Весенняя роза, увядшая в зимнем саду

говоришь: — ты мне не жена. мой ответ тебе прост и тих: если я тебе не нужна — не воруй меня у других.

      Сулеймана немало разозлил разговор поднятый Валиде. Он заставил себя вовремя остановится, чтобы не наговорить матери того, о чем потом пожалеет, но факт остается фактом — прощать Махидевран и тем более призывать её к себе вновь он точно не собирается. Морщится, ударяя по столу. Теперь он не может сосредоточится на работе. Потому что… А обижался ли он на неё вообще? Что это было? Может быть именно это что-то и ноет внутри весь этот год?       Молодой правитель фыркает. Она сама все разрушила, сама предала их любовь, когда решилась на такой поступок. Ревность ревностью, но убийство ребенка! Она же сама потеряла только-только малыша, должна была осознавать под какой удар поставит Сулеймана! К тому же, на тот момент он ещё был уверен, что Хюррем это увлечение, яркое, манящее, желанное, но временное. Если бы Махидевран не потеряла то дитя все сложилось бы иначе. Ему не нужно было бы искать излечения у других наложниц. Но она не смогла его уберечь… — Ибрагим! — в покои входит его верный друг и по совместительству хранитель султанских покоев. — Приведите этой ночью ко мне ту рабыню, — Он на секунду замолкает, словно прикидывая, кого лучше позвать. — Гюльнихаль Хатун. Я желаю её видеть.       Вообще-то этой ночью он обещал быть у Хюррем. Сегодня ночь четверга, и фаворитка ждала его, но повелителю совершенно не хотелось туда идти. К тому же Хюррем все ещё была очень слаба, лекари советовали дать девушке пару месяцев на восстановление.       Ибрагим с поклоном выходит, и на устах аги загорается довольная усмешка. Их план с Валиде сработал. Точнее Валиде просто просила каким-либо образом «отвадить» Сулеймана от это рыжей рабыни, остальное Ибрагим уже придумал сам. К тому же эта наглая девица прознала о его любви к Хатидже, подслушав один из разговоров в коридорах дворца, и как же её угораздило оказаться именно там. Девушка пригрозила Ибрагиму, что она может все рассказать Падишаху, и не только это, ведь ей-то он точно поверит, а рассказ-то можно и приукрасить. Вот итог, Ибрагим отправляет в покои Султана её лучшую подругу. И видимо Падишаху девушка пришлась по душе.       Вообще девушку Ибрагим подбирал из соображения: найти похожую на Махидевран (или хотя бы на Гюльфем), и еще желательно как можно более близкую к Хюррем. Гюльнихаль подошла идеально. Девушка была хрупкой, нежной и ранимой, но в то же время сильной. Она не кричала, что сделает Султана рабом и испепелит весь дворец, наоборот тихая и покладистая, готовая помогать всем и каждому, но в тоже время в ней чувствовался характер и жизнь. И все вышло прекрасно, Султан не только принял её на одну ночь, а призывает снова и снова. Хотя и бедной девушке немало достанется, узнай Хюррем о том, что кто-то был в покоях Падишаха и о том, что этот кто-то не просто рабыня, а её лучшая подруга. — Ага! — Ибрагим призывает одного из близ стоящих слуг. — Передай Нигяр Калфе, что Повелитель желает видеть понравившуюся ему девушку и этой ночью. Она знает, о ком идет речь.       После чего Ибрагим уходит в свою комнату, ему нужно собрать документы. А еще он надеялся, что теперь Валиде поймет, что он на её стороне, но это вовсе не означает, что он будет влезать в их гаремные интриги. Хотя чего уж там, он уже в них влез, позволяя себе помогать Махидевран и понимая, что та изначально была права на счет Хюррем.

