Downtown

      Сегодняшний день был для меня счастливым вдвойне. Мне не только исполнялось одиннадцать, я еще впервые ехал в школу, да не куда-нибудь, а в сам Милсуорт, в Канаду. Приятно, что хотя бы полгода можно было провести вдали от дома.       Тетушка Ро не любила праздников и веселья, но Тильда тайком от нее вошла с первыми лучами солнца в мою комнату и, спев шепотом: «С Днем рождения, Джейк!», поставила на тумбочку пирог с одиннадцатью свечами. Загадав про себя желание поскорее вырасти и стать самостоятельным, я задул свечи и, быстро жуя пирог, стал одеваться. Ради такого дня мне была куплена новенькая форма: красный пиджак, черный с золотым галстук, клетчатые бриджи и темно-фиолетовый бархатный берет. Оглядев себя в зеркале, я понял, что день, которого я ждал всю свою жизнь, наконец-то настал, и внутри у меня все наполнилось восторгом.       За завтраком тетушка Ро, как обычно, стала поучать меня, как должны вести себя настоящие джентльмены за столом в таком приличном месте, как Милсуорт. Я, как всегда, слушал вполуха, жуя подгоревший тост и думая о том, что нормально поесть мне удастся еще не скоро — путь в поезде занимал не меньше семи часов. Очнулся я лишь когда до моего слуха донеслось: «Ты должен беречь честь дома Эклсворт, раз уж твоя мать ее не сберегла, выскочив замуж за этого ученого-недотепу». — Мой отец был не недотепой, — произнес я, не поднимая глаз от тарелки. — Он был великим ученым, просто не успел ничего сделать. Мне бабушка говорила… — Ну-ну, Джейк, — вмешалась сестра, видя, что все идет к ссоре, — допивай быстрее кофе да пора уж выходить. — А как же бабушка Лу? Я хочу дождаться ее. — Бабушка звонила, она не приедет, — ответила Тильда. — Но ты не волнуйся, она подъедет прямо на вокзал, так будет удобнее.       Не допив кофе, я вскочил из-за стола и побежал наверх, к себе. Как так получилось, что в этот самый счастливый для меня день бабушка, единственный кроме Тильды дорогой мне человек, не смогла приехать ко мне домой, чтобы проводить? А вдруг она опоздает к отправлению поезда, и я уеду, так и не попрощавшись с ней? От этой мысли настроение у меня совсем упало.       Снизу раздался автомобильный гудок — это Маркус, водитель тетушки Ро, был готов к выезду. Я с тяжелым вздохом поднял с полу чемодан, взвалил на плечи тяжелый рюкзак и поплелся вниз. К моему окончательному неудовольствию, тетушка Ро поехала на вокзал вместе с нами. Всю дорогу она продолжала что-то твердить о приличии и о чести семьи, но я, не слушая ее, отвернулся к окну и уныло смотрел на пробегавшие мимо улицы и дома.       На вокзале Эрл-Каннингс платформу уже запрудила толпа народу, пестревшая детьми в такой же, как и у меня, красно-бежевой форме. Родители тут тоже были, причем, что особенно меня расстроило, почти у всех школьников. Лишь немногие приехали в компании бабушек и дедушек или, на худой конец, слуг. Тетушка Ро, впрочем, вполне могла сойти за мою мать, но все равно я чувствовал себя белой вороной и оттого мне было стыдно.       