Битва Солнц. Красный гигант

— Ай! — сильный и смелый Кит вопит от йода, как девчонка. Я думаю, это он нарочно, чтобы я посмеялась. Я обрабатываю его костяшки, он сбил их в кровь, сцепившись с кем-то из Правых. Хочется сказать «сам виноват». Я все еще злюсь на него за то, что он ударил Брюса. Нет, Брюса мне несколько не жаль, но если бы наши товарищи вовремя не подоспели, Кит был бы уже мёртв. Отчего-то на сердце сильная боль и тоска, когда я думаю об этом. Кит мой последний живой друг. Если я его потеряю, то… Пойму, каково это Калебу — встречать рассвет с надеждой, что он станет последним. С его руками все в порядке. Не считая трех разбитых косточек, больше Кит никак не пострадал. — Ну вот и все, пациент, можете идти, — я собираю со столика свою походную аптечку. Хорошо, что я взяла в привычку носить с собой набор первой помощи. Этому научила меня работа фараоном. Там, если не тебе, то кому-то другому она может понадобиться довольно часто. — А теперь займёмся тобой, — Кит поднимается с кресла и идет к холодильнику. Заселившись в эту комнату, я первым делом проверила наши запасы, но в холодильнике кроме колы, пары энергетиков и пива ничего не оказалось. Что Кит пытается там найти? И как это «что-то» поможет мне? Да и чем именно мне нужно помогать? Кит возвращается с бутылкой пива. — Ты шутишь? Я не собираюсь сейчас пить. Но он, кажется, и не намерен меня спаивать. Он прислоняет бутылку к моей левой скуле. Приятный холод растекается по лицу, как поток воды в жаркий день. Оказывается, я ощущала боль все это время. Фараоны быстро привыкают к боли. Но, кажется, я с болью сроднилась еще на Битве Солнц. И все же, сейчас мне приятно прикосновение ледяного предмета к моей горящей щеке. Брюс ударил меня в лицо. Я избила его всего. Хорошо, мне нравится такой расклад. Я забираю бутылку из рук Кита, и глубже забиваюсь в мягкое кресло. Даже теперь, став Правой, я не могла бы позволить себе такую мебель. Одно такое кресло, наверное, стоит всей моей годовой зарплаты. — Легче? — интересуется Кит, я киваю. Он садится в соседнее кресло и протягивает ноги на стул. — Интересно, а что собирался спеть Стив? Он шутит, хорошо что шутит, потому что все слишком печально, чтобы найти в этом что-то хорошее. Мы отстояли Левых, Левые сами отстояли себя и нас. Но те люди в лесу… Их не защитил никто. Знает ли сама Кристина о том, что там происходило? Она знает, что мы видели это? Скорее всего знает. Уверена, у нее камеры в каждом помещении. Она же приказала принести мне новые шампуни, когда я разбила все, что были у нас в душевой. Интересно, теперь она снова пришёл прислужницу с порцией жидких мыл? Они должны принять во внимание этот момент и начать выпускать шампуни в пластике. Говорят, раньше так и было, но после экологической катастрофы пластик запрещен. Ресурсы нашего мира истощены, а я одним махом разбиваю плоды тяжелых трудов какого-то трудяги из Левого строя. И мне даже становится стыдно. Возможно эти баночки наполнил ароматной жидкостью кто-то из тех, по кому сегодня прошелся свинец. — Рыжая? Я выпала из реальности, Кит ведь спрашивал про песню Стива. — Извини, — я трясу головой, стараясь прогнать свои мысли. В каком-то романе я читала, что герои так делают. Но, возможно, у них в голове были не мысли, а бисер, который легко было смешать простым покачиванием головы. Мне, по крайней мере, этот способ совершенно не помогает. Я все еще вижу падающие тела у себя перед глазами. Не могу я так просто переключиться и начать думать о Стиве с его