Битва Солнц. Красный гигант

Любоваться видами из окна мне не приходится — как и везде прежде, здесь тоже окна наглухо прикрыты сталью. Вертолеты большие, я таких прежде не видела. Нас загружают в три таких вертолета, по семнадцать человек в каждый. В вертолете темно, за исключением хвостовой части, в которой установлен яркий источник света. Этого света хватает, чтобы разглядеть все вокруг. Всех вокруг. Феникс, Роджер, Колин, Аманита, Чен, Рэй, близнецы, Гарт, и еще семь ребят, имен которых я не помню. Нас нарочно разделили со своими друзьями, видимо, чтобы мы не устроили бунт. Я, впрочем, рада тому, что Брюса не определили в наш вертолет. Мы садимся на простые скамейки, расположенные вдоль тела вертолета, по краям скамеек устраиваются фараоны, они вооружены на случай, если мы решим убить друг друга или их. По проходу летает два дрона, они снимают то, как заканчивается наша посадка. Наконец, когда все мы сидим на местах, пристегнутые плотными ремнями, в вертолет забирается разукрашенная, подобно кукле, девушка. У нее странного цвета волосы, не то зеленые, не то синие, накладные длиннющие ресницы и нарисованные брови. Одета она не менее экстравагантно — туфли на высоченной шпильке (я бы в таких мигом ноги сломала), салатовый брючный костюм, обтягивающий ее худосочное тело, как вторая кожа, шляпка в виде павлина. Она — журналист, сразу видно. Девушка садится в освещенный участок, двери захлопываются, лопасти начинают вращаться. Рывок, толчок, и вот мы уже летим, неизвестно куда, но известно зачем — сражаться, умирать, побеждать. Журналистка тычет в нашу сторону карандашом, один из дронов летит к ближайшему месту, на котором оказывается Рэй, и принимается за съемку. — Прошу Вас, подходите для интервью, — зовёт Рэя журналистка. Парень крепче сжимает в руке свой кубик. — Интервью, — повторяет журналистка, Рэй, наконец, отстегивает ремень и идет к ней через салон. Если нас будут вызывать по очереди, то я, сидящая ближе всех к кабине пилота, пойду, если не последней, то предпоследней. У Аманиты, сидящей напротив меня, те же перспективы. Я не слышу, о чем Рэй говорит с журналисткой, с моего места каждое их слово слышится, как обычный гул. Жаль, у меня даже нет возможности подготовиться к вопросам, потому что я даже примерно не представляю, о чем меня будут спрашивать. Хотя, я уверена, на каждого из нас припасены уникальные вопросы. Само интервью короткое, даже очень. Минуты две-три. Когда следующий парень идет давать интервью, я принимаюсь тихо считать секунды. К концу его интервью выходит ровно 150 секунд, две с половиной минуты. Если учесть, что между каждым из интервью проходит еще секунд тридцать, можно определить, что весь наш путь займет не больше часа. Этого времени хватит даже на то, чтобы отдохнуть. Я откидываюсь головой на железный бок вертолета, прикрываю глаза. Кажется, проходит всего пара минут, когда голос журналистики вызывает Роджера, сидящего рядом со мной. Скоро вызовут и меня, так что я сажусь ровно и начитаю оправлять свою одежду. Я не знаю, о чем я буду говорить, но уж точно знаю, что должна при этом хорошо выглядеть. Нет, меня вызывают не сразу за Роджером, сперва звучит имя Аманиты. У меня есть две минуты на то, чтобы подготовиться. — О чем она спрашивала? — интересуюсь я у Роджера. — Верю ли я в свою победу, и если нет, то в чью победу верю, — отвечает он. — Сказал, что верю в Блэка, еще минуту объяснял, почему именно в него. Вот и все. Я киваю, мысленно придумывая ответ на этот вопрос. Я верю в свою победу, иначе зачем мне играть? А почему? Потому что знаю, что сделаю все возможное, чтобы победить. Ради близкого человека я сделаю и не такое. И снова укол совести, потому что любой из моих соперников тоже достоин победы, их близкие тоже имеют право освободиться от ужасных условий. — Рэд, на интервью, — вызывает меня голос журналистики. — Удачи, — желает мне Роджер. Я иду не в пасть к тигру, от моих ответов не зависит исход Битвы, и все же удача мне не помешает. Мы с Аманитой старательно обходим друг друга, чтобы даже случайно не задеть. Между нами не неприязнь, нечто другое, чего я пока не понимаю. Дрон облетает меня со всех сторон, затем, когда я сажусь, залетает за спину журналистике. Снимает ее затылок и моё лицо. — Здравствуйте, Рэд, — здоровается журналистка, на ее бейджике я вижу имя Тифани. — Здравствуйте, Тифани, — отвечаю я, создавая иллюзию, словно мы знакомы. — Среди зрителей проходило голосование, какой именно вопрос Вам задать. Знаете, народ Юнкроя очень хочет узнать, все же, за кого Вы решили играть. Ну конечно, чего им еще хотеть. — Боюсь, я не смогу ответить на этот вопрос. Тифани