Загрузив наш багаж в последний вагон, мы двинулись по платформе в сторону локомотива, который уже давал протяжные гудки. Я вертел головой, все высматривая, не появится ли в толпе знакомая фигура. Но всюду мне на глаза попадались лишь рыдавшие и обнимавшиеся с родителями школьники. Я в который раз позавидовал им: счастливцы, живут дома так хорошо, что даже уезжать не хотят. Бабушки Лу по-прежнему нигде не было видно, и я все больше понимал, что не увижу ее, возможно, уже никогда. В последнее время ее здоровье особенно подкосилось, и до моего возвращения из Милсуорта она могла и не дожить. — Ну, что же ты, Джейк, — легонько толкнула меня в плечо тетя Ро. — Залезай давай в вагон, скоро поезд отправится. — Сейчас, сейчас… — я замешкался, пытаясь придумать предлог, чтобы задержаться. — Я в туалет хочу. — Сходишь в поезде, — возразила тетушка. — Давай-давай, без разговоров.       Вздохнув про себя, я вслед за сестрой забрался в вагон. Локомотив издал последний, особенно громкий гудок, и заплаканные мальчишки с девчонками, которые еще не наговорились вдоволь с родителями, поспешно кинулись внутрь вслед за нами. Я собирался уже идти за Тильдой в купе, как вдруг позади раздалось: «Джейк! Джеки!..» Не веря своим ушам, я оглянулся и увидел дворецкого Альберта, который катил вперед инвалидную коляску, умело лавируя ей в толпе провожающих. Саму бабушку я увидел лишь когда коляска приблизилась: она приподнялась на локтях и выискивала меня взглядом в окнах вагонов. — Бабушка Лу! Я здесь! — что было мочи закричал я, бросаясь к двери и махая руками. Поезд меж тем уже тронулся и платформа стремительно поплыла назад. Бабушка, к счастью, заметила меня и, вырвавшись из рук Альберта, понеслась вслед за вагоном, отталкиваясь от земли тростью. Собравшиеся на платформе взирали на это с изумлением, кто-то даже громко засмеялся. Но каким-то непостижимым образом бабушка догнала вагон и уцепилась крюковатой тростью за поручень. Я тут же кинулся к ней. — Джеки, внучек, прости, что опоздала! — Она притянула меня к себе, стала целовать в обе щеки, орошая их слезами. Я тоже плакал, словно знал, что больше уже не увижу ее. Поезд тем временем набирал скорость, и бабушкина коляска неслась по платформе все быстрее. Я опомнился, когда до края оставалось уже совсем ничего… Но, к счастью, Альберт, все это время словно верный пес бежавший за коляской, кинулся ей наперерез и, подхватив бабушку на руки, вырвал ее из сиденья и отбежал с ней подальше. Бабушка еще что-то продолжала мне кричать и махать руками. Коляска же слетела с края платформы и разбилась на куски. Я едва не выпал из вагона, но Тильда успела вовремя меня схватить. Я смотрел на все более отдалявшуюся платформу, на рыдавшую бабушку и хохотавшую толпу, и внутри у меня все горело от обиды. — Не плачь, Джейк, — «утешила» меня сестра. — Мы вернемся домой на рождественские каникулы, вот увидишь, время быстро пролетит.       Да как же она не понимала, что дело было вовсе не в этом! Мне противна была сама мысль о доме тетушки, я готов был хоть всю оставшуюся жизнь провести в кампусе Милсуорта! Я жалел, что не попрощался как следует с бабушкой, не рассказал ей о своих переживаниях, не услышал в ответ ободряющих слов.       С тех пор, как мои родители погибли в автокатастрофе, я со старшей сестрой находился под опекой тети Ро или, говоря полным именем, Роксаны Эклсворт-Гринуэй, сестры матери. Сама тетя была разведена, своих детей не имела и с радостью приютила нас обоих. Ее надменность и подчеркнутая аристократичность манер не могла не раздражать меня, но мне приходилось терпеть, ведь других родственников у нас не было, а бабушка Лу была слишком стара и под закон об опеке уже не попадала. — Я уже не плачу, — вытерев слезы, сказал я Тильде. — Пошли в купе. Какие у нас места? — А, так ты разве не знаешь? — искренне удивилась Тильда. — В школьных поездах нет билетов, каждый занимает то купе, какое он захочет. Я сейчас пойду к своим подругам, а ты найди себе свободное место.       