Семья

Тщательно вытершись и надев к домашним брюкам легкую футболку, Шон снова вышел на крыльцо. — Мама? — позвал он. Элизабет так и сидела на ступенях —, но теперь ровно, только сложив ладони в молитвенном жесте так, что кончики пальцев касались губ. — Да, Шон, — ровно ответила она. — Прости меня, — произнес он, встав на расстоянии, достаточном, чтобы слышать друг друга, но недостаточном, чтобы коснуться, остановленный как будто прозрачным барьером. Губы Элизабет сложились в кривую полуулыбку, показывая, что сказанное услышано —, но и все. — Знаешь, я уже забыла, как это больно, — задумчиво проговорила она, глядя куда-то в себя. — Думала, такого больше не будет. Ошиблась — даже смешно. — Я виноват, — глухо, но твердо добавил Шон. Больше сказать было нечего. — Очень. Мать обернулась так резко, что он даже не отследил само движение. Ведьмы в принципе могущественнее ведьмаков, а мать была очень сильной ведьмой, и в такие моменты — когда сознательный контроль слабел — ведьмовская природа брала свое, проявляясь даже в простых вещах помимо желания, проступая под видимой человечностью. Шону даже показалось, что на него смотрят не человеческие глаза матери, а ведьмовской один. — Скажи мне, ради чего? — с нажимом спросила она. — Зачем? Шон молчал. Он не думал, что матери нужен был его ответ — скорее ей нужно было сказать. Они оба умели владеть собой, чувствуя только то, что сами позволяли, и редко лишались самообладания — и потому плохо представляли, как терпеть перехлестывающие контроль эмоции, пока они не вернутся в прежние берега. И если, чувствуя приближение шторма заранее, можно было найти способ — как Шон нашел эту возможность побега, чтобы увидеться с дочерью и не видеть Ника хотя бы несколько дней, приходя в себя и приводя чувства в порядок, — то непредсказуемые вспышки лишали этой возможности. И неожиданность того, что произошло, для матери тем сильнее показывала, насколько все всерьез, потому что Шон отлично видел: мать сама не ожидала даже не того, что будет, а того, что она почувствует. — Неужели тебе было так нужно? — еще несколько секунд продержав свой пронизывающий взгляд на Шоне, она отвела глаза и посмотрела на свои колени. — Тебе не нужна Адалинда, а значит, требовалась просто женщина, любая. Но ведь всего три дня — и ты вернулся бы в город. Я не верю, что ты не мог сдержать похоть. Я сама ведьма, я знаю наш темперамент —, но знаю и самоконтроль, а я учила тебя владеть собой. Значит, дело не в невозможности, а в нежелании. Почему? Он мог бы ответить по-разному. Придумать не одну причину, выдать не одно объяснение — удачные, подходящие, правильные. Вот только они были бы ложью, а с матерью невозможно лгать. Поэтому с ней было так хорошо — и поэтому же было так плохо. Выходом могло стать молчание, и иногда Шон пользовался им, но сейчас бы не сработало. — Она предложила. Я не хотел думать, хотел забыться. И не думал. Лицо матери передернулось судорогой сдержанной трансформации, и она глухо рассмеялась: — Замечательно. Не хотел думать. Замечательно. Обо мне тоже? Лучше бы она ударила, чем так — в самое больное, в ту вину, которую не искупишь, помня, скольким он обязан матери и сколько она его спасала от его же глупостей, платя собой и своим. Чаще всего мать милосердно молчала, не напоминая, но иногда — как сейчас — не могла больше молчать, и тогда самое меньшее, что он мог сделать — это выслушать. Тихо. — Я учила тебя любить себя, я до сих пор считаю, что так и нужно, этому я буду учить и внучку —, но я никогда не говорила, что эта любовь должна быть единственной! Почему, Шон? Я понимаю, почему она — очень больно, но я понимаю. Но почему ты? .. — Не увидел. Не захотел. Заигрался в страдания. Прости меня. На пару мгновений мать спрятала лицо в ладонях, а потом выпрямилась и вытерла глаза. — Иди сюда, — позвала она, похлопав рукой рядом с собой, и Шон медленно подошел и уселся на теплое дерево ступеньки. Мать прислонилась к его плечу. — Я действительно совсем забыла, как это больно. Она ведь вернулась ко мне — потом, когда ты ее прогнал. Легла в мою постель, нагая, пропахшая мужчиной, моим сыном — надеясь, что я сплю, и ничего не слышала. Пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. От того, как сильно мать стискивала в кулаке его футболку, Шон почувствовал ее ногти на коже — и они оба замерли, он в ожидании боли, а она — редко и глубоко дыша. Через минуту ее ладонь расслабилась, и мать обмякла. — Я забыла, что ты еще очень молод. А она — просто брошенная девочка, которая хочет выжить. Я тоже не хотела видеть — ведь было хорошо и так. Наверное, мы с тобой не сильно отличаемся, — тихо проговорила она. — Прости меня, — повторил Шон снова, и мать прижалась лбом к его плечу. — Почти. Еще немного. Не надо так больше, хорошо? — Да, — прошептал Шон, обнимая, и не сумел подавить волну детского облегчения, хотя, в сущности, его вины это никак не отменяло. Они некоторое время посидели так, думая каждый о своем, а потом мать пошевелилась и выпрямилась. — В сущности, я виновата сама. Нужно было думать не только за себя. Но, может быть, это и к лучшему. В голове прояснилось. — Выгонишь ее? — тихо спросил Шон. И сразу, еще не договорив, ощутил, как изменилась атмосфера. Мать повернулась к нему, внимательно глядя в лицо. — Адалинду? — Да. — А я должна? Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга — Шон недоуменно, а мать с тем же ровным вниманием, —, а потом Шон осторожно проговорил: — Она предала тебя, как только появилась возможность. И снова предаст. Она сделает и сыграет что угодно, чтобы добиться цели. Она опасна. — Она в отчаянии и загнана в угол. Логично, что она цепляется за любую возможность, чтобы выжить. Глупит, сворачивает не туда – да, но это поправимо. — Ты хочешь? .. — не закончил Шон, не ощущая больше даже послевкусия недавнего облегчения. — Хочу. Что сделаю — это другой вопрос, но хочу ли – да, очень. Послушай меня, Шон, и внимательно. Ты мой сын, ты для меня ближе, чем кто бы то ни было —, но даже ты не увидел, насколько я с ней всерьез. Как ты думаешь, видит ли это она? — Мама… — Дослушай. Знаешь, что она видит? Ведьму, которая нашла себе игрушку. И которая может сделать что угодно, когда эта игрушка надоест. Она одна, Шон — совсем одна и с кучей врагов. И ей не на кого рассчитывать, кроме себя. А еще она никогда никому не была нужна сама по себе — ни матери, которая лепила из нее дорогое полезное оружие, ни любовникам, которые ею пользовались. Ее любил отец, и научил любить —, но он рано умер и уже не поможет. Она чувствует, что всё вокруг нее вот-вот рухнет, и пытается разыграть все свои козыри, пока не поздно. Наверное, Шон поморщился так выразительно, что Элизабет не смогла не ответить: — Да, и эти тоже. Не мне тебе объяснять, что в вопросах жизни и смерти в ход идет все, что есть. Она просто хочет выжить. И мы с тобой — последние, кто имеет право упрекать ее за это. Тебе, сынок, напомнить, почему мы прожили три спокойных года в Москве, ни в чем не нуждаясь и почти ничего не боясь? Или ты и меня упрекнешь? — Ты не предавала! .. — вскинулся Шон, но мать оборвала его злым шепотом: — Потому, что могла доверять. Я знала, что Сергей не продаст нас. Я дала ему клятву —, но и он мне тоже, сам. А ей я ни в чем не клялась, только она мне. Ей страшно, она хочет жить, хочет быть с дочерью — и пользуется любыми средствами. Ты ждал от нее чего-то другого? Договорив, мать на мгновение замолчала, провалившись взглядом куда-то внутрь себя, а потом вдруг ядовито рассмеялась: — А самое забавное, что чего-то другого от нее ждала я! Я! Это правда смешно. Но ничего, встряска пошла на пользу. Шон поморщился. Он слишком привык, что мать — непоколебимый остров спокойствия, что бы ни происходило вокруг, и не детской иллюзией всемогущества родителей — он видел и понимал, что и мать проигрывает, что и ей бывает больно и страшно, —, но действительно привычкой. Слишком давно она сумела наладить свою жизнь так, как хотела сама, и слишком давно Шон видел только ее беспокойство о нем. — Ты так влюблена? — спросил он тихо, и мать пожала плечами. — Не совсем. Похоже —, но не то. У меня давно не было ничего подобного… Знаешь, я просто хочу, чтобы ей было спокойно. Хочу сделать из нее что-то стоящее, настоящее, цельное, научить — чтобы она не мучилась, чтобы ей было хорошо. — Она насквозь фальшивая, мама! Она играет — что угодно! Крутит теми, кого может обмануть, и рушит всё тем, кого не может. Мать усмехнулась: — Прости, Шон, ты мой сын и я всегда помогу тебе в важном, буду на твоей стороне и так далее —, но от Адалинды ты получил то, что заслужил. Будь честным — она никогда не причиняла вреда первой. Ты попытался сделать куклу не из того материала, за что и расплатился. Можно было бы попробовать возразить —, но Шон не стал, потому что в конечном итоге мать была права. — Она сломанная девочка, которой никто толком не показал, как нужно жить. На мне нет розовых очков, Шон, я понимаю, что она делала и что еще может сделать. Я не повернусь к ней спиной и сумею держать ее в узде, потому что сама она этого не умеет совершенно. Однако я вижу возможности, вижу, что основа хороша, ее просто испортили неверным обращением —, но не окончательно, все еще можно поправить. И я хочу поправить. — Так ты простишь ее и оставишь здесь, с собой? — спросил он, почти смирившись, но ответ матери снова поднял все, что, кажется, только улеглось внутри: удивление, тревогу, страх. — Нет. Она уедет завтра с Ником. — Мама! — почти крикнул Шон. Ник должен был приехать утром — привезти новости, на всякий случай билеты и посмотреть на Диану, —, а потом, вечером, вернуться обратно и ждать Шона в лагере, где они якобы находились вместе, чтобы не вызывать дополнительных подозрений. И теперь мать хотела отправить с Ником до города эту ведьму — обиженную, разочарованную, кто знает, на что способную, уверенную, что во всем виноват он, Шон?! — Не спорь, Шон, не надо. Что нужно сделать, то будет сделано. А заодно и проверим — каждый свое, — веско проговорила мать, четко давая понять, что все для себя решила, а потом добавила. — Но если Ник откажет, я не буду настаивать. Вот только Шон был уверен, что Ник не откажет, только не ей. — Зачем? — Чтобы проверить. Боишься? — Боюсь, — скупо кивнул Шон. С матерью не было смысла притворяться. Она грустно улыбнулась: — И я боюсь. Но надо. Подумай — и ты поймешь. А теперь пошли спать.