***

— Ты опоздала, — это было первое, что услышала Нигяр Калфа, как только вошла в комнату хранителя покоев. Молодой человек сидел за столом и читал не то книгу, не то какие-то документы. — Эфенди, у меня были дела. Валиде Султан ей нужно было… — уже был вечер, и молодая женщина была очень занята в гареме. Тем более ей нужно было каким-то чудом забрать Гюльнихаль у Хюррем, чтобы та ничего не заподозрила. — Опусти подробности, — служительница гарема вздрогнула от его голоса. А Ибрагим, закрыв книгу, встал из-за стола. — Подойди, — он указал место рядом с собой и, поправив стопку бумаг на столе, обратил все внимание на Нигяр, девушка смутилась. — И поведай-ка мне новости о Хюррем Хатун, как там дела в гареме? — Хюррем после родов госпожой себя возомнила, — Нигяр чуть передернула плечами и старалась не поднимать потерянного взгляда. — Гарем только и слышит, что крики её… Позавчера вот пока она спала Валиде Султан приказала забрать у нее ребенка и принести к себе, чтобы Шехзаде как следует осмотрели… Хюррем такое устроила, не увидев ребенка: кричала и страшно ругалась, говорила: «я Хюррем Султан, и вы мне не указ», когда я попыталась увести её обратно в покои. А сегодня Валиде её вместе с ребенком в покои к себе позвала… Там и Махидевран Султан была… В общем снова скандал, хотя кажется Султанша просто хотела помочь ребенку. — Ну, достаточно, — хранитель покоев отводит взгляд. Иного он и не ожидал, учитывая, что Валиде кажется в какой-то мере провоцирует и без того неуправляемую рабыню. — А Гюльнихаль как? Призналась, что ночи проводит в покоях Султана? Хюррем что-то знает? — Упаси Аллах её рассказать такое. Хюррем ничего не знает, иначе бы давно убила бедняжку, — Нигяр поджимает губы, Гюльнихаль ей было неимоверно жаль. — Чтобы ссор не было, пусть лучше молчит, иначе бедняжке так достанется. — Вот как? — Ибрагим хмыкает, но решает не развивать более эту тему. Копаться в гаремных сплетнях, интригах и глупостях фаворитки Султана не то, чем он бы хотел заниматься в этот вечер. — Что ж, у меня будет к тебе одна просьба, Нигяр Калфа…       Просьба заключалась в том, что Хюррем должна была узнать о том, что в ночь родов Султан развлекался с наложницей. Нигяр не могла ей сообщить об этом сама, иначе бы возникли подозрения, что Калфа знает, кто именно там был. Заставить рассказать об этом Гюльнихаль было бы просто верхом жестокости, бедняжка и так в постоянном страхе за свою жизнь. Выход нашелся, когда главная калфа как раз разговаривала с одной из своих подчиненных, которая спрашивала её, правда ли в покоях Султана была девушка. Нигяр нехотя ответила, мол да, правда. И только после заметила неподалеку Эсму, одну из девушек, что выделили в услужение к Хюррем. Та поспешно побежала к своей госпоже. Нигяр тоже пошла, но с четверть часа позже.       Даже в коридоре был слышен крик фаворитки. Хюррем так кричала на служанку, что можно было оглохнуть. Калфа, открыв двери, действительно испугалась за жизни служанок этой ненормальной. Хюррем бесцеремонно душила Гюльнихаль, и в голове калфы скользнула мысль, что та дурочка во всем призналась. — Ты совсем с ума сошла, Хюррем Хатун? — Нигяр вмешалась, и Хюррем от неожиданности выпустила шею подруги. Та поспешила выйти, и Эсма последовала за ней. — Что ты тут устраиваешь? Гляди, у тебя полные покои подарков, ты Султану сына родила, а ведешь себя, как дикий зверь! — А ты не смей меня отчитывать! Я Хюррем Султан! Так меня Султан назвал! Я Госпожа! — не унималась рабыня. — Кто был в покоях Султана? Отвечай! Ты должна знать, Нигяр! — Успокойся, Хюррем Хатун, — Калфа едва выдерживала. И противно, и страшновато становилось. — Я не знаю, что это была за наложница, знаю лишь, что в ночь, когда ты рожала, нашего Падишаха ублажала рабыня. Все. Более мне ничего не известно. — Узнай, кто она! Слышишь Нигяр?! Узнай! — Калфа покачала головой и поспешила на выход. — Я тут умирала, а он с наложницами развлекался! Нет у него выбора, не позволю! Есть я! Только я!       Калфа закрыла двери с той стороны и, тяжело вздохнув, взглянула на оставшуюся подле дверей Гюльнихаль, бедняжку потряхивало. — Идем, Гюльнихаль, — устало позвала её Нигяр и направилась подальше от покоев. — Куда мы идем? — дрожащий, тихий голос. — Султан желает видеть тебя этой ночью. — Но… Но ведь Хюррем ждет его, она сказала, он придет к ней. Сегодня ведь ночь Четверга. Она убьет меня, когда узнает, Нигяр Калфа. — Хоть ты не начинай, это приказ Повелителя, он пожелал тебя видеть, значит ты придешь. А Хюррем не посмеет тебя тронуть, успокойся, главное, сама ей ничего не говори.       Но Нигяр вовсе не была уверенна в собственных словах. Молодая женщина устало потерла переносицу и поспешно направилась с девушкой в хамам. У них было около получаса, чтобы подготовить новое увлечение Сулеймана.

