Семья

Ник приехал, как и обещал, с утра — немного настороженный, напряженный и слегка под этим растерянный. Он все еще воспринимал Адалинду как врага — и Шон не мог его в этом винить, — не совсем понимал, как вести себя с Элизабет, и, кажется, опасался напугать Диану. А Шон первые несколько мгновений не мог ничего, кроме как умиленно глядеть на его резкие от неловкости движения, быстрые взгляды исподлобья, в напряженное лицо, которое знал так хорошо и видел таким разным, и осознавать, что, как бы ни бежал, все равно вернется. И пуcть он делал это с привычным каменным выражением, умение держать которое не раз спасало ему жизнь и репутацию, суть от этого не менялась. — Здравствуйте, Элизабет, — поприветствовал Ник его мать, потом кивнул самому Шону. — Капитан. И посмотрел на Диану. — Привет! — осторожно улыбнувшись, сказал он и протянул девочке руку. В другой, спрятанной за спину, ждала завершения знакомства коробка с пирамидкой. Все затаили дыхание, Диана же на секунду застыла, по-детски комично вытаращив на Ника глазенки, а потом вздрогнула, мгновенно, гораздо быстрее взрослых и сразу вся, целиком, схлынула — и оглушительно заревела. Дочь заливалась у него на руках, иногда обиженно тыкая пальцем в Ника, сам Ник виновато топтался на месте, не зная, то ли уйти, чтобы больше не пугать, то ли, наоборот, показать, что совершенно не страшный —, а единственное, что мог Шон, это с явно идиотской улыбкой смотреть на сморщенное личико, на один открытый глаз и осознавать, что ей еще нет обычных для этого трех, а она уже схлынула — и что так она потрясающе похожа на его мать, и это великолепно. — Шон… — почему-то шепотом позвала Элизабет, поднимая на него сияющие глаза, и он попытался что-то ответить —, но не успел, потому что позади хлопнула дверь дома, откуда на рев дочери выбежала испуганная Адалинда. Инстинктивно она схлынула еще на пороге, это можно было понять – но, что хуже поддавалось пониманию, вслед за ней так же инстинктивно схлынул и сам Шон. А уже за ним — мать. Некоторое время они просто таращились друг на друга, даже опешившая Диана перестала кричать. А потом Ник придушенно хмыкнул, явно попытавшись сдержаться, но не преуспев — и Шон осознал весь комизм картинки. Рядом, уже не сдерживаясь, прыснула мать, сжав его плечо и поцеловав в макушку не знающую, продолжать ли плакать или присоединиться ко взрослым Диану, даже Адалинда усмехнулась сквозь свою трагическую маску — и Шон отпустил себя, захохотав. С этого момента стало проще. Ника усадили завтракать, и он, прерываясь, чтобы отпить чая и положить в рот кусочек бекона или салат, пересказывал новости, иногда настороженно поглядывая на Адалинду, скользя острым взглядом по Шону и обращаясь то к нему, то к матери. Диана быстро успокоилась, чувствуя отношение взрослых — и уже через пять минут страстно заинтересовалась Ником. На руки к нему ее не пустили, чтобы не мешала есть, но и отвлечь не сумели, поэтому Нику то и дело приходилось придерживать норовящую упасть вилку, дребезжащую на блюдце чашку и уползающий из кармана бумажник, пока он не догадался откупиться ключами, которые Диана сперва крутила в руках, а потом — в воздухе над столом. Адалинда тихо предложила забрать девочку, чтобы не мешала, но мать коротко отмахнулась: «Не стоит» — и Адалинда, закусив губу, ушла в гостиную, а взгляд Ника сделался еще острее, но вежливый гость ничего не спросил. Потом они, сидя в гостиной, обговаривали детали возвращения Шона, Элизабет рассказывала Нику о том, что ему нужно знать, и о том, чего знать не нужно никому, Диана ползала по полу, пошатываясь, бродила вдоль стены и периодически требовала, чтобы кто-то из взрослых поводил ее за руку. После Ник вспомнил о привезенных продуктах и подарках, они пошли забирать все это из машины, и Ник с матерью взялись отнести вещи в дом, а Шона оставили погулять с дочкой, благо, погода радовала, да и девочке полезно было подышать воздухом и хорошенечко устать перед дневным сном. И все было бы замечательно, едва ли не идеально — если бы не ожидание. Оно изматывало, и Шон, кажется, даже испытал облегчение, когда вернулся с улицы и, передав Диану Адалинде, понял, что матери и Ника не видно поблизости. — В дальней гостиной, — глухо ответила Адалинда на молчаливый вопрос, и Шон пошел туда. Еще на пороге он понял, что