Я окончательно сник. Итак, в дополнение ко всем прочим несчастьям мне предстояло ехать не вместе с сестрой, которую я знал всю жизнь и с которой мог поговорить по душам, а в компании незнакомых и, возможно, враждебных мне ребят. Улыбнувшись мне на прощание, Тильда скользнула в одно из купе, откуда вскоре донеслись радостные возгласы ее подружек. Я вздохнул (все-таки, как ни крути, она уже перешла на пятый курс, ей было можно) и, понурив голову, поплелся по коридору искать свободное купе.       Почти все они, конечно же, оказались забиты галдящими школьниками разных возрастов. Лишь в предпоследнем купе слева было свободно одно место. Там сидели трое ребят чуть постарше меня. Все в той же одежде, что и у меня, все с одинаково холодными и надменными взглядами, что сразу выдавало в них истинных аристократов. — Можно… к вам? — робко спросил я, замерев на пороге.       Худой и бледный паренек, который, судя по всему, был здесь за старшего, окинул меня с головы до ног презрительным взглядом. — И как же твое имя? — так же презрительно растягивая слова, спросил он. — Джейк… Эклсворт, — в последнюю секунду я сообразил назвать фамилию матери, иначе бы меня здесь вряд ли ожидал теплый прием. Выражение лица бледного смягчилось, и он снисходительно произнес: — Ну тогда заходи.       Толстый белобрысый мальчишка, сидевший напротив бледного и его товарища и занимавший чуть ли не всю лавку, подвинулся, давая мне сесть. — Говард Фигилейн, — представился старший с легким наклоном головы. Затем кивнул на белобрысого: — Это Себастьян Ховер-Майер, его отец — владелец автомобильного концерна. А это, — он, чуть скривившись, покосился на сидевшего в углу лавки веснушчатого паренька с простым лицом, но красивыми пронзительно-зелеными глазами, — Билли Халлум, внебрачный сын герцога Ростершира.       Я, совсем растерявшись, кивнул всем троим. Никогда бы не подумал, что придется сидеть рядом с детьми таких богатых и уважаемых людей. И все же я чувствовал в их присутствии непреодолимый страх и разделяющую нас пропасть, хотя бы потому, что назвал не свою фамилию.       Поезд между тем вырвался из темного и узкого туннеля, по которому ехал до этого, и помчался по зеленой равнине. Было ощущение, что по ней вообще никогда не ступала нога человека. Если бы не изредка мелькавшие вдали электровышки и не сам факт прокладки железной дороги в этих местах, я бы, пожалуй, даже поверил в это.       Мои соседи завели какой-то скучный разговор об аристократических замашках и под конец даже заспорили, чей род древнее. Я сидел, молча отвернувшись к окну, потому как ничего не мог вставить в разговор. По стеклу застучал дождь, мгновенно сгустился сумрак, и на душе у меня стало еще паршивей, хотя, казалось бы, после сегодняшнего утра ничего хуже уже быть не могло.       