***

— Мама! — голос Мустафы возвращает меня в реальность из круговорота мыслей.       Сейчас вечер пятницы. Всю прошлую ночь я провела без сна. Элла сказала, что слышала, как в гареме обсуждают, что Валиде приходила к Сулейману и, говорят, ушла оттуда в расстроенных чувствах. Я не стала в это лезть. Но предположение о том, что Валиде хотела просить за меня, мне совершенно не нравилось. Гарем быстро поймал этот слух, и такими темпами из меня сделают посмешище. — Ма-а-а-ма!       Я дергаю плечами и смотрю на Мустафу передо мной. Он протягивает мне лист бумаги. Кажется, в юном наследнике просыпается талант художника. Я улыбаюсь, рассматривая предложенный рисунок, слегка неуклюже и неумело, но в очертаниях портрета я узнаю себя. Отчего улыбаюсь еще шире. И глаза Шехзаде загораются, когда он понимает, что мне нравится. — Как красиво! — я восхищаюсь. — Ты сам нарисовал? — Да. Ну, почти, — тут же сознается мальчик. — Мне Элла помогала, она объяснила как правильно, но рисовал я сам честно!       Я целую сына в лоб и обнимаю. Моя радость. Мое чудо. Мое единственное счастье в этом дворце. Малыш крепко обнимает меня в ответ. Я смеюсь и глажу его по волосам. — Пойдем покажем этот рисунок папе? — он смотрит на меня умоляюще. Я не могу отказать. — Ну, мама, пожалуйста.       Он хмурится, строит глазки и мило поджимает губы. И как бы я не не хотела туда идти, я просто не могла разрушить ожидания и радость сына. И потому, качая головой, поднимаюсь с тахты. Гюльшах, прибирающаяся в одном из шкафов, удивленно на меня смотрит. — Идем, Мустафа, — я кидаю взгляд на служанку. — И ты Гюльшах.       Я киваю на двери и мы покидаем мои покои. Мустафа бежит вперед, за ним старается поспевать Гюльшах. Сама я не войду в покои незаконного супруга. Пусть Мустафа побудет с отцом наедине, если только тот сейчас не развлекается с очередной своей игрушкой. Верная служанка видимо это понимает, потому лишь поторапливается за вверенным ей наследником. А я задумчиво окидываю взглядом длинный коридор, совершенно никуда не спешу.       Мустафа со служанкой уже скрывается за поворотом. И вновь я предоставлена самой себе. Можно зайти к Ибрагиму, его нужно поздравить с удачной военной операцией. Слухи в гареме витают уже с самого окончания похода, как только пришли все вести и все узнали достоверные сведенья. К тому же в золотой клетке не перестают обсуждать личность некого Мурада Паши. Поговаривают молодой Паша хорош собой, очень обаятелен и… Но любая подобная мысль тут же пресекается. Разве пристало мне даже думать так? Разве я имею на это право?       Легкий вздох и я чуть хмурюсь, прогоняя лишние мысли, я не должна об это задумываться, это не правильно, я навечно принадлежу моему падишаху, даже если я уже и вовсе ему не нужна. Но безостановочное самокопание прерывается вышедшими из-за очередного поворота Ибрагимом Агой в компании Паши. Неужели это тот самый Мурад? Не зря о нем так увлеченно судачили рабыни и даже Хатидже Султан в разговоре коснулась его личности, Паша действительно был хорош собой. Я одергиваю себя и натягиваю полуулыбку. — Госпожа, — мужчины склоняются. Немного неловкая ситуация, Мурад Паша определенно не должен видеть меня и уж точно сталкиваться со мной лицом к лицу. Но я опускаю этот момент. — Ибрагим Ага, — я киваю.       И все-таки кидаю заинтересованный взгляд на Мурада. Кажется это действительно он, но взглядом прошу Ибрагима нас познакомить. — Это Мурад Паша, Султанша, — хранитель султанских покоев тоже обеспокоен нашей встречей. Если узнают, он будет первым, кто получит наказание. А я в свою очередь оказываюсь права, это действительно тот молодой человек, о котором не переставая болтают рабыни. — Тот самый Мурад Паша? — в моем голосе звучит восхищение и очарование его персоной. Ибрагим кивает. — Что ж, поздравляю Вас, Паша, весь гарем обсуждает вас, теперь вы одна из самых интересных персон во дворце. — Благодарю Вас, Султанша, — голос у него чуть хриплый, но безусловно красивый. Судя по его виду, ему точно не более тридцати лет, где-то двадцать семь наверное. Они должны быть примерно одного возраста