кивает. — Разумеется, у Вас есть на то право. Но я прошу Вас рассказать нам, что значит этот человек в Вашей жизни. Никаких имен, как видите, просто чувства, которые Вы к этому человеку испытываете. Чувства… Их много. Они очень личные. Но я обойдусь простыми фразами. — Этот человек — мое прошлое. С ним связана и радость, и боль. Этот человек знает меня настоящую, и принимает такой, какая я есть. Без этого человека я слабая, несчастливая. Этот человек — свет для меня. Надежда не быть одинокой. Тифани кивает, словно бы понимает меня. Она не может понять. Она не теряла, я уверена. — Хотите ли Вы сказать, что влюблены в этого человека? — спрашивает она. Я лишь смеюсь. — Нет, совершенно нет. Не влюблена. Но я этого человека люблю. — Не влюблены, но любите? — журналистика выгибает свою рисованную бровь. — Как это возможно? — Вы влюблены в свою мать? — спрашиваю я ее. — Нет, — неуверенно отвечает Тифани. — Тем не менее, Вы ее любите? — подталкиваю я ее к пониманию моих слов. — Хотите сказать, что человек, за которого Вы играете, Ваш родственник? — доходит, наконец, до Тифани. — Может и нет, — уклончиво отвечаю я. — Но, определенно, родственная душа. Мое время вышло минуту назад, так что Тифани не остается ничего, как только закончить интервью. — Что ж, Рэд, спасибо, что рассказали нашим зрителям тайны своей души. Вы, несомненно, подогрели интерес к своей персоне. — Это не было моей целью, — отвечаю я сдержано. Интервью закончено, я возвращаюсь на свое место, и мы летим еще минут двадцать. Сложно сказать, какие мысли одолевают меня все это время. Скорее всего, никакие, и в то же время все возможные. Я думаю о маме, Джейкобе, Трое и Дэдди, о Дэне, Ките, о Рите, Маркусе, Барри. О том, что мой глупый кот может никогда больше не увидеть меня, о том, что кто-то из нас, возможно, умрет еще до заката. Я думаю о Майе, Брюсе, о блокноте и ожерелье. О том, захотят ли меня убить, и о том, кого убью я. Мысли сплетаются в общий рой, обращаясь в пустоту, и вот я уже сама не замечаю, как просто сижу и смотрю в одну точку. Без мыслей. Лишь мое тело помнит, что легкие должны дышать, а сердце биться, я сама и про это бы забыла. Вечером мы сможем посмотреть интервью, я увижу себя со стороны, увижу своих друзей и недругов. Если доживу. Я должна жить, я должна вытащить из изгнания близкого человека. Если не я, то никто. Это придает мне решимости. Недалеко от меня перешептываются близнецы, в этом году по правилам победитель из Левых становится Правым и получает денежный приз, равный доходу пяти лет, а все близкие становятся Правыми вместе с ним. Из близнецов достаточно было одного, который мог бы вывести из нищеты всю семью, но они здесь оба. Чтобы помогать друг другу, чтобы удвоить шансы или чтобы вдвоем умереть. Мне жаль их мать, потерять сразу обоих своих сыновей для неё будет ужасным горем. В прошлом году Ламберт, один из братьев, погиб, но Элиас, второй, остался жив. Их мать больше не видела своего сына с тех пор, но хоть знала, что он жив. Сейчас он снова в игре. Даже если бы он не хотел играть, его бы заставили. Но он играет по своей воле, он хочет вернуться домой. И снова укол совести. Вправе ли я отбирать его возможность, просто потому, что устала быть одна? Но именно Элиас и сказал, что я должна играть, что лишь победа спасет меня. К счастью, мои самокопания завершает вертолет, который совершенно точно начинает приземление. Еще несколько мгновений, и я узнаю, что нас ждет. — Спорим, там пустыня? — обращается ко мне Роджер. — Тогда все мы умрем в первые три дня. От жажды, солнца и скорпионов, — отзывается Аманита, поправляя кинжал на поясе. Она права, если за окнами пустыня, то дела наши плохи. Вертолет садится, шум лопастей затихает. Дверь со скрежетом отъезжает в сторону и дневной свет заливает кабину. Нет, там не пустыня, пахнет фруктами. — Ого! — раздаётся со стороны ребят, которые ближе всего к выходу. — Отпад! — Круто! Что же там может быть крутого? Вырываюсь вперед, оставляя Роджера позади. То, что я вижу — не круто. Если я правильно поняла, нас ждут большие неприятности. — Вот же черт, — вырывается у меня. Большой особняк, качели на заднем дворе, бассейн, тренировочная площадка, зеленый луг и… Лабиринт. Настолько хватает взгляда. Сплошная линия ходов, наверняка не самых безопасных. — Что за бред? — Аманита становится рядом со мной. — Лабиринт, серьезно? — Будет весело, — в голосе Роджера явно слышится сарказм. Мы все уже покинули вертолет, наши вещи у нас в руках, два других вертолета тоже освободили, теперь им время улетать. — Бывайте, — бросает нам пилот, нажимая на кнопки. Вертолет взмывает вверх, поднимая сильный ветер и пыль. Другие