Вдалеке полыхнул гром, и вспышка молнии на мгновение осветила три вырытые друг подле друга в земле гигантские ямы. — Наверное, рабочие опять бастуют, — лениво протянул Говард Фигилейн, глядя на эти ямы. — Котлованы вырыли, а дальше работать не хотят. — Да нет, — с видом знатока заметил Билли Халлум, — это наверняка повстанцы. — Повстанцы?! — помимо воли вырвалось у меня. — Да, точно, это они, — кивнул Фигилейн. — Мой папаша о них говорил. Сначала эти ублюдки взорвали нефтепровод на границе, а сейчас уже стреляют по нашей территории. Требуют, видите ли, независимости. Отец говорит, что хватит с этими выродками церемониться, пора их всех давно уничтожить.       От слов Говарда мороз побежал по моей коже. Его отец был крупным банкиром и известным политиком, именно он в свое время принял решение выстроить на окраине города Даунтаун и согнать туда всех бедных и уголовников. И если он так говорит о повстанцах, значит, быть в скором времени войне. Вот только одобрят ли это канадцы?       Внезапно поезд дернулся и резко затормозил, так что я чуть было не слетел с лавки. По коридору разнеслись изумленные возгласы, а ребята из моего купе прильнули к окнам. — Что там такое? — спросил Халлум. — Неужели экстренная остановка? — Ерунда, просто мы уже к границе подъехали, — нарочито небрежно произнес Говард, но я слышал, как голос его задрожал. — Тогда почему поезд так резко затормозил? — взглянул на него Билли. На это Говард еще больше побледнел и ничего не ответил. Себастьян Ховер-Майер, так с моего появления в купе не сказавший ни слова, сидел, хлопая выпученными глазами, и пыхтел словно поросенок. — Смотрите, там какие-то люди! — крикнул вдруг Билли Халлум, показывая пальцем за окно, где из-за дождя и мглы ничего не было видно. В ту же минуту по обшивке вагона кто-то громко постучал. Халлум испуганно пискнул и отпрянул назад. Нервы мои были от ужаса на пределе и я, распахнув дверь купе, выглянул в коридор. Там уже столпились такие же перепуганные школьники, все возбужденно галдели, никто явно ничего не понимал. С трудом проталкиваясь сквозь толпу, я увидел, как дверь в купе, куда заходила Тильда, распахнулась и оттуда выглянула явно окосевшая пятикурсница с бокалом в одной руке и сигаретой в мундштуке — в другой. Из-за ее спины доносились по инерции восторженные крики ее подруг. — Тильда! — Я попытался протиснуться в купе, но сама сестра с перепуганным лицом вышла мне навстречу. — Что случилось? — Если бы я знала, Джейк! — покачала она головой. — Умоляю тебя, вернись к себе в купе, так будет лучше!       Я не знал, чего она хотела — то ли и вправду беспокоилась за меня, то ли не желала, чтобы я видел ее и ее подруг в таком неприглядном состоянии. Внезапно по вагону разнесся голос, прозвучавший как гром среди ясного неба: — Всем срочно покинуть вагон! Поезд дальше не поедет!       Испуганно обернувшись, я увидел человека в черной армейской форме, который, пробираясь по коридору, возвышался на голову над всеми нами. Все вокруг загалдели еще больше, на этот раз возмущенно. — Повторяю, всем выйти из вагона! Поезд не едет дальше! — снова загремел голос военного, на рукаве которого я разглядел две светящиеся полоски: должно быть, капитан. — А что случилось, сэр? — раздалось сразу несколько голосов. — Рельсы повреждены, — коротко бросил армеец. — Повторяю, всем выйти! За вами скоро прибудут вертолеты!       