с Сулейманом. — Могу заверить вас, что ничего интересного в моей персоне нет. Я сделал лишь то, что был обязан, это вовсе не предмет для гордости. — Ну что вы, Мурад Паша, не скромничайте, — я одариваю его теплой улыбкой. Паша вызывает лишь самые положительные эмоции, действительно интересный мужчина. — Ибрагим Ага, тебя тоже стоит поздравить, — я киваю ему, а Ага усмехается. Мы знаем друг друга еще со времен Манисы и он стал мне таким же хорошим другом, с которым можно поговорить, он единственный кто сразу поверил мне по поводу Хюррем, и только он пожалуй сразу четко выразил свою позицию. — К слову, Мустафа очень соскучился по тебе, он очень хотел завтра поиграть с тобой в саду, если, конечно ты не будешь занят. — Как же я могу отказать наследнику, Султанша? — хранитель султанских покоев тонко улыбается. Я благодарно ему киваю. — Что ж не буду Вас задерживать, и еще раз поздравляю, — я киваю мужчинам на прощание. — Ибрагим Ага. Мурад Паша.       На последок бросаю на Пашу еще один взгляд и спешу к покоям Сулеймана. Чувствую себя виноватой… Виноватой в чем? Сулейман меняет наложниц когда и как захочет, а я лишь столкнувшись в коридоре с одним из Пашей его совета чувствую вину, словно это я меняю свои увлечения едва ли не каждый день. Но мне определенно приятен заинтересованный взгляд Паши, то как он оборачивается мне вслед, я не вижу этого, но прекрасно чувствую его взгляд.       Теперь уже я скрываюсь за поворотом, и до дверей в комнаты Сулеймана остается всего ничего. Стражники все так же оберегают покои Падишаха Мира, а вот моего льва уже нет, значит они с Гюльшах уже в покоях, и судя по тому, что я не встретила по пути очередную его пассию, то её и не было. Либо же это Хюррем и она до сих пор в покоях. При таком раскладе, появляться там мне совершенно не хочется, потому я смиренно останавливаюсь перед дверями, но ничего не говорю стражникам и упираюсь взглядом в стену, будто хочу найти в камне что-то новое. — Госпожа, доложить о вашем приходе Падишаху? — Нет, не стоит, я только подожду здесь Шехзаде Мустафу.       Стражники пожимают плечами, но остаются на своих местах.Оба мужчины опускают головы и видимо тоже уходят в свои мысли, изредка переглядываясь и бросая на меня короткие взгляды. Наверное, им интересно, почему это первая фаворитка Султана стоит перед его покоями и говорит, что не зайдет к своему супругу. А может быть им просто жаль меня, и тогда им лучше вообще на меня не смотреть. Не хочу жалости, это слишком низко, не смотря на все, что я потеряла или быть может, потеряю в будущем жалости мне уж точно не нужно.             «Золотой путь» не так уж и золот, это даже немного комично, взгляду не за что зацепится. Серый камень стен нисколько не прельщает воображение, холодный мрамор пола тоже, даже на окнах никаких растений. В этом плане во дворце Манисы было куда уютнее. Я, честно говоря, сама много занималась тем дворцом (а до меня не мало сил в уют дворца провинции вложила Фюлане Султан), с разрешения Сулеймана конечно же. А здесь… Нет, конечно, в Топ-Капы прекрасные покои и просто чудеснейший сад, но множество пустынных и голых коридоров. Наверное, это скорее всего просто неразумно делать уютным каждый закоулок огромного дворцового комплекса, но все же взгляд с сожалением скользит по ребристому камню стен. — Госпожа, — я, вздрагивая, поворачиваю голову. Рядом со мной стоит Элла. Когда успела подойти? Девушка склоняется, кидает осторожный взгляд на стражников. — Почему вы здесь? — Жду Мустафу, — я чуть склоняю голову на бок. — У него неплохо получается рисовать, или же все же ты помогала не только советами? — Что вы, Госпожа, наш Шехзаде действительно неплохой художник, у него есть предрасположенность к живописи, и если её развивать…       Мы синхронно оборачиваемся к открывающимся дверям покоев. Выходит Гюльшах, но одна. Первая мысль — спросить о наследнике, но служанка склоняется и проходит ближе ко мне. — Султанша, Повелитель желает, чтобы вы вошли в покои… — Я? Зачем? — голос так и полон удивлением, но стражники слышат разговор и тянутся открывать двери.       