два тоже поднимался в небеса. Секунд тридцать, и они исчезают за горизонтом. Я слышу шум моря и крики чаек, я чувствую запах соленой воды. Сомнений нет, мы не просто в лабиринте, мы на острове. И если цель этой Битвы — играть на выживание, то вполне вероятно, что здесь даже опаснее, чем я предположила вначале. Три группы сливаются в одну, и гул поднимается такой, что я не слышу даже себя. Я нахожу Блэка и Шону, и теперь держусь их. Мы продвигаемся в сторону дома, а мои ноги приятно утопают в мягкой высокой траве, даря ложное ощущение безопасности. На деревьях вокруг дома растут яблоки и апельсины, но я не рискну их есть, пока кто-то не сделает это до меня. Я не верю всему этому великолепию. — Это он, точно. — Он самый. Прочие звуки стихают, первый ряд видит то, чего не вижу я, непорядок. Мы все хотим видеть того, о ком разговор, обходим первый ряд со стороны, образуя длинную цепочку. Я оказываюсь рядом с Китом и Майей, и парень тотчас берёт меня за руку. Это… Странно… Приятно. Я крепче хватаюсь за него, и мы уже вместе выходим вперед, чтобы увидеть «того самого». Мика! Все тот же колобок, совсем лысый в этом году, но с широкой дружелюбной улыбкой. Он идет к нам по мощеной тропинке, он один, без охраны, только дрон следует за ним. Мика. Он был строгим надзирателей, но стал мне другом. Он отдал за меня свое право Джокера, когда мое интервью не понравилось публике. Я говорила дерзко, все время возвращалась в своих ответах к мертвой подруге. Мике мое интервью пришлось по душе, он шепнул мне, что народу нужно, чтобы его подтолкнули. Может это я? Может я подтолкнула тех людей атаковать пансион? Может быть вина за их смерть лежит на мне? Знает ли Мика об этой ситуации? Рад ли он, что люди попытались что-то изменить? — Зайчатки! — улыбается он, подойдя ближе. Не всей группе — нам, его бывшим Солнцам. Хочется подбежать и обнять его, но я не делаю этого. Вместе того я крепче сжимаю ладонь Кита и боковым зрением замечаю, что Майя с другой стороны берёт его под руку. Нет, спасибо. Спасибо, что напомнила мне, я не хочу быть третьей лишней. Убираю пальцы, но Кит не пускает. Вместо этого он вырывается из хватки Майи. Зачем он сделал это? Он ей друг и мне друг, зачем предпочел меня? — Я тебя не отпущу, — говорит он тихо, когда я снова пытаюсь разжать пальцы. — Ладно, — уступаю я. Мика идет вдоль нашей цепи, пожимает каждому из нас руки. Он знает всех по именам, здоровается и желает выжить. Из его слов я узнаю, что парня слева от меня зовут Крис, но не могу сказать, что запомню это, память на лица у меня неочень. — Рэд! Кит нехотя отпускает меня, потому что я должна пожать Мике руку, но мужчина не делает этого, он заключает меня в крепкие объятья. А это по опыту прошлого года означает, что сейчас он скажет мне что-то важное. Так и есть. — Не суйся в лабиринт, — шепчет он едва слышно. Я улыбаюсь во все тридцать два, словно услышала какую-то шутку. — Ты тоже хорошо выглядишь, — говорю я, помня о дронах, которые нас снимают. Мика отходит к Киту, и в тот миг пальцы парня снова находят меня. — Вы теперь вместе? — интересуется Мика, замечая этот жест. — Нет, — поспешно отвечаю я, ладонь Кита дергается. — Мы друзья, — уточняет он. — ЧУдно, — Мика пожимает Киту руку и отходит к Майе, затем к Колину и дальше, до конца цепи. Когда, наконец, он здоровается со всеми нами, он снова выходит вперед и поднимает ладонь вверх, требуя тишины. — Зайчатки, прежде чем вы войдете в дом и ваш тренер приступит к обучению, я должен разъяснить вам одно важное постановление этого года. Он обводит нас взглядом, чтобы удостовериться, что мы все слушаем его. — Все знают, что в этом году, как и в прошлом игроки могут погибнуть, но, боюсь, прошлогодние Солнца пришли к неверному выводу, посчитав, что это значит также и то, что они могут убивать друг друга. Это привело к ряду чудовищных событий, которые распорядители Битвы не намерены повторять. Итак — убийство своего соперника в этом году у нас будет караться со всей строгостью. Тюрьмой, если травма незначительна, и смертью, если раненый игрок умрет. Вам все ясно? Не убивать друг друга. Хорошо. Это не то, на что рассчитывал Брюс, вызываясь играть. Но это правильно, гуманно, очень умный ход. Общество показывает свое сожаление по поводу прошлогодних смертей, сегодня распорядителей не в чем будет упрекнуть. Восстания утихнут. Но… Но! То, что мы не будем в этом году убивать друг друга, вовсе не значит, что нас не убьют в игре. Смерти наши могут быть еще ужаснее, чем убийства в прошлом году. Мика велел мне держаться подальше от лабиринта. Что же скрывается в его поворотах? Чувствую, рано или поздно, нам придется это узнать.