саморазрушение — произведение искусства

В лесу пахло хвоей и сыростью. Франция порой славилась своими лесами. Окружение состояло из елок, сосен и некоторых дубов, которые еще только становились великими. Единственный минус, который атаковал со всех сторон — комары, которые буквально не давали жить. Джон собственноручно изобрел себе москитную сетку, которая никак ему не помогала. Из-за этой летающей проблемы, свисавшей над ним в десятичном количестве, он никак не мог закончить пейзаж, который начал рисовать по приезде на место. Беллами в это время как ненормальный бегал из угла в угол в отчаянных поисках хвороста, которым можно было бы разжечь костер. Все было слишком сырым, вглубь леса идти ему не хотелось, поэтому поиски не увенчались успехом. Сдавшись, парень взял пару прутиков, которые не годились для растопки, и, использовав их как шампур, начал жарить на них сосиски. Его приятель, занятый написанием картины, начинал сдаваться, ибо концентрироваться на природе он не мог из-за шума, да и живот предательски пел серенады сосискам. Солнце начинало играть с тенью, и краски картины, которые хотел запечатлеть Джон, начали меняться. — Я же предлагал тебе зайти в магазин и купить что-то против насекомых, — сказал Беллами, наблюдая картину сражения его друга с комарами. — К черту что-либо покупать, денег и так нет, да и на автобусе весь этот хлам тащить не очень-то и удобно, — Джон резким хлопком убивает на себе комара, — Особенно учитывая то, что обычно все тащу именно я. Блейк лишь с сочувствием пожал плечами и вернулся к готовке, кстати, уже ненадолго — всё почти готово. К счастью, комары не беспокоили, и у него было достаточно времени на то, чтобы приготовить еду, и на то, чтобы собрать раскладной стол, который Джон всю дорогу действительно тащил на себе. Когда стол был собран, Белл начал накрывать на него (оказывается, раскладывать одноразовую посуду — тоже искусство в своём роде). Сервировка была скудной: пластиковые тарелки, пара ломтиков хлеба, несколько соусов и коронное блюдо в виде поджаренных на костре сосисок. Беллами был доволен собой, ведь он выбрал работу, с которой справился за несколько минут, а вот Мерфи страдал от своего положения. — Еда готова, — парень подошел к Джону сзади и опустил руки на его плечи, — юный Пикассо. — Я сейчас умру здесь. — Джон либо не заметил, либо успешно игнорировал то, что на его плечах лежали достаточно крупные ладони Блейка. — Сначала поешь, потом умирай, — с насмешкой в голосе сказал Беллами, — не хочу, чтобы мое кулинарное творение пропало в рассвете своей жизни. Джон поднял руки вверх, показывая, что он сдается — комары победили, а его живот мог радостно восклицать уже третий день подряд, ведь парень шел за стол. Слово за словом, и парни разговорились. Кажется, темы для их разговоров никогда не закончатся. Начали искусством и механикой, продолжили природой и злосчастными комарами. — Когда мы поедем домой? — спустя некоторую паузу произнес Джон. Беллами немного помедлил и взглянул куда-то на небо, ориентируясь по солнцу. — Думаю, через час, но вообще когда ты сам этого захочешь, — Блейк положил в рот кусок хлеба. — Хотя мы приехали совсем недавно… — Когда я соглашался на эту каторгу, я явно не предполагал, что при такой погоде будет так много комаров. В городе, все-таки, их куда меньше. Беллами ничего не ответил, и лишь пожав плечами, продолжил трапезу. Когда оба парня перестали разговаривать, лес накрыла тишина, свойственная для таких отдаленных мест. Единственное, что было слышно — пение птиц, шуршание сухой листвы, которую ветер гонял по лесу, и тихое-тихое потрескивание углей в костре. — Солнце садится. Не хочешь сделать последние зарисовки, чтобы продолжить картину дома, пока мы не уехали? Беллами, говоря это, ни разу не поднял глаза на Джона, он просто сидел и наблюдал за солнцем, которое медленно пряталось за опушкой. — Уже нет смысла, я упустил тот момент, с которого начинал, — Джон казался расстроенным. — Уже нет смысла… Казалось, последние лучи солнца посылали меланхолию вместе с последним лучом. Как и все творческие люди, парни, наверное, задумались над тем, насколько все-таки печально заходящее солнце, и как прекрасен от этого закат. — Думаю, нам пора. В голосе Джона была отчётливо слышна тоска. Беллами думал, что именно такую из человека никак не вытащить, ведь именно она сильнее всего поглощает, топит. И как бы ты ни старался спасти утопленника — это болото слишком вязкое, слишком грязное и глубокое. Ничего не выйдет. Ты можешь лишь взять утопленника за руку и держать в последние минуты его жизни, говорить, что ничего не будет хорошо, и как бы ни хотелось верить