Гавань бумажных корабликов

Следующая открытка от Бризи пришла из Сиэтла. Буквы прыгали, будто написанные нетерпеливой рукой: "Майк, я теперь живу в Сиэтле! Поступил в городской колледж, беру школьные предметы, чтобы получить диплом. Здесь здорово. Пиши мне по адресу..." Дальше шел адрес электронной почты. Я тут же его занес в контакты. Вечером выпил для храбрости и написал, ничего особенного: как ты, как дела?.. Он ответил. Мы стали переписываться, но без особого надрыва. Целый мир лежал между нами, и ниточка, все еще связывающая нас, натянулась до звонкой прозрачности. Потом он позвал меня в друзья в Фейсбуке; у меня была страничка, про которую я и думать забыл. Я стал смотреть на его фотки, на его колледж, на его друзей, таких же, как он, веселых и глупых мальчишек и девчонок. Я вглядывался в лица на фотках, пытаясь вычислить щедрого спонсора, но никто из них не катил на эту роль. Видимо, степенный женатый человек, которому светиться в сети ни к чему. Это почему-то успокаивало. Я говорил себе: у Бризи вся жизнь впереди. Ему нужно именно это – учиться, получить специальность, стать доктором, или учителем, или писателем, встретить хорошего парня, а может и девушку. Он же не был никогда с девушкой, вдруг ему понравится? Он еще может жениться, завести детей, купить дом в предместье. А что мог предложить ему я? Место декхэнда на чужом борту? Чаевые от туристов? А значит, нечего ныть. Если любишь его, должен радоваться. Я и радовался. Как мог. Смотрел на его милое лицо, читал дурашливые посты: "Ну и зачем мне сдалась эта физика?.. Ясно же, что я – гуманитарий..." И к этому фотка, круглые забавно грустные глазищи анимэшного котенка. Я тоже однажды приготовил пост. Залил свою фотку с двумя молоденькими туристками на фоне Вепря, вспомнил смешную историю, приврал немного. Так написал: "Вчера один чудак уронил с борта очки, какие-то жутко навороченные. Стал ходить по марине, предлагать награду, если кто нырнет и достанет. Дайверы из Флориды, которые вообще ныряли, не приходя в сознание, за деньги под воду идти отказались, жлобы. Я им сказал: правильно, старички, вы все равно ничего не найдете. Дно в марине - тонкая пыль, вы плюхнетесь, поднимете муть, друг друга не увидите, не то что очков. Они мне, конечно: поспорим на ящик пива, что достанем? Забили. Короче, достали они очки. Я с того чудака срубил награду (двести баксов, между прочим) и купил два ящика "Короны", один лично пацанам из Флориды, другой – на всех. Хорошо посидели. Я у Бена в офисе ночевать остался, так напивасился ;))" Потом почитал и подумал: что за фигня? Кому это может быть интересно вообще? Все удалил нафиг, только фотку оставил. Кстати, Вепря я своего спустил, наконец, на воду. Зарегистрировал его, так классно было смотреть на свидетельство: "Судно (плавательное средство): Морской Вепрь, шкипер и владелец Майкл Шоннесси". Так получилось, что сразу навалилось на меня море заказов. Помог Пит, который направлял ко мне все небольшие группы. Ему выводить его громадину в море ради трех несчастных инвалидов не с руки, а мне как раз. А я ему все группы больше пяти направлял, когда они у меня нарисовывались. Бен тоже подкидывал мне работу. Я даже одного декхэнда нанял, местного парнишку по имени Пончо, хотя на двадцатипятифутовом катере можно и одному управиться. Так что же, всем жить надо. И мне так спокойнее, и туристы довольны. Вепрь сиял чистотой, рыба ловилась исправно. Я заказал банданок с надписью "Sea Hog"*, давал их в подарок всем туристам и разрешил на борту пить пиво. Дело пошло. Так много работы было, что даже на пасху к родителям не поехал, хоть и собирался. Отец потом смеялся: плохой ты католик. Но