именно увидит. В конце концов, он знал свою мать — почти так же хорошо, как она знала его. Поэтому так замечательно было быть с ней — действовать, говорить, просто чувствовать это «вместе». И поэтому так плохо было быть против нее. Элизабет в своем легком коротком домашнем платье расслабленно сидела в кресле, откинувшись на спинку, свободно раздвинув ноги и опустив руки. Ник же стоял перед ней на коленях — так близко, как только можно, и с полной поглощенностью целовал ее бережно придерживаемые ладони. Шону было видно, как его разомкнутые губы скользят вдоль пальцев влажными касаниями, как поднимаются к запястьям, прослеживая тонкие синеватые вены, как потом переходят на легкие невесомые поцелуи, чтобы отметить центр ладони, а после надолго прижимаются к нему в немой страсти порыва, не способного себя сдержать, но и бессильного раскрыться без позволения. Было слышно, как тяжело Ник дышит, и видно, что его даже слегка потряхивает — и от одной мысли о том, что мать может заставить его сделать — здесь, у ее ног, перед Шоном, который не посмеет прервать — пустоту внутри, окончательно закрепившуюся, когда он переступил порог комнаты, мгновенно залило чем-то вымораживающе-ледяным. Захотелось, как в плохом сне, прошептать «Нет!», но он просто молча застыл, глядя на то, что ему показывали. Оторвавшись, наконец, от ладоней матери, Ник поднял на нее поглощенные, совершенно сумасшедшие глаза и прошептал еле слышно «Пожалуйста!» — и Шон перестал даже дышать, уже почти слыша «Да». Однако секунда, вторая прошли в тишине —, а потом мать, мягко, но твердо отобрав руку, плавным движением поднялась из кресла, к счастью, всего лишь слегка подвинув Ника коленом, а не толкнув босой ступней в грудь, как Шон уже почти увидел, и подошла к двери, в проеме которой он так и застыл. — Давай не будем больше ссориться? — тихо попросила она и мягким жестом уткнулась лбом ему в плечо. — Давай. Прости меня, — так же тихо ответил Шон и прижался губами к ее волосам, на секунду зажмурившись от неназываемой смеси из боли, облегчения, полуболезненного ностальгического успокаивающего счастья, которое испытываешь только взрослым рядом с родителями, и послевкусия проходящей вины. — Забыли, — прошептала Элизабет в ответ, приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, и вышла из комнаты. Взгляд метнулся к Нику, так и стоящему на коленях с видом человека, у которого отняли только что найденное сокровище. — А Ник? .. Мать обернулась и насмешливо, но почти не обидно хмыкнула: — Обычный морок, рассеется минут через десять. — А почему? .. Слишком долго для морока. Ник так и стоял на коленях на полу, бессмысленно глядя внутрь себя и, кажется, не понимая, что и из-за чего происходит вокруг. Морок не действовал так долго и одуряюще, такой контроль давали лишь зелья, уж это-то Шон знал. Так почему? .. — Потому что мы родственники, сын, — с каким-то даже сочувствием, пусть и сдобренным немалой порцией насмешки, объяснила обернувшаяся Элизабет и махнула рукой на комнату. — Иди и, пока морок действует, вели ему забыть. Это только наши с тобой дела. Да и кто знает, вдруг я понравилась ему больше? Рассмеявшись, мать вышла и закрыла за собой дверь, Шон же подошел к Нику и, наклонившись, осторожно тронул его за плечо. — Ник. Ни-ик. Вставай. Тот бездумно подчинился, глядя вниз и явно не понимая, что происходит — растерянный, мягкий, послушный. И Шона внезапно обожгло до этого не осознаваемой едкой, злой, ядовитой ревностью. От картинки, снова всплывшей перед глазами — губы Ника на чужих руках, сумасшедшее, всепоглощающее обожание во взгляде — все вокруг словно залило алым, и, не понимая, что делает, Шон притянул Ника к себе и, ухватив за подбородок, поцеловал. И мир вокруг как будто растушевался, растекся в акварельный неразличимый фон, оставив только обжигающее ощущение чужой теплой кожи под губами, под пальцами, на щеке. Как будто выключили время, и звуки, и все остальное, кроме этого обжигающего, вожделенного и невозможного счастья. И рухнувший во все это с жадным стоном Шон только через минуту осознал, что ему отвечают. И все внутри как будто оборвалось. Что же он наделал?! Как он оправдается, когда Ник поймет?! Дернувшись назад, Шон попытался освободиться —, но у него не вышло. Ник обвился вокруг, обнимая за шею, прижимаясь, втираясь, прихватывая