Гавань бумажных корабликов

Мы приехали в Майями. На месяц сняли комнату у Джо, декхэнда с "Артемис". Комната была крохотной, но зато с отдельным туалетом с душевой кабинкой. В десяти минутах ходьбы тусовался Северный пляж, с его клубами, ресторанами, магазинами. Мы пошли туда в первый же день, но шел дождь, и холодный ветер летел с океана, и мы вернулись в нашу конуру и забрались под одеяло. Миллер центр встретил нас полной неразберихой, пришлось ждать полтора часа, пока нас принял онколог, доктор Томпсон, немолодая полная афроамериканка в домашней вязаной кофте. Я бы не удивился, если бы она угостила нас чаем с вареньем и показала фотки своих внуков, такой она нам показалась своей и уютной. Мы с Бризи сразу как-то успокоились, а вокруг закипела бурная деятельность. Бризи повели на МРТ, потом на биопсию, попутно взяли кровь, измерили давление, взвесили, померяли рост... Пока делали биопсию, молодая бойкая сестричка посмотрела томограммы, заказала дополнительные снимки, снова Бризи увели. Пришла другая сестричка, заявила: "У Брайана анемия, я сейчас вам выпишу рецепт на железо, и я сделала запрос в отделение диетологии, они пришлют вам подробные инструкции"... Вернулся Бризи в сопровождении вежливого китайца в интеллигентных очках, тот нес толстую папку с белыми лилиями на обложке. "Прошу вас ознакомиться, здесь все результаты и план лечения, а в этом разделе – ресурсы для онкологических пациентов и членов их семьи..." В регистратуре, где мы записывались на прием к хирургу, нас ждала первая плохая новость. – Господин Шоннесси, – щебетала девчушка, похожая на подростка, – у вас очень хорошая страховка, она покрывает сто процентов услуг, но выплаты начинаются только после того, как ваши личные затраты превысят годовой лимит... – И какой же у меня лимит?.. – чековая книжка противно зашевелилась в кармане. – Всего пять тысяч! Я готов был стукнуть ее за это "всего", выписывая чек. Я не сомневался, что потрачу эту сумму в ближайшие два дня. Девочка тем временем переключилась на Бризи: – Вам крупно повезло, Томпсон и Мэй – лучшая команда в нашем центре. А знаете, вы такая красивая пара: брутальный брюнет и хрупкий блондин, вам бы в рекламе сниматься... – Благодарю вас, милая Аманда, вы очень любезны... – лучезарно улыбнулся Бризи. Хирург доктор Мэй тоже оказалась женщиной, довольно молодой, моложе меня, китаянкой. Она снова послала Бризи на какие-то процедуры, при этом ввела в опухоль радиоактивный изотоп. Бризи это воодушевило. Вечером он никак не мог успокоиться: – Представляешь, во мне сейчас происходит радиация! Майк, давай выключим свет, а вдруг я свечусь в темноте?.. – Какое же ты у меня глупое дитя, Бриз... У тебя ничего не болит сейчас? – Н-е-е-т... – он призывно раскинулся на простыни. – А я хочу, чтобы немножко болело, и прямо сейчас, сам знаешь где... Наш секс на новом месте тоже изменился. Бризи стал нетерпеливым и жадным, будто спешил получить от жизни как можно больше, я осторожничал. Он злился: – Что ты дрожишь надо мной, как над хрустальной статуэткой? Я не девочка, ты же знаешь, как я люблю... И я любил его так, как нравилось ему, жестко, до боли, до кровавых разводов на простыни, а потом укладывал себе на грудь и долго гладил выпирающие лопатки, круглые позвонки, причесывал пальцами длинные пряди, целовал тихонько, едва касаясь губами, и от этого получал больше удовольствия, чем от секса, задыхаясь от невыносимой нежности, разрывающей мою душу. И снова поездка в Миллер центр, визит к хирургу, биопсия лимфатических узлов, в которых нашлись давешние изотопы. Хорошая новость: узлы в порядке, можно не удалять. Назначили день операции, 14-е февраля, День Влюбленных. Хотели назначить на 13-е, я не позволил. Еще чего. Совсем люди без воображения в этом Майями. За два дня перед операцией повел Бризи