Битва Солнц. Красный гигант

В моей голове, как рой пчел, гудят новые слова. До рассвета осталось три часа, и я вполне спокойно засыпаю. Слова так плотно захватили мое сознание, что не дают прорваться кошмарам. А это хорошая идея, я могу начать изучать языки, чтобы ночью спалось более-менее сносно. Хотя смысла в этом нет, потому что в нашем мире все языки, кроме одного, мертвые. К счастью, мой сосед — любитель долго спать, поэтому первые полчаса после моего пробуждения я наслаждаюсь тишиной. Слова в моей голове сегодня звучат отчетливее. Еще пара недель практики, и я смогу разговаривать с Элиасом так, что никто другой нас не поймет. Только есть ли у нас эти пара недель? Я беру из комода мягкое полотенце и иду в душ. Это не душ — а новейшее слово в электронике. Такой же стоит у меня дома. Я привыкала к нему, наверное, несколько недель, но даже сейчас не знаю всех функций, которые в нем заложены. Я выбираю цитрусовый гель для душа, и принимаюсь соскребать с тела грязь вчерашнего дня. Вернулась я в комнату поздно, или лучше сказать «рано», легла в чем была, душ не принимала. Кожа серая от пыли, но вся грязь моментально исчезает, стоит пройтись по ней губкой. Это не угольная пыль, ту так просто не сотрешь. Я видела, какая кожа у всех ребят из района Серых — серая. Возможно потому району и дали такое название. Но у Кита кожа не серая. Он вполне себе загорелый. Стоп! С чего мне вообще думать про Кита? Лучше думать про бабушку. Если бумага подтвердит, что она жива, я попытаюсь вернуть её. Я заканчиваю принимать душ, распускаю волосы, укладываю их волнами и надеваю сарафан. Он простой, одноцветный, с твердым корсажем и струящейся тканью юбки. Синий. Прикрепляю к корсажу нож. Скорее привычка, чем необходимость, но вещь очень полезная. И будь уверен, понадобится именно тогда, когда его с собой нет. Так что он со мной всегда. Когда я возвращаюсь в спальню, Дэн уже жует пучок зелени. — Утро доброе, красавица, — говорит он, салютуя петрушкой. — Доброе, — отвечаю я и сажусь рядом с ним, намазываю булочку маслом. Внезапно мой взгляд падает на тот самый графин, который вчера я видела в кабинете Кристины. На нем была ее гравировка, здесь она тоже есть. Из-под графина торчит уголок письма. — Любовное послание? — спрашивает Дэн, наблюдая за тем, как я дрожащими руками разрываю конверт. Все изложено просто и ясно, Кристина не подвела. Мне понятен ответ. — Что там, что? — не унимается Дэн. Я не знаю. Простой ответ, но непростое решение. — Я играю, Дэн, — говорю я, зная наверняка, что теперь уж мама меня точно никогда не простит. Мы приканчиваем половину графина сока, когда нас зовут к завтраку. А это тогда что было? У входа Дэн останавливает меня. — Несколько штрихов, лапочка, потерпи, — говорит он мне, как ребенку. Прячет мое ожерелье под ткань сарафана, а в волосы мне вставляет большую белую ромашку, которые стоят у нас в вазонах. Не уверена, что цветок там будет держаться, но Дэн творит какие-то чудеса и теперь, даже когда я двигаю головой, он не сдвигается с места. Сам Дэн одевается в тон мне — синие бриджи, белая рубашка с коротким рукавом в едва заметную голубую клетку, легкие туфли. Кстати, он пытается поставить меня на каблук. Тщетно. Ни одному человеку в мире, даже стилисту, даже Дэну, не заставить меня сделать это. Каблуки у меня прочно ассоциируются с Шерил. А еще мне не понравилось быть выше Кита. Хотя при чем вообще Кит? А Кит, и правда, не при чем, потому что он с нами даже не завтракает. Дэн интересуется, где тот подевался, но Блэк говорит что-то неопределенное о «своем месте». Дэн пожимает плечами. Этого места не знает никто. Кроме меня. — Ребята, я так рад, что мы здесь, все вместе, — Дэн протягивает руки в обе стороны. — Давайте возьмемся за руки и поблагодарим Господа Бога нашего за то, что он привел нас всех за этот стол и дал нам эту пищу. Роджер скептически приподнимает бровь. — Не, это вряд ли. Дэн не обращая внимание на всеобщий протест, молится о том, что в его тарелке находится исключительно растительная пища, от которой его лицо сохранит свою свежесть и молодость. Не уверена, что так вообще молятся. Как бы то ни было, завтрак Дэн заканчивает в хорошем расположении духа. — Чем займёмся теперь? — спрашивает он, когда мы встаем из-за стола. Я пожимаю плечами. — Давай я тебя измерю, — Дэн проводит рукой по моей спине. — Сошью для тебя специальный наряд на праздник. Я против, но так легко он не отвяжется. — Сними мерки с моей одежды, — подсказываю я, Дэн задумчиво кивает головой. — Да, ты права. Хорошо. Он, ура! , поднимается наверх, а я выхожу во двор. Здесь очень и очень многолюдно, но я прямым ходом иду прочь, в лес. Дорогу я знаю хорошо, поэтому иду быстро и уверенно. Зря. Колючки и ветки царапают мои голые ноги. Не люблю я юбок, в них я чувствую себя беззащитной, даром что с ножом на поясе. Он там, где я и думала, подтягивается на березе. На другой, на месте прежней сейчас маленькая ямка. Я стою в стороне, пока Кит не повторяет свое отжимание пятьдесят раз. И это при том, что я считала не от начала. Он, определенно, стал сильнее. Пока он тренируется, я могу его рассмотреть. Его