песней. — Как думаешь, мы должны рассказать остальным, что видели? — спрашиваю я. — Я удалил запись, — признаётся Кит. — Ты… Что? — я вскакиваю. — Успокойся, — осаживает меня Кит. В прямом и переносном смысле. — Найди кто в твоем коммутаторе эту запись, тебя бы казнили. Мы не должны были этого видеть. Увидели. Достаточно того, что ты и я знаем это. А если учесть, что где-то здесь есть камера, то мы должны сказать спасибо уже за то, что нас до сих пор никто не наказал. Я киваю, он, конечно, прав. Но наши товарищи имеют право знать. Но мы не можем сказать. Хотя… Я могу сказать одному человеку — Элиасу. Слов шифра, которые я запомнила, хватит на то, чтобы сложить простое предложение. И Киту совершенно не обязательно знать, что я сделаю это. Я зеваю. Теперь, когда тяготы этого дня позади, я чувствую сильную усталость. Дэна нет еще, но я не уверена, что его стоит ждать. Если он и правда вознамерился сшить для меня наряд за одну только ночь, то сейчас он очень занят. — Пора спать, — я встаю и убираю пиво в холодильник, Кит кивает. — Ложись. Он тоже растягивается в кресле. — Да брось, — я стаскиваю с кровати покрывало. — У меня огромная кровать, а ты собрался спать на кресле? Кит пожимает плечами. — Да нормально, — Кит забирает у меня покрывало и натягивает его до самого носа. Я и так ощутила неловкость, предложив ему лечь рядом, так что повторять предложение я не собираюсь. Решил спать на кресле, пусть спит. Мы желаем друг другу доброй ночи, и я гашу свет. С заслонками на окнах, а значит и без лунного света, становится совсем темно. Кит светит мне коммутатором, пока я добираюсь до кровати. Простынь прохладная, и я с удовольствием прислоняю к ней свою скулу. Завтра будет синяк, ну и ладно. Хотя, мой синяк будет последним, что мои родные увидят перед тем, как я окончательно разобью им сердце. Будет ли мама плакать, или ей все равно? Будет злиться на меня, ненавидеть, жалеть? Как на нее будут смотреть соседи? Сочувственно? Какая непутевая у нее дочь, все время делает глупости. Мне не важно, что будут говорить обо мне, я лишь хочу, чтобы маме это не приносило боль. По моей щеке течет первая за одиннадцать месяцев слеза. Холодная, непривычно холодная. Я и забыла, что мои глаза способны на такое. Все свои слезы я выплакала на Битве. Но вот мой организм исторг еще одну, последнюю. Наверняка запас иссяк. Исчерпался однажды, и лишь одна слеза затерялась в глубинах моего сердца. То, что было со мной сегодня — слёзы в душевой — это были слезы гнева, таких у меня хоть отбавляй. Но эта слезинка особенно важная, ведь это слеза любви. Слеза тоски по матери, которую я потеряла. Даже если еще хоть однажды я встречу ее, она не захочет видеть во мне свою дочь. — Дай угадаю, — слышу я голос Кита. — Ты не спишь. — Дай угадаю, — вторю я ему. — Ты тоже. Он издает смешок. — Да ты просто капитан Очевидность. Я хочу спать. Чувствую, что хочу, мое тело и мой разум требуют отдыха, но моя душа не знает покоя. — Твоя мать меня обняла, знаешь, — говорю я ему. — Обняла, несмотря на то, что из-за меня лишилась тебя. — Ты не виновата, — отвечает Кит и садится. — Расскажи, как это случилось. Ну, что вы встретились. Я расскажу ему. Может быть, когда я вспомню это, мне станет легче заснуть. — Знаешь, — начинаю я, — еще когда со мной работал психолог, я решила, что мне вернее всего будет жить рядом с твоей семьёй. Чтобы я могла им помочь в случае чего. За тебя. Когда я прошла реабилитацию, мне предложили выбрать квартиру или дом, где я хотела бы жить. Ваш район, извини, считается