в клуб на Северном Пляже и даже немного пожалел об этом. Казалось, на него глазели все, и от этих взглядов с ним самим происходили странные перемены. Другая улыбка трогала его губы, по-другому ложились на плечи волосы, как-то особенно блядски выгибалась тонкая талия, выставляя напоказ небольшие круглые ягодицы, даже джинсы обхватывали бедра по-другому. А когда мы танцевали, только вместе, казалось мне, что танцует он голым, один, как на витрине, а вокруг пускает слюни грязная толпа и лезет за бумажниками... Как я никого не прибил в том клубе, сам не знаю. В ночь перед операцией он не мог уснуть. Сначала потребовал от меня, чтобы я его отлюбил до потери сознания. Потом еще долго не мог успокоиться, говорил всякую ерунду. И наконец, признался: – Майк, Майк, мне так страшно! Если бы ты знал, как мне страшно. Ведь я могу просто не проснуться завтра... – Глупости не говори, – обрезал я. – Мне делали общую анестезию, и я проснулся, никуда не делся. Здесь университетский госпиталь, не гоп-стоп какой-нибудь в Сан-Хозе. – Да, да, конечно... – соглашался он, едва меня слушая. – Просто, знаешь, так обидно. Мне всегда казалось, что я жить еще не начал по-настоящему. Что все, что у меня в жизни было – это лишь эпизодическое, не главное. Что-то вроде затянувшегося вступления, а история только вот-вот начнется, и будет она удивительной, волшебной. А оказалось, что это и была моя история. Такая вот, глупая, бессмысленная. И теперь она подошла к концу. И ничего другого уже не будет. Пришлось дать себе минуту, чтобы взять себя в руки, ничем не показать обиды. Он ведь даже не знал, как больно ударил меня. В конце концов, это не у меня завтра операция, ни к чему сейчас выяснения отношений. – Все у тебя еще впереди, Бризи. Ты молодой, здоровый. Ты поправишься. И напишешь свою волшебную историю, – сказал я, а сам подумал: а меня в этой истории не будет. Я останусь эпизодом вступления... – Постарайся уснуть, хороший. Тебе надо отдохнуть. Утром он казался совершенно спокойным, сосредоточенным. Операция начиналась в десять, прийти велели в восемь тридцать. Мы приехали еще раньше, но нас тотчас же приняли. Бризи переоделся в стерильные шмотки, с бумажными башмаками и шапочкой. Он улыбался мне грустно и чуть виновато. Я не мог говорить и молчать не мог. – Смотри ты, какая распашонка... И завязывается сзади, очень удобный фасончик. Тебе идет... Он вежливо улыбался в ответ на мой казарменный юмор. В палату все время кто-то приходил, задавали вопросы, в десятый раз объясняли ход операции. Бризи подписывал бумаги: что его ознакомили с правами, что он понимает риск общей анестезии, что согласен на присутствие студентов и интернов. Наконец в палату вошла целая толпа с миниатюрной доктором Мэй во главе, Бризи пересадили в инвалидное кресло и укатили прочь. Меня проводили в большую светлую комнату с телевизорами на стенах и фикусами в кадках. В центре комнаты стоял диван. Я уселся и стал смотреть, как дельфины ловят рыбу. И сам не заметил, как уснул. Проснулся, решил пойти в Старбакс за кофе, побоялся пропустить Бризи... В углу стоял аппарат с водой, выпил воды. По телевизору рыба-клоун пряталась в анемоне. Я достал телефон и неожиданно набрал номер мамы. Она очень удивилась, и правильно, надо чаще ей звонить. Когда я рассказал ей о Бризи, она удивилась еще больше. В комнате сидели и другие люди и может быть они прислушивались к нашему разговору, но мне было все равно. Мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь еще знал, что есть на свете такой Бризи, и сейчас ему удаляют опухоль из легкого, и он очень боится не проснуться. А еще он мой партнер, у меня даже бумага есть об этом... – А почему ты его замуж не позвал? – спросила вдруг мама. – Ведь теперь же можно. Вроде, закон такой вышел. Или это только у нас в Калифорнии?.. Я