он тоже понимал, такое наше дело: сегодня густо, а завтра пусто. Пока есть работа, надо дело делать. Потом придется лапу сосать. На День Независимости в марине устроили праздник. Коста-Рика, конечно, этот день не отмечала, но зато половина туристов были американцами, да и нас, местных американцев, тоже набралось немало. Я поднял на Вепре наш звездно-полосатый, повесил вместе с Пончо гирлянды с трехцветными флажками, купил нам обоим патриотические майки, короче, все было путем. Нам даже удалось запустить две петарды, красную и синюю, пока не прилетел задерганный Бен и не заорал, что мы спалим ему всю марину. Умница Пончо сразу указал на шикарную яхту под флагом Эмиратов и сказал: это они. Бен умчался скандалить с шейхами, а мы с Пончо пошли на причал пить пиво, где пьяные туристы обнимали нас и давали нам хай-файв. А дома было пусто, темно и пусто, так пусто. Я завалился спать, не раздеваясь, на кушетке, где в последний раз сопел Бризи. Мне снова снилась метель, четверо в кабине грузовика, взрыв, боль, страх. В тот раз я убил Пата. Тоже ирландец, тоже католик, хоть и с другого побережья, но в чем-то родственная мне душа, он подкупал меня незыблемым спокойствием, абсолютной стабильностью. Казалось, пока рядом Пат, ничего плохого не может случиться. Я влепил ему пулю в затылок, и снег под его головой вспыхнул красным. Нечего говорить, что утро вышло нерадостным. Я хандрил, выпил бутылку виски, отказался от выгодного рейса. И только вечером проверил емэйл и обнаружил письмо от Бризи. Он прислал мне номер телефона и предложил мне позвонить. В любое удобное для него время. Я набрал номер сразу же, не задумываясь. Он ответил после первого гудка, будто ждал звонка. Его знакомый голос прозвучал так ясно и громко, будто из соседней комнаты. Я на мгновение затормозил... – Алло! Кто это, я вас не слышу! – звенел знакомый голос, и я все же собрался, проквакал в трубку: – Бризи, привет, это я, Майк. – Майк! Как же здорово, что ты позвонил! Ну как у тебя дела? Я видел твоего Вепря, он красавец! Ты знаешь, на тебя похож, такой серьезный, правильный... – Да брось... Лучше скажи, как ты? Как учеба? – Закончил экстерном летние классы, теперь свободен до середины августа... – И какие планы на лето? – Да вот, подумал... Я хотел бы приехать к тебе, Майк. Если не помешаю, конечно. Я так хотел этого, откуда же взялся этот страх? – А, ну понятно... – он понял мое молчание по-своему. – Ладно, Майк, я рад, что у тебя... – Заткнись, Бризи, – разродился я, наконец. – Приезжай, конечно. Пришли мне твой рейс, я встречу тебя в Сан-Хозе. Аэропорт в столице, Вавилон и Ноев ковчег, обожженные солнцем туристы, возвращающиеся в свои северные широты, и бледнолицые новобранцы, немного нервные и нетерпеливые. И среди них светлым пятном, тонким лучиком света – мой Бризи. Он показался в потоке пассажиров, прибывших последним рейсом из Атланты, и не стало других людей, и мрачный коридор обернулся подиумом. На нем были светлые летние брюки и белая рубашка, спортивная сумка через плечо, высокий хвост золотистых волос. Он шел походкой человека, который знает, куда он идет и зачем. Люди оборачивались ему вслед, но он не замечал их взглядов. Я глядел на него с восторгом, похожим на боль, и не верил тому, что вернулся он ко мне. Казалось, он должен пройти мимо, сесть в шикарный лимузин, укатить в звездные дали. А потом он оказался совсем рядом, нарядный красавец, чужеземный принц. И обхватил меня за шею, уронив на пол сумку, и прижался ко мне всем телом. – Бризи, – я прошептал в его макушку, – как же я соскучился по тебе... Даже не заезжая домой, поехали смотреть на Вепря. Бризи крутился по небольшому борту, как