Семья

Она пришла на второй его вечер в этом доме. Шон почти заснул, когда почувствовал мягкое прикосновение к груди и рефлекторно ухватил чужую кисть, выворачивая, но Адалинда даже не поморщилась, улыбаясь с тем лучезарным восторгом, который Шон еще помнил по другой ночи. — Все такой же. Сильный. Решительный. Ведьмак. Я соскучилась. Разреши, — прошептала она и, не пытаясь даже отнять руку, придвинулась еще ближе, прижимаясь к его боку всем телом: теплым полукружьем груди, мягким животом, гладким лобком и влажными складками ниже. От нее пахло возбуждением, ее вторая рука уже плавно вела по его груди, спускаясь вниз — и когда умелая ладонь обхватила его вставший член и Адалинда радостно выдохнула ему в шею «Да-а!», Шон расслабился, прикрывая глаза и откидываясь на подушку. В конце концов, почему бы и нет? Ему не потребовалось много: давно никого не было, ведьмовской темперамент все быстрее сжирал самоконтроль, а мечты — нереализованные, но слишком заманчивые, чтобы отказаться и забыть — дразнили, изводя. И держаться надо было там, дома, где он капитан, начальник, союзник, здесь же — в другом месте, доме, в другой, кажется, реальности — держаться не хотелось. И Шон не стал. Когда муть настоящего возбуждения накрыла с головой, он резко перевернулся, подминая Адалинду под себя и входя одним жестким движением, откровенно грубо: без ласк, без оглядки и без границ, не желая видеть и чувствовать ничего, кроме поглощающей все мысли похоти. Физиология, механика — и абсолютная свобода не держать себя в руках, так редко доступная в обычной жизни. Сладкий миг, когда можно не думать — вообще, ни о чем. Адалинда еле успела закинуть руку за голову, спасая макушку от удара об изголовье, однако с готовностью изогнулась Шону навстречу, шире разводя бедра, подаваясь к нему, принимая глубже, и в полумраке Шон увидел, как она улыбается, прикрыв глаза, и лишь иногда кончик ее губ дергается, кажется, от скрываемой боли. Но его это не волновало: она все знала, сама пришла, и к тому же была ведьмой — выносливой, гораздо выносливее человеческих женщин. За это он любил и везенских проституток, которых иногда покупал, вопреки тому, что легко мог бы найти себе кого-то на ночь: о них не нужно было думать, их словно не было в теле, которое он брал себе за те деньги, что платил. Чистая телесность, в которой можно отдохнуть и которой можно смыть въедающийся в кожу контроль, когда мышцы деревенели слишком сильно, когда становилось совсем невмоготу. В этом была особая сладость: словно бы закрыться от мира в своем теле, превратиться только в него, собрать в одну точку все те щупы, которыми он обычно расползался по пространству вокруг, следя, просчитывая, проверяя — обнулить все и начать сначала. Хотя бы недолго не думать, ни за себя, ни за того, кто с ним. Расслабиться. Отпустить все — так сложно в обычной его жизни и так легко с кем-то, кто не важен, о ком не заботишься всерьез, кто не он… Оргазм скрутил его посередине мысли, которую и не хотелось додумывать — острый, резкий, выключивший на мгновение все внутри сознания– и Шон запрокинул голову, подчинившись его очищающей волне, а потом скатился с Адалинды и упал на постель, прикрыв глаза и ловя последние отголоски блаженной бессмыслицы. Из нее хотелось плавно уплыть в сон, минуя обычное возвращение к внешнему. Но не вышло. Адалинда еще несколько мгновений лежала неподвижно — кажется, ей не хватило, но Шона это не волновало, —, а потом перевернулась на бок и прижалась к нему, обхватив рукой поперек груди, а голову положив Шону на плечо. — Хорошо, — прошептала она и ласково потерлась носом о его щеку. — Обожаю тебя. И Шон почувствовал, как его непроизвольно передергивает от отвращения — к ней, но больше к себе. Кажется, поэтому он и не хотел никого, как бы ни грызла ведьмовская похоть — потому что без всяких обещаний, клятв и даже уверенности во взаимности ему было тошно, как от предательства. Смешно, унизительно, как у малолетней влюбленной старшеклассницы —, но непреодолимо, потому что и не хотелось преодолевать. — Иди к себе, — велел он, сбрасывая ее руку и слабо оттолкнув. Адалинда замерла — с той же видимой краем глаза улыбкой. — Шон… — начала она мягким шепотом, но он перебил: — Иди к себе. Я не буду повторять, – и, наверное, что-то такое было в его голосе, потому что Адалинда явно без всякого расчета нервно вдохнула, открыла рот, чтобы что-то сказать —, но не стала, только тихо поднялась, совсем простым, без всякой попытки выглядеть соблазнительно жестом, который вряд ли даже осознала, подобрала с пола и накинула на себя халат и молча вышла. Будь это кто-то другой, Шон, возможно, почувствовал бы вину. Адалинда умела держать лицо и спину, она умела уходить так, словно сама отказала, а не получила отказ — однако сейчас в ее движениях проскальзывала не показная суетливость, а во взгляде — растерянность. И, кажется, у нее дрожали руки. Но Шона это все так же не интересовало. Получившее свое тело наконец расслабилось — и он заснул еще, кажется, до того, как за Адалиндой закрылась дверь. И спал, пока не кольнуло предчувствием. Все-таки они с матерью действительно ощущали друг друга. Но сейчас от этого становилось только хуже.