не знаю, честно говоря. – Позову, – пообещал я. – Вот пусть поправится немного, и позову. Хочешь, привезу его к вам, познакомить? Или вы ко мне приезжайте. – Нет, лучше ты к нам, а то твой отец уже совсем из гаража не вылезает, скоро спать там будет... Я попрощался с мамой. Подумал, что отец будет в шоке. Он у меня гомофоб, наверное. Как-то раньше меня его позиция по этому вопросу не интересовала, впрочем, и сейчас не особенно волнует. По телевизору ползали по камням игуаны. Я понял, что сойду с ума, если не выпью кофе. Пошел на пост, спросил про операцию, поныл насчет кофе. Оказывается, можно было попросить, чтоб принесли. Появился молодой китаец, может быть тот, что дал мне папку с ресурсами, а может и другой. Я попросил у него двойной эспрессо, дал пятерку. Вернулся он быстро, отдал сдачу. Кофе был хороший, горячий, крепкий. По телевизору показывали теперь пингвинов, они ныряли и ловили рыбу в неспокойной мелкой воде. Картинка расплывалась, теряя резкость, и я вдруг понял, что плачу. Никаких там соплей или судорожных рыданий, просто слезы текут по щекам, и не остановить. На столике заметил коробку с салфетками, вытащил себе много, целый комок. Кофе кончился. Я подошел к окну, лишь бы не видеть пингвинов. На парковку въезжала огромная фура, задние колеса наехали на бортик... – Господин Шоннесси? Я подскочил как ужаленный. Смутно знакомое лицо расплывалось передо мной. – Операция закончилась, Брайан в комнате отдыха. Он должен скоро проснуться. Если хотите, я вас провожу. – Господи, спасибо, конечно... Вы извините, я плохо соображаю. Как прошло? – Все хорошо, без осложнений. Доктор Мэй встретит вас в комнате ожидания, вы можете спросить ее обо всем. В комнате ожидания стояло с десяток кроватей, разделенных занавесками. На одной из них лежал Бризи с волосами, стянутыми пучком на макушке. Выглядел он совершенно нормально, разве что чуть бледновато. Я задернул занавеску и осторожно поцеловал его губы. Получилось немножко неловко, из носа у него торчали кислородные трубки. Сел рядом, взял в ладони прохладную руку. Его губы дрогнули, растянулись в сонной улыбке. Хриплый голос позвал: – Майк... Если я и обиделся на него за что-то, то одно это слово перечеркнуло все плохое. – Бризи, маленький. Все хорошо. А ты боялся... Он снова улыбнулся, сверкнул из-под ресниц синим. Спросил: – А ты?.. – А я боялся еще и как, в десять раз больше, чем ты. Ты у меня очень храбрый заяц. Когда появилась доктор Мэй, Бризи уже совсем проснулся. Я долго держал ее маленькую ладошку в своих лапах, хотел поцеловать, но не решился. Она принесла нам хорошую новость, опухоль удалось удалить всю, она оказалась инкапсулированной, и по тому, как она это сказала, я понял, что это хорошо. Эту ночь Бризи предстояло провести в госпитале, и если все будет в норме, то завтра можно уже забрать его домой. Вскоре после ее ухода пришли двое санитаров и покатили кровать Бризи в палату. Я, конечно, направился следом. Госпиталь – это совершенно точно не отель. Особенно университетский госпиталь, где за каждым врачом ходит двое интернов и пятеро студентов. Каждые полчаса там меряют температуру, давление и кислород в крови. Потом приносят еду, потом ее уносят. Периодически приходят и задают вопросы. Бризи клонило в сон, боль появилась только к вечеру. Ему сделали укол морфина, и он заснул. Чтобы сходить на ночь в туалет, ему разрешили встать, даже можно сказать велели. Я, конечно, был рядом, но мне сказали, чтобы я не мешался. Из бока Бризи торчали какие-то трубки, и меня это напугало до тошноты. Ночью пришел другой врач, слушал Бризи стетоскопом. Потом пришла сестра и проверила повязку. В шесть – прием лекарств, в семь – завтрак, потом пришла целая делегация учить Бризи дуть в трубку... Неудивительно, что к полудню он взмолился, чтобы я забрал его