в обратное — действительно ничего не будет хорошо. Джон был обречен. Не сегодня, не завтра, но ему суждено было утонуть. Собрав мольберт и аккуратно положив полотно, которое в конечном итоге будет выброшено, Джон сел на краю поляны и смотрел, смотрел, смотрел на эту несчастную опушку, будто бы ждал, что Солнце наплюет на все земные и неземные законы, и встанет на прежнюю позицию, словно показывая, что оно не подчиняется правилам. Беллами не посмел отвлечь его, попросить о помощи в сборах — он сделал все сам. То ли из-за того, что боялся нарушить уединение друга с природой, то ли просто хотел побыть в тишине еще пару минут, насладиться этой природой и окунуться в нее с головой. Все складывалось как никогда хорошо, пусть и была эта глупая тревога, но Блейк считал, что если все слишком хорошо, то это что-то вроде предзнаменования к чему-то ужасному. Перед смертью или большим горем все налаживается, и когда человек начинает думать, что жизнь пошла в гору, то происходит нечто неисправимое. Тревога давала знать ему о том, что это еще не конец. Пока есть тревога, есть осознание того, что метеорит не рухнет на Землю или Нотр-Дам не сгорит дотла. Собрав все вещи, сложив стол и разложив все по сумкам, Беллами закурил — в пачке оставались две несчастные сигареты, которые он должен был разделить с Джоном, ведь его сигареты кончились еще перед посадкой на электричку. Вспомнив про парня, Блейк вырвался из клубка мыслей и окинул местность взглядом: без вещей все выглядело тоскливо, природа была представлена такой девственной и нетронутой, в своем первобытном виде. Теперь тоска окутала и Беллами. Почти красные лучи солнца пробивались сквозь ветки одинокой ивы, что стояла на отшибе скалы. На секунду парень задумался над тем, насколько важным было бы сфотографировать это, запечатлеть, но ни одна камера не передала бы эту красоту и умиротворение. И хоть он и был поэтом, но на устах не было подходящих слов, чтобы описать происходящее. Он понял, почему Джон был так печален: невозможность передать красоту красками или словами — убивает. Джон наслаждался заходящим солнцем, которого в городе никогда не видно, и думал о всей своей жизни. На пару мгновений он забыл о комарах, что доставали его весь день, и что нещадно сейчас кусали. Он понял, что хоть вся поездка и была хуже, чем он представлял, но ехать стоило ради этого вида. Этих эмоций и вида. Воссоединение с природой — все, что надо человеку, у которого вместо крови в жилах течёт искусство. Он встал и понял, что пора ехать домой. Пора вновь окунаться в эту рутину с головой, снова тонуть в проблемах и недосказанностях самому себе. Было бы замечательно навсегда сохранить этот момент в памяти и день изо дня возвращаться сюда, когда на душе холодно, ведь лишь эти заходящие лучи умирающего солнца дарили ему настоящее тепло. Он видел, что Беллами тоже задумался о чем-то, но взгляд его был направлен в сторону Джона, поэтому он бесцеремонно подошел к парню и отобрал сигарету, которая почти дотлела. — Не знаю, сколько сейчас времени, но думаю, еще минута, и мы опоздаем на электричку. Джон сделал затяжку, еще одну, и лишь затем окинул Беллами взглядом. Снова. В лучах солнца, волосы парня выглядели живыми, каждый локон отливал золотом, и казалось, эти милые кудряшки стараются обвить каждый луч солнца, дабы не упустить его снова. Глаза Беллами, до этого темно-карие, тоже были теплыми до неприличия, и когда Джон посмотрел в них, вспомнилось какое-то далекое детство: чай с медом и мультики по утрам. В этих глазах было тепло всего мира, но даже это тепло не могло утаить всю печаль, что скрывалась за этими ресницами.

***

— Ты знал, что солнце, которое сейчас светит нам, далеко не первое в своем роде? Джон настолько внезапно это сказал, что Беллами не сразу понял, в чем дело. После долгой, обволакивающей квартиру тишины, каждое слово, снятое с уст, казалось в новинку. С тех пор, как они приехали домой, Мерфи не сказал ни слова. — Все, что было до него — мертво. — продолжил парень. — Я слышал… точнее, мне рассказывали. Джон внезапно поднял голубые глаза на Беллами и улыбнулся. Эта улыбка точно под дых ударила парня, к которому она была обращена. Казалось, этой улыбки он и вовсе прежде не видел. Она словно слепящий глаза луч солнца после долгого нахождения в темноте. ≪Слишком много солнца≫, — подумал про себя Беллами. — Я рад, что мы съездили туда сегодня. Спасибо тебе. — За что? — Просто спасибо. Беллами тепло улыбнулся парню, как бы отвечая на его улыбку. Неожиданно для себя он взял руку Джона в свои ладони и крепко сжал ее. Она казалась куда меньше, чем Беллами представлял. Куда нежнее. — Всегда пожалуйста.