриман не ответил, — мужчина не мог поверить, что это и правда происходит с ним. Вдруг юный жрец коснулся его виска. Пальцы юноши были холодны, как всегда, но они были настоящие. Ахриман шевельнул рукой, желая прикоснуться к рукам Шумы, но он быстро убрал их. К своему сожалению мужчина не смог поймать взгляд юноши, — тот прятал глаза.       — Есть сильные или острые боли? — голос у Шумы был странный. Словно он пытался говорить деловито, отстранено, холодно и даже безразлично, но выходило не очень хорошо.       — Нет… — находясь в изумленном и растерянном состоянии, проговорил Ахриман. — А ты… Вы давно тут?       — Пошел третий день, — будничным тоном ответил юноша.       Сейчас мужчина заметил, что жрец выглядит уставшим и изможденным. Третий день… Горло неприятно сдавило. Шума мучился с ним несколько дней, вырывая у смерти, хотя совершенно не обязан этого делать. Даже напротив, — его право было добить Ахримана. Это было бы справедливо и понятно.       — Почему вы меня спасли?       Ответа не прозвучало. Шума совсем опустил голову вниз, никак не желая поднять глаз. А мужчина бы был счастлив вновь их увидеть. Он нутром ощущал, как беспокоен сейчас юноша и не мог понять из-за чего.       — Так вышло, что пришлось удалить один глаз, но второй в полном порядке. Еще немного полежите и можно будет снова вставать, — бормотал себе под нос юноша. — Вы едва не умерли, но…       — Да, мне казалось, что вот-вот и стану на лезвие перед псом, — ухмыльнулся Ахриман. В шатре повисло молчание, — он даже слышал, как кто-то ругается на улице. Вдруг мужчина тихо произнес: — Я слышал красивую песню. Мне кажется, она меня вытаскивала каждый раз, когда я почти уходил.       — Песню? — едва слышно переспросил Шума.       И тут юноша запел. Не так, как делал это на празднике Акиту, — намного тише, но чувственнее. Ахриман уже слышал эту песню, когда находился на грани между жизнью и смертью. Он цеплялся за неё. Мужчина всё так же не мог понять слов, но это было так неважно!       Вдруг голос Шумы задрожал, на руки его стали градом падать слезы. Слова стали прерываться всхлипами, но юноша упорно продолжал. Ахриман тяжело сглотнул. В груди у него заныло. Мужчина знал, сколько раз клялся себе, что не посмеет и коснуться юноши, но теперь… Мягко, едва касаясь кончиками пальцев, Ахриман тронул холодную и мокрую от слез руку Шумы. Не ощутив никакого сопротивления и не почувствовав страха или отвращения от жреца, он решительно переплел свои пальцы с пальцами юноши.       Шума, подавив судорожный всхлип, с отчаянием сжал руку Ахриман, крепче сплетая их пальцы вместе.       — Не плачь.       Они понимали друг друга. Теперь. Без лишних слов и движений. Их разрывающиеся в клочья сердца, удушающие, не дающие жить противоречивые чувства, слишком сильные, дабы хоть кто-то из них смог с ними справиться и осознание, что их желания не сбудутся ни за что, — всё это стало для них общим.       Ахриман сильнее сжал холодную и хрупкую руку Шумы. Единственное, что он смог сделать.       — Не плачь.

***

      Ахриман сильнее натянул поводья и угрюмо уставился в спины персов. У него все еще немного болело всё тело, но мужчина уперто сидел на коне, не жалуясь. Он ни с кем не общался, хотя особо собеседников для него тут не было. Мужчина неловко повернул голову, — стен Вавилона больше не было видно, так далеко они уже продвинулись. С одной стороны ему даже стало легче, что не видно города.       Слишком сильно это место изменило его.       — Ты уезжаешь из Вавилона, — решительно сказал капитан, когда Ахриман встал на ноги.       Мужчина даже спрашивать не стал, почему его отсылают. Он даже был рад. Более ничего кроме разочарования и боли город ему не приносил.       — Я отправляю тебя в Ниневию, — словно это было чем-то важным, добавил перс. Вдруг Ахриман уловил странные нотки в голосе командира: — Эх, мальчик…       Он даже поднял голову и посмотрел в глаза грозного предводителя. К своему удивлению он увидел там грусть. Неужели капитан умеет грустить?       — Никогда бы не подумал, что и тебя тронет общая людская зараза. Я начал забывать, что ты тоже человек, — проговорил перс и покачал головой. — Чем дальше ты будешь, тем быстрее излечишься. Твоё разбитое сердце тут ни к чему.       У Ахримана не нашлось слов, дабы ответить капитану. Тот лишь одарил его понимающим взглядом и потрепал по плечу. Мужчина решил не задумываться, откуда командир узнал о Шуме, хотя это, наверное, было не очень сложно, — жрец довольно долго сидел рядом с Ахриманом в лагере. Да и когда он уходил…       Мужчина сгорбился, словно ему в одну секунду стало холодно. Он с трудом мог спокойно вспоминать последние минуты вместе с Шумой. Ахриман вышел провести юношу хотя бы до конца лагеря. Они шли молча, но слова совершенно не были нужны.       — Берегите себя, — остановившись, сказал Шума. Он неспокойно сминал свой плащ, лицо его исказила печаль и скорбь, которую он никак не мог скрыть за своим величием. Ахриман с болью смотрел в его грустные глаза, но хоть как-то облегчить страдания юноши он был не в силах — ровно, как и унять свои чувства.       — Это вы уж поберегите себя, — в ответ попросил его мужчина. Не он жил в обществе змей, так и норовивших укусить или вовсе придушить.       — Я отправляю Табия и Лаббата в Урук, — Ахриман удивился той твердости, с которой сказал эти слова Шума. Впрочем, немного ему стало легче от этого, — теперь ему угрожает меньше опасности, особенно если он научился хоть немного видеть недоброжелателей.       Они бы стояли так еще долго, не говоря ни слова. Следовало бы бухнуться на колени, молить о прощении за изнасилование, за то, что он срывал злость и кричал, но слова застревали в горле. И, смотря на Шуму, он ощущал, — ему не надо этого делать.       — Прощайте, — первым нарушил молчание юноша и опустил глаза.       Шума стоял так близко… Запах его совсем не изменился, несмотря на то, что он так долго провел вне своего храма, в военном лагере. Ахриман посмотрел вниз, — еще чуть-чуть, и мужчина мог коснуться руки жреца, как недавно. Но вдруг Шума совсем легенько тронул его пальцы. Лицо юноши, не так давно бледное, стало красным. Но этот момент не продлился долго и Ахриман не успел сделать следующий шаг, — Шума отпрянул и отвернулся.       — Прощай, — негромко произнес Ахриман. Никогда ему еще слова не давались столь сложно.       Он заметил, как напряглись плечи Шумы, но через мгновение жрец поспешил убраться прочь. Мужчина долго смотрел ему вслед, чувствуя себя совершенно разбитым и брошенным.       — Эй, гляньте, кто это там?       Голос персов вырвал Ахримана из печальных воспоминаний. Он прищурил здоровый глаз и разглядел вдали скачущий прямо на них отряд. Они ему не понравились, — это не мог быть отряд персов, им тут делать нечего. Заметив, что персы рядом стали тянуться к оружию, Ахриман вздохнул и полез к своим ножнам. Он так и оставил свой старый кинжал в теле раба, а потому забрал из лагеря подаренный Шумой.       Мягкая рукоятка, странно, но как-то согревала ему руку.

***

      Шума стянул с себя запачканный плащ и бросил на стул. Раньше он чувствовал себя в собственных покоях хотя бы немного защищено, но сейчас юноша ощущал тяжесть и угнетение. Он присел на край кровати.       Распрощавшись с Ахриманом, Шума чувствовал внутри пустоту, словно потерял что-то очень важное. Он думал, что вместе с прощанием придет облегчение, но ничего подобного не было. Только хуже. Но тут Шума решительно сжал кулаки и вытер выступившие слезы: а что он мог? Бросить храм и сбежать? Нет, это невозможно. Как бы там ни было, но предавать свое дело юноша не собирался ни за что на свете. Шума закрыл глаза и рухнул на постель. Он так устал за эти несколько дней волнений и борьбы!..       Побудка была грубой. Кто-то схватил его за руки и ноги, до боли сжав кисти и голени. Шума тут же проснулся от боли и распахнул глаза. За руки его крепко держали двое жрецов, которых юноша часто видел в своей свите, а ноги буквально вдавливали в кровать…       — Табий? Лаббат? — изумленно прошептал Шума и приподнял голову. — Что вы делаете? Почему вы не в Уруке? Я же!..       — Закройте рот, многоуважаемый верховный жрец, — непривычно резко бросил Табий. Кто знал, что у этого старого человека столько силы?       — Вздумал избавиться от нас? Ха, не выйдет! Ты слишком заигрался, Мардук-шум-иш-кун, — с издевкой хмыкнул Лаббат.       Юноша в отчаянии смотрел на лица своих приближенных: да как они посмели так говорить с ним, грубо держать? Шума не мог допустить и мысли, что Табий и Лаббат могли задумать что-то плохое против него, ведь он их так любил и ценил… Ведь…       — Пустите меня! Что вы творите? Да это же настоящее!..       — Богохульство? — перекривляв голос юноши, протянул Лаббат. Парень ухмыльнулся так, что у Шумы мурашки по коже пробежались. — Тупой же ты! Когда сынок шлюхи и глупого недальновидного старика называет себя воплощением Мардука и сыплет приказами — вот это богохульство! Играть бы тебе век послушную куклу и всё было бы хорошо. Да ты возомнил о себе невесть что! Теперь плати.       — Лаббат, как ты смеешь! — воскликнул Шума. Он попытался вырваться, но не успел и охнуть, как его еще сильнее вдавили в кровать и просто тисками сжали конечности. — Одумайтесь! Народ никогда!..       — Народ уже осведомлен, что их верховным жрецом овладела Тиамат и её чудовища. Это она делала странные вещи, отменила казни и хотела умертвить невинных. — Размеренно проговорил Табий, словно вновь отчитывался Шуме о чем-то. — А еще это она толкнула «сосуд» в объятия врага. Каждый в отряде персов подтвердит, что «почтенный верховный жрец» был у их поганого воина. А если надо, то и расскажет о том, как почтенный с удовольствием раздвигал свои ноги. Ах, это так недостойно!       От этих слов юношу будто парализовало. Они знают о том, что он был у Ахримана. Но… Зачем эта ложь?! Это было слишком жестоко. Почему его предали? Ради чего? Поста, богатств? Что могло толкнуть его близких напасть и обвинить во всех проступках мира?       Почему он этого не видел?       И не слышал…       — Держите его крепче, — приказал Табий и куда-то отошел.       Шума тут же этим воспользовался и стал вырываться и кричать, — кто-то же должен был его услышать и прийти на помощь! Сердце его билось так, что, казалось, просто вырвется из груди. Никогда еще в жизни ему не было так страшно и горько. Даже насилие Ахримана не шло в сравнение с этим. Свободной ногой юноша ударил Лаббата и парень вскричал от боли.       — Сученыш, — прошипел тот и вдруг в руке его блеснул нож. Он схватил Шуму за ступню, приподнял и со всей силы полоснул лезвием по сухожилию.       От боли у юноши из глаз брызнули слезы. Его крик тут же заглушили, закрыв рот рукой. Нога внизу пульсировала, и к своему ужасу Шума понял, что не может ею нормально пошевелить. Вдруг к нему сбоку приблизился Табий. С замершим сердцем он следил, как старый жрец разворачивает кожаный ремешок с двумя маленькими воронками***.       — Знаете, меня всегда раздражали ваши синие глаза. Мой любимый бывший господин давным-давно променял меня на такого же синеокого юнца. Я считаю, что это ничуть не божественный цвет… Хотя не мне судить. Цвет божества так цвет божества. Но ведь...       — Ты не божество, стоит избавиться от этой ошибки, — ядовито закончил за Табия Лаббат. — Кстати, эту штуку придумали твои любимые персы.       — Нет! Не надо! Пустите меня! Нет!!       Но все слова слились в один неясный поток. Шума брыкался и вырывался, но всё было тщетно. Лаббат отпустил его ногу и стал крепко держать голову, да так, что он не мог пошевелить ею, как ни старался. Юноша зажмурился, когда Табий стал прикладывать ремешок к его лицу. Стоило почувствовать, как холодный металл воронок коснулся его век, Шума запаниковал еще сильнее. Кто-то навалился на него сверху, заставляя лежать смирно. Стало труднее дышать, кричать.       Почему?..       Ему силой открыли веки, глаза пронзила острая боль. Разрисованный крохотный кусочек потолка сквозь маленькие дырочки в воронках, — последнее, что видел Шума. Секунда, — и жидкость обожгла его глаза.       От адской боли сознание юноши затуманилось. Он мог только кричать и в бесплотных, наивных надеждах на помощь звать того единственного, кто ему никогда не врал и ценил его просто так… Любил его.       — Ахриман!       Мужчина в который раз осмотрел кинжал и даже протянул его на свет, будто от этого что-то изменится.       — Что? — не отрываясь от разглядывания оружия, спросил Ахриман.       — Он и правда сломался? — удивленно протянул перс с рыжеватой бородой и даже потянулся потрогать острые обломанные края кинжала. — Странно. У твоего противника тело из божественной брони, что ли?       Ахриман пожал плечами: он и сам не знал. Если бы не этот кинжал, он бы был мертв. Выдернув из тела нападающего оружие, мужчина к своему изумлению обнаружил, что большая часть лезвия застряла в грудине врага.       Когда-то Шума сказал, что дарит этот кинжал в надежде, что он его когда-то убережет. Так и случилось. Да только Ахриман не ожидал, что оружие сломается.       Вдруг на душе ему стало тоскливо и печально, стоило взглянуть на некогда ценный кинжал.       От возникшего чувства ему захотелось попросту удавиться. Словно не оружие сломалось, а чья-то дорогая жизнь. Невольно Ахриман взглянул назад. Туда, где Вавилон. И Шума.       В груди неприятно закололо.       — Нам пора!       Пора… С тяжелым сердцем мужчина всё же отвернулся и вернулся к своему коню.       Ахриман спрятал безнадежно сломанный кинжал, дабы тот не потерялся. Последнее, что связывало его с Вечным городом.