домой. Едва дождались доктора Мэй, которая дала добро на выписку, снабдив нас инструкцией на нескольких страницах. "Домой" – это значило в нашу крохотную комнату, конечно. Через день нужно было ехать на перевязку, через неделю – на визит к хирургу. Комната была оплачена до конца февраля. В первые дни Бризи был необычно тихим и немножко сонным. Казалось, он каждую минуту прислушивался к себе. Ему нельзя было уставать, смеяться, кашлять. Но можно было ходить, и нужно было дуть в специальную трубку, заставляя красный флажок подниматься до верха. Выглядел он при этом очень забавно, но я не решался смеяться, чтобы не рассмешить его тоже. Я ловил себя на том, что просто смотрел на него и не мог насмотреться, смотрел, как он читает, склонившись над страницей, как ест, говорит. Через неделю рана затянулась, оставив с правой стороны ближе к боку красный рубец. Хирург назначила прием через месяц. Примерно тогда же можно было начинать радиотерапию. Мы решили делать ее в Сан-Хозе, поближе к дому. В ночь после приема у хирурга Бризи крутился, никак не мог успокоиться. Я тоже заволновался, сон прошел. Наконец спросил: – Маленький, у тебя что-нибудь болит? Или дать тебе что-нибудь? Может таблетку снотворную? – Майк, - он поймал мою руку и прижал к своему члену, твердая головка тепло ткнулась в ладонь, – пожалуйста, отсоси мне... Так хочется, просто ужасно... – Солнышко, тебе же нельзя, – пробормотал я, мгновенно хмелея от желания. – Ты сделай так, чтобы я не смеялся, а все остальное мне можно... Шутник нашелся... Я уложил его на спину и впервые после операции поцеловал. Кажется, он никогда еще не был таким желанным, таким нежным и ранимым. Я готов был вылизать его с ног до головы, но он потянул меня вниз с нетерпеливым: – Майк, ну пожалуйста, я так хочу... Я взял губами гладкую головку, погладил ее языком, ощутил густую сладко-соленую каплю, взял глубже, начал тихонько посасывать... – Сильнее, Майк! Пришлось ввести ему в дырочку палец, и нащупать бугорок, и зачмокать развратно... Он кончил мне в рот, не сдержав крика, и недовольные хозяева заворочались за стеной, но мы уезжали наутро, а значит, и стесняться нечего. Он снова уснул у меня на груди, и впервые за все эти ужасные недели я поверил, что все теперь будет хорошо, и Бризи поправится и станет прежним. Дорога прошла без приключений, разве что Бризи устал больше обычного и по дороге из Сан-Хозе заснул в такси. Я исполнил свою давнюю мечту и внес его в дом на руках. Он не весил ничего, я даже испугался, таким легким был мой взрослый мальчик. Он проснулся уже в постели, когда я снимал с него туфли, блаженно потянулся и проурчал: – М-м-м, дома, как же хорошо... Как же хорошо, думал я, разбирая наши вещи, раскладывая их рядом, в общем шкафу. Мы дома, мы партнеры, и Бризи непременно поправится. В следующий месяц мы провели больше времени вместе, чем за все предыдущие годы. Вместе ездили за покупками, готовили, смотрели телевизор, читали. Уезжая в Майями, я сдал Вепря в аренду Пончо и его многочисленной семье, но Бризи как-то попросился на прогулку, и я снова взял его в море. День был очень тихий и ясный, я стоял за штурвалом и глядел, как Бризи сидит на носу, свесив ноги за борт. Потом он поднялся в кабину и сказал: – А давай поймаем рыбу, а, Майк? Помнишь, как тогда, в первый раз, когда ты взял меня декхэндом на Фортуну? Я оставил Бризи за штурвалом, приготовил снасти, нацепил на трезубцы макрелей, подвесил к поплавкам осьминожков, пластмассовые разноцветные щупальца заплескались в воде. Мы вместе смотрели в экран эхолота и вроде бы различили что-то перспективное. Бризи остался за штурвалом, а я обнимал его сзади за талию и слегка потирался членом о его круглую попку, даже плавки стянул пониже, чтобы показалась такая чудная ложбинка в тонких золотистых волосках... А потом