самым отстойным, там грязно и рыбой воняет. Кит смеётся. — Да, есть такое. — Поэтому все очень удивились, что я захотела туда. Фараонов, обычно, отправляют туда работать в наказание за что-то, а я, дура, сама вызвалась. Теперь смеюсь я. — Нет, я, конечно, не считаю, что я поступила необдуманно, но мой тренер решил, что у меня проблемы с головой. — Он не прав, — комментирует Кит, я киваю, хоть в темноте он и не видит меня. — Ну, вот я и поехала смотреть квартиры. Я сперва рассматривала только вариант в многоэтажном доме, хотела забраться повыше и наблюдать весь район свысока. — Что тебя переубедило? — Твоя мама. Я вспоминаю эту женщину с теплотой. Она похожа на мою маму, но мама слегка полновата, а мать Кита худенькая и сухая. Ее волосы темные, как и у сына, а глаза светлые, вокруг глаз — лучики морщин. — Я знала, что буду рядом с вашим домом, поэтому захватила деньги, о которых мы с тобой договорились. В перерыве между просмотром квартирных вариантов, я отыскала ваш дом. Признаться, я не надеялась застать кого-то дома, ведь день был в разгаре, но твоя мама была там, работала в огороде. Я снова погружаюсь в те чувства. Поздняя осень, оранжевые деревья вокруг, холодный ветер. И маленькая женщина, укрывающая кустики плотной пленкой. — Я даже не успела поздороваться, как она обняла меня и назвала «своей девочкой», — вспоминаю я. — Она сказала, что молилась за нас обоих, что пережила смерть Барри, Риты и Маркуса, словно это ее друзья погибли. Она сказала мне то, чего я не услышала от своей собственной мамы. — Да, она у меня такая, — с горечью в голосе соглашается Кит. — Как они? — Скучают, молятся. Живут надеждой еще однажды увидеть тебя. Его мама сказала не так. Она призналась, что утратила надежду увидеть сына еще хоть раз. Но Киту будет больно услышать это. — А деньги? Уверен, она отказалась их брать. Он прав, Гвендолин Брукс — женщина добрая, но гордая. — Твоя мама попросила отдать их Диане. — Хорошо. Им с Люком деньги не помешают. Еще бы. Теперь Диана может не бояться, что ее дети будут голодать. — Так что там с домом? — напоминает Кит. — Ты сказала, что моя мама переубедила тебя. — Она сказала, что в камнях квартиры нет души. Что в шелесте деревьев я найду покой. — И ты его нашла? Правильный вопрос. Трудный ответ. Не нашла, но дело не в том, что мои деревья шелестят как-то не так. Дело во мне, это я неправильная, поломанная. Я лишь тяжело вздыхаю. Думала, если расскажу Киту про его мать, станет легче. Не стало. — Уверен, ты понравилась моей маме, — пытается поддержать меня Кит. Если я ей понравилась, то эта женщина поистине святая. Я вела себя как дикий колючий зверек. — Я была слишком холодной и настороженной, — признаюсь я. — А какой тебе быть после всего пережитого?! Наверняка ты боялась, что тебе будут не рады. Так и есть, я была настроена именно на это, но потом я увидела, с какой теплотой Гвендолин говорит со мной, и могла стать помягче. Но не стала. — Я все испортила, Кит, — я бьюсь затылком об изголовье кровати. — Я оттолкнула ее. Пусть даже она того не показала. — Меня же не оттолкнула, — протестует Кит. — Моя мама в состоянии понять человеческую боль. Конечно, ведь она испытала эту боль на себе, утратив сына. — Так ты веришь, что она не обиделась на меня? — Конечно верю, — мягко отвечает Кит. — А теперь спи, рыжая. Завтра ты должна быть бодрой и красивой. Насчет второго не обещаю, чего нет, того и не будет. — Ладно, — соглашаюсь я, не вдаваясь в подробности. — Сладких снов. И я, наконец, засыпаю.