Шум в коридоре усилился в несколько раз, словно бы кто-то повернул рукоятку громкости: одни грозили сообщить все своим родителям, другие принялись высказывать одну догадку за другой, что же могло произойти, некоторые даже визжали от страха. Меня же в этот момент охватила настоящая тревога, так что я задрожал всем телом, и атмосфера, повисшая в вагоне, сразу стала гнетущей и холодной, как будто бы я оказался в кошмарном сне без возможности проснуться. Покрываясь от ужаса липким холодным потом и чувствуя, что вот-вот заору на весь вагон, я внезапно ощутил на плече чью-ту мягкую руку. — Джейк! — щекотнул мне ухо шепот сестры. — Не слушай никого, беги! Здесь опасно! — А как же ты?.. — таким же шепотом спросил я в ответ. — Я задержусь здесь ненадолго… Иди!       Я поднял на Тильду слезящиеся глаза, даже не думая о том, что вижу ее в последний раз. Минутным порывом было повиснуть у нее на шее, вцепиться изо всех сил, не дать уйти. Но Тильда, мягко отстранив меня, скрылась за дверью купе.       Как ни странно, я теперь успокоился, и кричать, а тем более куда-то бежать мне уже не хотелось. Мелко семеня и наступая всем на ноги, я вместе с остальными учениками выбрался из вагона наружу. Там по-прежнему лил дождь, небо было темным и тяжелым, хотя совсем еще недавно ярко светило солнце. Вдоль всего полотна выстроилась цепочка военных в алюминиевых защитных костюмах и с автоматами наготове — должно быть, все и правда было очень серьезно. Я оказался подле высокого худого солдата с жестким лицом, поперек которого пролегал глубокий шрам. Он вначале посмотрел на меня сурово, но потом, заметив, как я трясусь от страха и холода одновременно и сжимаюсь в комок под струями дождя, смягчился и указал на брезентовую палатку ярдах в ста от насыпи: — Иди туда, мальчик. Отогрейся.       Стуча зубами и ежась, я поплелся к палатке, думая, как вертолеты смогут быстро добраться сюда, если на дворе такая погода. Я еще ни разу не летал по воздуху, и от одной мысли об этом начинал дрожать еще больше.       Внезапно дождь кончился так резко, словно кто-то завернул рукоятку небесного крана. Не дойдя до палатки пары шагов, я оглянулся. Никто кроме меня не вышел за цепочку охранения, все сгрудились у вагонов, некоторые, среди них я заметил Говарда Фигилейна, довольно резко говорили с офицерами, видимо, грозя рассказать все богатым родителям. Я стал ждать, когда появится солнце, но небо почему-то не спешило светлеть. Вместо этого вдалеке прозвучало нечто напоминавшее раскат грома, однако вслед за этим раздался странный нарастающий гул. Секунду спустя в воздухе что-то оглушительно лопнуло, и меня со всей силы толкнуло в грудь. Задохнувшись, я ощутил спиной мягкий брезент, а вслед за тем меня, перевернув через голову, швырнуло на землю. Перед глазами у меня заплясали цветные искры и, все еще не понимая, что произошло, я поднял голову. Мне показалось, что я действительно оказался во сне.       Насыпь горела. На месте локомотива была лишь груда обугленного металла. Вдоль состава с криками метались люди, но все новые и новые взрывы вспыхивали рядом, разрывая их на куски. Вагоны вставали на дыбы и тяжелой массой катились с насыпи вниз, раздавливая тех, кто уцелел при взрывах. Повсюду полыхало зарево, было светло как днем. Когда до меня донесся запах горелого мяса, мне стало дурно и я, превозмогая боль в груди и нехватку воздуха, пополз на локтях прочь от полотна. Какой-то инстинкт подсказывал мне, что подниматься на ноги опасно, хотя я до сих пор не понимал, что происходит. Внезапно меня накрыло еще одной волной, которая всей тяжестью придавила меня к земле — должно быть, взрыв ударил где-то совсем рядом. Ткнувшись лицом в мокрую траву, я лишился сознания.