он погнал меня следить за удочками, бессердечный. Я тогда загадал: если поймаем тунца, то все-все будет хорошо. Просто все, с Бризи, со здоровьем, с нами... И только успел загадать, как один поплавок нырнул под воду и зазвенел привязанный к удилищу колокольчик. Тунец, точно как я себе и представлял, сине-серебряный, размером с локоть, хищный молодой красавец, взлетел над водой и влажно шлепнулся на палубу. Ничего нет вкуснее такого вот сашими, из рыбы, в которой еще минуту назад билась жизнь. Я разложил розовые почти прозрачные ломти на деревянную дощечку, добавил васаби, налил в пиалу соевого соуса, понес это все в кабину. Мы кормили друг друга изысканным лакомством, вылизывая и обсасывая пальцы, а потом я все же исполнил свою грязную мечту и вставил моему капитану, когда он так красиво и гордо держался за штурвал... Правда, после этого его сморило, и он прилег отдохнуть на сидении на нижней палубе, но мне все равно было хорошо его видно из кабины. Это был самый лучший день того лета и самый лучший – за много прошедших лет. Так прошел месяц, а потом мы снова поехали в Майями, остановились в гостинице. Пошли гулять на Северный Пляж. На Бризи были светлые карго, низко сидевшие на бедрах, и короткая просторная маечка, и меня почти не волновало, как на него пялились мудаки обоих полов. Весь следующий день провели в госпитале, снова Бризи водили на МРТ, на сцинтиграфию, еще куда-то, но к концу дня и хирург, и онколог остались довольны и дали добро на радиотерапию. Я с удовольствием распрощался с этими потрясающими женщинами и от души понадеялся, что навсегда. Зато радиолог, к которому мы пошли в Сан-Хозе, мне сразу не понравился. Слишком много оптимизма, какие-то ухмылочки, ужимочки, очень хотелось его послать. "Пидор", – прошептал я Бризи, когда доктор отлучился, и тот усмехнулся: "А сам?" Конечно, я стал возить Бризи на радиацию сам, но все время быть с ним рядом не разрешалось, приходилось ждать его в комнате, чем-то неуловимо напоминающей ту, с пингвинами. Я спросил Бризи, какую книгу почитать, и тот подсунул мне "Триумфальную Арку", змей. Но лучше уж читать Ремарка, чем снова смотреть морские сюжеты. После радиации мы обедали в каком-нибудь милом ресторане и ехали домой. Бризи быстро уставал в эти дни и рано ложился спать. Может быть поэтому он захандрил. Подолгу валялся в постели и уже не так охотно занимался нашими мелкими домашними заботами. Зато много читал, устраиваясь с планшетом на коленях в тени на веранде или по вечерам в гостиной, с ногами усаживаясь в углу дивана. В теплом свете лампы его волосы вспыхивали золотом, контрастные тени делали его лицо тонким и строгим. Он казался мне неправдоподобно красивым, и от этой красоты приходила тревога. Потом я понял: то, что я принимал за усталость, было просто скукой. Я даже подумал, что он уедет, как только закончится курс его радиотерапии. Он остался. Может быть потому, что некуда ему было ехать? Однажды я отобрал у него планшет, взял его лицо в ладони, спросил: – Ну, что ты киснешь, малыш? Хочешь, поедем куда-нибудь? Хочешь, в Майями? – Фу, ты! – фыркнул Бризи. – Ноги моей там больше не будет! – А что, тебе же нравилось там в клубе... Ну не хочешь в Майями, сядем в чартер, поедем в Нассау. Помнишь, там манта в Атлантисе? – Майк, да ты смеешься надо мной! – возмутился Бризи, освобождаясь из моих ладоней. – Ты мне еще в Диснейленд предложил съездить! – Ладно, не хочешь, не надо, – сказал я ему миролюбиво. А сам понял: скучно ему не в Плайя Бонита, не в Майями и не в Нассау. Скучно ему со мной. И куда я ни взял бы его, хоть в Лас-Вегас, хоть в Монте-Карло, эта скука никуда не денется. Пока я буду рядом. Тогда я отыскал толстую папку с белыми лилиями на обложке и открыл последний раздел: онлайн ресурсы для онкологических пациентов и членов их семей.