губы зубами так, что невозможно было вырваться —, но Шон все равно пытался, потому что если Ник не понимает, если он сейчас с кем-то другим, это нужно прекратить, остановить немедленно. — Капитан! — выдохнул вдруг Ник хриплым шепотом и прижался губами к его уху. — Капитан! .. Что же я делаю? .. Пожалуйста! Шепот у Ника вышел совершенно горячечный, сумасшедший. Не отпуская, руками то стискивая его плечи, то пытаясь собрать в кулак короткие волосы, и отрываясь от его губ, только чтобы глотнуть воздуха и снова поцеловать, Ник льнул к Шону, вжимаясь в него, почти душа объятиями. А Шон понимал, что надо оттолкнуть, проверить, что морок мешает и путает мысли, что Ник может просто не понимать, как бы ни говорил —, но просто не мог. Слишком давно хотелось, слишком устал притворяться. Каким-то десятым чувством Шон как сквозь вату ощутил, что в комнату вошла Адалинда, резко вдохнула, увидев их, на несколько секунд застыла, а потом почти выбежала — кажется, сил держать лицо у нее не осталось вообще, —, но просто запомнил, почти не думая. Мелькнула лишь мысль о том, как потрясающе мать умеет достигать целей, если все-таки их поставила: спокойно, прагматично, эффективно, что бы ни происходило в душе. Наказать Шона, чтобы это не осталось между ними. Показать Адалинде, что та проиграла с ним окончательно и бесповоротно, а заодно и ее наказать. А другой рукой, возможно, подарить сыну то, что он не осмеливался взять сам. Шон не мог толком думать об этом сейчас, но все равно все внутри кричало, что действительно не осмеливался — потому что вот он, Ник, который, кажется, все-таки понимает, кто рядом, который давно не в мороке, но тем не менее стонет, и льнет, и шепчет хрипло в ухо «Капитан!». Будь дом иным — и Шон не думал бы ни секунды. Он уже давно стоял бы на коленях, сдирая с Ника джинсы, добираясь наконец до желанного тела и не думая больше ни о чем, и его не смутила бы ни мать — они давно двое взрослых людей, — ни тем более Адалинда за дверью, однако где-то рядом была дочь, на которую у него осталось меньше двух дней и которую он потом один бог знает, сколько не увидит. И через это Шон переступить уже не мог. — Ник, — прошептал он, пытаясь оттолкнуть, но сам же притягивая к себе снова. – Ник, стой… Ник… Ник! От одного взгляда в сумасшедшие затуманенные глаза все тело как будто вспыхнуло, а сознание сузилось до одного желания —, но он больше не мог позволить себе свободы течения, а потому стиснул плечи Ника, кажется, до боли, которой тот не почувствовал, и отстранил от себя. — Ник, не сейчас. Пожалуйста. Ник. Не сейчас! — Нет? — растерянно переспросил тот, вцепившись пальцами в запястья Шона и, судя по всему, не осознавая этого. — Не сейчас. — А когда? — Потом. Когда вернемся. Дома, — голова прояснялась, но Шон все еще дышал часто и хрипло, — Ты хочешь? Потом — хочешь? Он пристально смотрел на Ника, пытаясь поймать каждую эмоцию, каждое колебание, любой знак ошибки, но видя лишь расширенные зрачки и ошалелую радость. — Не на раз. Не на месяц. Надолго. — Надолго, — согласно кивнул Ник, улыбнувшись вдруг так, что этой улыбкой можно было бы осветить не одну комнату. — Надолго — хочу. Дома, да. Хочу. И Шон снова притянул его к себе, жадно поцеловав —, а потом отстранил и отступил на шаг. — Пожалуйста, посиди в кресле пару минут, — попросил он хрипло. Секунду Ник смотрел непонимающе, а потом снова улыбнулся тем же солнцем и послушно отошел к окну, к креслам. А Шон прикрыл глаза, заставляя себя дышать ровно и спокойно. Получилось не сразу — и не в последнюю очередь потому, что он слышал ерзающего и вздыхающего Ника. Однако когда, вернув самоконтроль, снова открыл глаза, застал другое: Ник напряженно вглядывался в себя, словно пытаясь что-то вспомнить. — Ник? — Что это было? — просил тот, подняв сосредоточенный взгляд. — Когда? — осторожно уточнил Шон. Ник недоуменно помотал головой. — До тебя… Пока ты не пришел. Я… плохо помню… Тебя не было, а была… Элизабет? .. И я… Шон не позволил договорить. — Это не важно. Забудь. Этого больше никогда не повторится, я обещаю. Просто поверь и забудь. Пожалуйста, — попросил он настойчиво, и Ник задумчиво кивнул. — Хорошо. Когда они вышли, мать возилась с Дианой, а Адалинды нигде не было видно, но Шон не почувствовал жалости — она получила то, чего хотела.