футболка висит на ветке, а голая спина, открывшаяся моему взгляду, покрыта бОльшим числом шрамов, чем я помнила. Многие из них ещё довольно свежие, ярко розовые. Наконец Кит спрыгивает на землю и поворачивается ко мне. — Ты и платье! — удивляется он, приметив меня. Хотя, я уверена, он знал о моем присутствии и раньше. — Невиданное дело. — Ты уже видел меня в платье прежде, — напоминаю я. Если можно считать тот кусок мокрой окровавленной материи платьем. Зачем только я вспомнила тот злополучный день?! — А у тебя новые шрамы, — замечаю я. — Фараоны, — усмехается Кит. — Следы не от стека. Шипованная плеть, да? Кит надевает футболку. — За что же? — я откидываюсь на ближайшую березу спиной. Снова за карточный долг? Хотя сомневаюсь, что у Кита в районе Серых есть время играть в карты. — За своеволие, — с гордостью сообщает Кит. — Отошел от рабочего места более, чем на три метра. — Он раскидывает руки в стороны, словно Иисус, только он не Иисус. Тот принял страдание за весь род человеческий. Кит же страдает оттого, что позволил мне победить. — Добро пожаловать в район Серых, милая, — говорит он торжественно. Я шокирована. Я, конечно, и прежде понимала, что жизнь там — не сахар, но это… — И вместо того, чтобы бежать оттуда, ты собираешься вытаскивать Калеба? Кит садится на поваленный ствол. Вроде того, на котором мы сидели год назад. Но тогда нас было больше. — Он мой друг. Мы оба потеряли близких на Игре, и это связало нас. Я сажусь рядом, а Кит продолжает. — Он погибает, рыжая. Буквально. Его лицо черно, как земля, и вовсе не от сажи. Он не ест, не пьет, не спит. Знаешь о чем он мечтает, идя на работу с утра? Чтобы в шахте произошел обвал и он погиб. От его слов по телу пробегают мурашки. — Ему в этом году придется жениться, но Калеб не хочет предавать Риту. Я киваю, потому что очень хорошо понимаю это. — Он сказал, что не будет спешить с объявлением жены до конца Битвы. Только, знаешь, что я тебе скажу? Он не сделает этого даже тогда. Он в последний раз посмотрит Битву, убедится, что жизнь-дрянь, и покончит с этим. Поэтому я просто обязан победить. Подарить Калебу хотя бы еще год. Мне понятна его позиция, но и я собираюсь играть. И, разумеется, надеюсь выиграть. — Значит, в этот раз будем соперниками, — говорю я, хотя и в предыдущий раз наш союз, наша дружба, была вынужденной. — Пришел ответ? — Кит выглядит настороженным. — Да, — киваю я. — Черт, — ругается он и поспешно добавляет: — Я, конечно, рад, что твоя бабушка жива, но это… Черт! Он вскакивает с бревна и начинает метаться по поляне. Я тоже встаю и брожу вокруг него, соображая, как бы сменить тему. — Так что — все женаты? Амори, Том, Зиг, Руперт, Урия? Кит замирает на месте, а потом рывком придавливает меня к березе. — Руперт, милая, о, Руперт умирал медленно, — в его голосе злость. — Они убили его. За Нолана. Шахтеры с его смены. И знаешь… Фараоны не вмешались, потому что работники при этом не отошли от рабочего места дальше трех метров! Я понимаю его гнев, но как бы мне остудить его? — А мне вы сразу не рассказали, потому что берегли мои «нежные» чувства? — с сарказмом в голосе интересуюсь я. Только бы переключить его внимание на меня, пусть поязвит, поорет. Но вместо этого Кит замирает и с болью смотрит мне в глаза. — Ты и не знаешь, насколько ты нежная, — говорит он неожиданно низким голосом. Потому что сарафан на мне слишком легкий и женственный. — Это все платье, — говорю я. Кит дышит очень тяжело, я чувствую его дыхание на своих губах. Наши лица разделяет сантиметров десять, не больше. — Да, — говорит Кит, наконец, — скорее всего, дело именно в платье. Он отрывает руки от березы, освобождая меня, и идет прочь. Он не может уйти так просто. Точнее, я не могу так просто отпустить его. — Стой, — окликаю его я, возвращая себе командный голос фараона. Кит оборачивается. — Чего? — Не чего, а ровняйсь, смирно! Я подражаю позе Алекса, нашего тренера на Игре. Ноги на ширине плеч, руки за спиной. В платье это, наверняка, смотрится глупо, поэтому я их и не ношу. Кит пожимает плечами и становится в воображаемый строй. — Если ты хочешь победить, боец, то я готова дать тебе несколько уроков выживания. Я собираюсь тренировать его, как Маркус тренировал нас. Я фараон, на моей стороне опыт и практика, поэтому я показываю Киту несколько таких приёмов, о которых мой брат даже не знал. Платье мешает выполнять махи ногами, поэтому я учу Кита рукопашной. К концу тренировки мы потные и грязные. — Класс, — Кит нюхает свою футболку. — Прикольно будет ходить так еще полтора дня. — У вас там нет душа? Хотя, почему меня это удивляет? Их сорок человек в одной спальне, о каком душе может идти речь! — У нас в комнате персональная душевая, — я не уверена, что поступаю правильно, но продолжаю: — Уверена, что Кристина не будет против, если ты воспользуешься ею. Кит хочет отказать мне, это видно по тому, как он несколько раз открывает рот, так ничего и не сказав. — Ладно, — нехотя соглашается он. — Пошли, — говорю я, прилагая массу усилий, чтобы говорить равнодушно. Это все тренировка, я запыхалась и потому сердце бьется так сильно. Это все тренировка.