***

      Очнувшись, первым, что я увидел над собой, было покрытое грязью и кровью лицо со шрамом — лицо солдата, который возле поезда указал мне на палатку. Переведя взгляд чуть ниже, я увидел на его груди с левой стороны запачканную грязью табличку с надписью «сержант Грэйн», которую в первый раз не заметил. Он что-то говорил мне, но смысл его слов дошел до меня не сразу. При том, что был контужен, я, как ни странно, не оглох, не ослеп, как это часто случалось, и вообще был в полном порядке. Даже страх куда-то испарился, и я не чувствовал вообще ничего. Сержант же поднял меня на ноги и начал ощупывать со всех сторон, спрашивая: «Ты как, парень? Покажи, где ранен!» Я только помотал головой и тут заметил рядом с ним девочку примерно моего возраста, в порванной и запачканной школьной форме и с перепуганным личиком, которое обрамляли белокурые кудряшки, и от этого она казалась сущим ангелом. Я взглянул в ту сторону, где, как я помнил, должны были быть железнодорожные пути, но ничего там не увидел. Похоже, пока я был в отключке, наступила ночь и вокруг сгустилась кромешная тьма. При этом все выглядело так, словно никаких взрывов и в помине не было: дул свежий ночной ветерок, тихо пели птицы и трещали цикады. — Что случилось? — наконец вымолвил я и не узнал собственного голоса — он звучал словно чужой. — Повстанцы, — зло сплюнул сквозь зубы сержант Грэйн. — Видимо, приняли ваш поезд за военный состав. А может, специально стреляли — у этих тварей никакой совести нет. Ясно одно — если у них появилась тяжелая артиллерия, значит, дело пахнет настоящей войной.       После этих слов весь ужас произошедшего наконец дошел до меня. Наш поезд разбомбили, и я лишь по чистой случайности остался в живых! — А где… остальные? — осипшим голосом спросил я. — Никого нет, — просто ответил Грэйн. — Только мы трое и выжили. Надо скорей выбираться к своим, пока мятежники сами сюда не нагрянули! — А… А как же вертолеты? — В моем голосе, похоже, прозвучала такая отчаянная надежда, что военный взглянул на меня с горечью. — Не прилетят они, — сказал он. — После того, что тут случилось, ни один дурак не станет их сюда посылать. Связь в этой глуши тоже не работает, поэтому рассчитывать на помощь бесполезно. Единственный выход — брать машину и ехать на юг.       Я с тревогой взглянул на девочку, которая еще не сказала ни слова, но смотрела на военного с такой же надеждой. Странно, но ее вид по-настоящему успокаивал меня. — Идем, — махнул нам сержант. — Держитесь за мной гуськом, не отставайте. Как только я скажу, тут же ложитесь в траву. И не вздумайте ничего говорить — они могут уже быть рядом.       Мы двинулись вперед. Дороги в темноте было не разобрать, но военный как-то без фонарика умудрялся ее безошибочно угадывать. Позади себя я слышал вздохи и всхлипывания белокурой девочки, и от этого мне самому становилось страшно и хотелось кричать и плакать. Но вот вскоре стало чуть светлей, и я увидел, что мы вышли к дороге, которая утопала в зелени, уходя круто вверх по склону холма. Мы остановились в зарослях какого-то неизвестного мне кустарника. Внезапно раздался шум мотора и сквозь заросли ударил яркий свет фар. Большой темный автомобиль, неуклюже перевалившись через вершину холма, стал спускаться по дороге вниз. — Ура! Мы спасены! — тоненьким голосом крикнула девочка и, выскочив из кустов, бросилась наперерез машине. Однако сержант тут же догнал ее и, зажав рукой рот, утащил обратно. — Ты с ума сошла! — зашипел он, как только машина проехала мимо и свет ее фар затерялся вдалеке. — Мы сейчас на канадской территории! Здесь любой местный может выдать нас мятежникам! Когда я говорил про машину, то имел в виду угнать! Пробраться на какую-нибудь ферму и угнать так, чтобы никто нас не видел! А теперь сидите здесь тихо и не думайте высовываться! А я схожу на разведку.       Он выпустил насмерть перепуганную девочку и, неслышно раздвигая ветки, пополз вверх. Я смотрел на белокурую с пониманием. Все-таки когда пережил за один день столько всего, когда на твоих глазах погибла куча людей, то готов уцепиться за любую ниточку для спасения, даже не думая об опасности. Я и сам в первую секунду хотел выскочить на дорогу, но потом сообразил, к чему это может привести, и потому лежал в кустах, как можно плотнее прижавшись к земле и думая лишь о том, как бы не появилась новая машина. Но, когда рядом со мной находился кто-то еще, было уже не так страшно. Я улыбнулся девочке, и она, помедлив, также улыбнулась в ответ. — Я Джейк, — тихо произнес я. — А тебя как зовут? Она смущенно откинула со лба кудрявую прядь волос: — Эйрин.