белка, гладил ладонью сиденья, крутил штурвал. Наконец спросил: – Ты же возьмешь меня декхэндом, правда же, Майк, возьмешь же?.. – У меня есть уже Пончо. И потом, у тебя есть похабные красные плавки? – Нет... – смеялся Бризи. – Вот видишь, без них нельзя. У меня это спецодежда на Вепре. – Но порулить-то дашь? – Порулить дам. Но не в марине. У меня страховка маленькая... Поужинали в новом ресторане, который открылся рядом с мариной, прямо через дорогу, морепродукты, рыба свежего улова, сам пару раз им груперов сдавал. А рядом был Бризи, а рядом с ним и я был другим, и так легко было верить в чудо. Домой приехали уже в темноте. Я даже подумал: пусть он не захочет никакого секса. Может быть и к лучшему, как я коснусь его, такого. Как посмею. Лишь бы просто был рядом. Мне и этого хватит, за глаза. Он пошел в душ с целой сумкой, пропал там надолго. Вышел в пижамных штанах, мягкие фланелевые складки обхватывали узкие бедра. Остановился в дверях, опустил голову, будто прислушиваясь к чему-то. Длинная светлая прядь упала на грудь. – Майк, – сказал он негромко, – можно я с тобой?.. Я вдруг понял, почуял вставшей дыбом шерстью, это он о нем, о спонсоре своем вспомнил. Но не было его здесь, а мы были вместе, одни в темной комнате. – Иди сюда, маленький, – сказал я просто. А дальше было все очень просто, и очень радостно. Тонкое гибкое тело, мягкие губы и то, чему я не знаю названия, вязкое, горячее, самое настоящее. Неужели когда-то не было его со мной? Неужели мог я любить кого-то еще? Я пристроил Пончо в команду Пита, всего на месяц. Сказал: друг семьи приехал, студент, ему подзаработать надо. Я не хотел отпускать от себя Бризи ни на минуту. Я знал, немного их будет, этих минут. Море, синее и бирюзовое, лежало под нами, мой Вепрь вспарывал волны белой грудью, а Бризи был рядом. Золотистый загар лег на его плечи, выбелил его волосы до цвета белого золота, и казалось, что были мы одним целым: мощный Вепрь, с восьмицилиндровым горячим сердцем, я, конечно, за штурвалом и Бризи, самый красивый в мире морской ветер, непостоянный, чистый и настоящий... Август, спелые звезды падали с неба. В Коста-Рике это еще не конец лета. Много еще теплых и солнечных дней ждало нас впереди. Много бледных северных людей, которые приезжали к нам всего на неделю, чтобы потом сохранить Карибское тепло на целый год. И мы с Вепрем и с Бризи помогали им в этом. Гости увозили на север короткие мгновения: Бризи с карибскими косичками на висках обнимает за плечи двух мягкотелых дев, обширный банкир из Чикаго держит пред собой серебристо-синего тунца, техасская домохозяйка стоит за штурвалом, а волны за ее спиной серебрятся на солнце... Много еще будет хорошего, пока не прольются над моим домом холодные дожди. Только Бризи не будет. – Мне нужно получить диплом, – говорил он мне в последнюю ночь, – нужно понять, что делать дальше. А потом я вернусь к тебе, Майк... – Я буду ждать, Бризи, – ответил я, а мог бы и не отвечать, и так понятно. В аэропорту обнимались у всех на глазах, а потом он скрылся из вида. Если бы я знал, на сколько мы расстаемся, ломанулся бы за ним, не отпустил бы никуда. Четыре года, да еще пару месяцев... Сначала мы говорили по телефону, обменивались фотками и смсками. Потом звонки стали реже и наконец совсем прекратились. А вскоре после Рождества Бризи исчез. Его телефон не отвечал, закрылся почтовый ящик, и исчезла страничка на Фейсбуке. Бризи старательно обрубил все связи с прошлым. Было ли это как-то связано с его спонсором, а может быть он попал в беду или просто встретил кого-нибудь и решил начать все сначала, я не знал, да и значения это не имело. Какой бы ни была новая жизнь Бризи, мне не нашлось в ней места. Я, конечно, тоже не сидел у окошка четыре года. Работал, раз в год ездил к родителям, даже встречался с девушкой, с администратором того ресторана, что напротив марины. На Бониту, так ее звали, заглядывались все, такая она была красивая, настоящая латинка, волосы, фигура, глазищи. И характер хороший, никаких истерик, и в постели все в порядке было. Но чего-то все-таки не хватало в наших отношениях, чего-то очень важного, что словами не опишешь, а можно лишь почувствовать, как корни, которыми вы с другим человеком друг в друга прорастаете. С ней это не давалось, вроде мелькало где-то на пределе зрения, а потом ускользало, а с Бризи приходило легко, как дыхание. Мы встречались больше года и расстались друзьями. Она даже меня на свадьбу пригласила, но я не пошел. Когда я увидел военный сон, вспомнил о Бризи. Сообразил, наконец, что как раз после этого сна он появлялся в моей жизни. Начал его немножко ждать, даже уборку сделал. А появился он точно, как в первый раз: я вышел покурить на веранду и увидел его, сидевшего на ступеньках. Даже дождь шел, хоть и не такой сильный. Я сразу понял, что Бризи моему хреново. Поволок его отмывать в ванне, откармливать, отпаивать чаем. Волосы у него были в дредах, ребра натягивали кожу, глаза ввалились, руки дрожали. Всю ночь он трясся в ознобе под двумя одеялами, а когда я лег к нему и обнял, чтобы согреть, он вдруг заскулил: "Не надо, пожалуйста, не надо..." Пришлось срочно консультироваться с Пончо, у которого брат подсел на героин и потом его ломало... Правда, потом он покончил с собой... Лечение, впрочем, было простым: кормить хоть насильно, давать витамины и снотворные таблетки, следить, чтобы не сделал с собой плохого. Две недели его трепали приступы лихорадки, в промежутках между которыми он сидел, бессмысленно уставившись в одну точку, потом ему стало легче. У него появился аппетит, и он стал отвечать на простые вопросы. Вместе с выздоровлением что-то другое появилось в нем, какая-то мрачная решимость, и выражение лица такое, как у человека, задумавшего большую и опасную глупость. Я пытался разглядеть в нем прежнего Бризи, светлого и ласкового, живого, моего, и не мог. А когда он исчез, я почувствовал и боль, и облегчение, будто похоронив близкого человека, давно и безнадежно болевшего... Через какое-то время он позвонил мне, и наша связь снова наладилась. Появились фото, Лондон, Париж, Мадрид. Бризи на них выглядел респектабельным и чужим. Но в каждом письме было такое детское: "а помнишь, как мы поймали ската?", "а помнишь, как забыли отвязать кормовую веревку?", "а помнишь?.." Будто Бризи хватался за обломки этих простых воспоминаний в отчаянном желании удержаться на плаву. За следующим военным сном последовал его визит. В тот раз он был при деньгах. Достаток виделся во всем: часы, бумажник, ноутбук, планшет, каждая рубашка дороже всего моего гардероба. О себе он ничего не рассказывал, но я и не спрашивал особенно. Жив, здоров, и то слава богу. Только в постели он становился прежним, чувственным, ласковым, щедрым, радостным. Уезжая, он оставил мне конверт с тремя тысячами баксов, засунул под телефонную книгу, я только через пару дней нашел. Разозлился, решил отдать деньги в приют какой-нибудь или в детский фонд. Потом плюнул и купил новую трансмиссию для Вепря. И вот снова этот сон. На этот раз я уже не сомневался, мой Бризи близко. Даже стало тревожно: каким появится он в моей жизни на этот раз? А вдруг совсем чужим? Вдруг я взгляну на него и не почувствую вот этого, главного, соединивших нас корней? Ведь столько лет прошло с нашего первого свидания... Двенадцать лет, если быть точнее.