Я вздыхаю и быстро разглаживаю несуществующие складки платья. Мой потерянный взгляд на Эллу, но девушка ободрительно мне улыбается. Я не ошиблась, когда забирала её из гарема себе в услужение. Двери открыты, стражники склоняются, и я вхожу. Я совершенно не хочу его видеть. Впервые наверное за последнее время я не ощущаю этого болезненного желания находится рядом с ним. Может быть это хороший знак? Пора бы отпустить свои чувства.       Но зачем ему вдруг я понадобилась в покоях? Или это просьба Мустафы? В любом случае мне совершенно не хочется там находится. Но разве я имею право идти против приказа Повелителя, и посему быстро беру под контроль эмоции и неспешно вхожу в самые большие и дорого украшенные покои этого огромного дворца. Я останавливаюсь, едва отойдя от дверей, стражники закрывают их как раз за моей спиной, так, что если бы я стояла на шаг назад, что меня непременно задели бы створками. Мой низкий поклон и тихое «Повелитель». После же я выпрямляюсь и, окинув легким взглядом комнаты, с облегчением отмечаю, что здесь лишь только Сулейман и Мустафа. — Мама! — наследник улыбается и снова опускает свой взгляд на рабочий стол отца. Мой лев сидит на коленях у Падишаха, и вместе с ним они старательно работают над каким-то украшением. Интересно для кого оно? Может быть для Хюррем в честь рождения наследника? — Смотри какое красивое! Это для Валиде Султан!       Малыш воодушевлен, и сам Сулейман не может сдержать улыбки, теплота и позитив ребенка быстро заражают каждого, кто находится рядом. Я тоже улыбаюсь, но так и не смею проходить ближе. Мой Повелитель таки отрывает взгляд от ювелирного изделия и сына, что всеми силами пытается ему помогать. Короткий взгляд на меня, подавленный вздох. Его задевает мое изменившееся отношения. Как же хорошо я его уже выучила. Мужчина небрежно указывает на большие подушки, что лежат как раз в паре шагов от рабочего стола.       Я хмыкаю, но таки принимаю предложение. Мустафа улыбается, но тут же просит отца объяснить ему, как правильно работать с алмазом, и Султан, погружаясь с головой в работу, объясняет ребенку схему работы, рассказывает все, что знает об этом камне, и они продолжают работу. Я снова чувствую теплоту семейного вечера, хотя и Сулейман холоден со мной. И с полуулыбкой наблюдаю, как мои мужчины погружены в работу. Я знаю, сколько это увлечение значит для Сулеймана и знаю, какое большое сейчас для него значение имеет интерес маленького наследника к работе отца. Но до последнего так и не смогла понять зачем в покоях вдруг потребовалась я.

***

— Гюльнихаль! — Нигяр Калфа перехватила новую фаворитку Султана в коридоре ведущим из кухни дворца. Девушка торопливо возвращалась в покои Хюррем с кувшином наверное шербета, стоявшем на подносе. — Гюльнихаль, ты слышишь меня?!       Калфе приходится дважды окликать служанку Хюррем Хатун, чтобы та, услышав её, остановилась и аккуратно обернулась, чтобы не уронить кувшин и не пролить ненароком содержимое. Молодая женщина ловит удивленный и полный страха взгляд хатун и, вздыхая, сама подходит к ней ближе. — Отнеси этот поднос Хюррем и ступай в хамам, приведи себя в порядок, Повелитель тебя ожидает, — Калфа говорила тихо и как только закончила свою фразу, торопливо осмотрелась по сторонам. Но поймав полный ужаса взгляд наложницы, вдруг сжалилась. — Ну полно тебе, Гюльнихаль. Если ты так боишься, то я могу подготовить для тебя комнату фавориток… — Нет, что ты! — Гюльнихаль боязливо поджала плечи. — За что вы так со мной? Для чего все эти игры в кошки-мышки?       Девушка нахмурилась и, не дожидаясь реакции Калфа, развернулась и все так же спеша направилась к покоям русской рабыни. Гюльнихаль действительно в какой-то мере боялась Хюррем и еще не хотела её обманывать и предавать. Хотя уже и обманывает, и предает. Просто она считала это неправильным, они с Александрой ведь подруги и через многое в этом дворце прошли вместе, а она получается метит на место подруги.       Но с другой стороны, как же ей было хорошо рядом с Повелителем… Он сильный и обаятельный, и она была полностью очарована им. И вчера когда Хюррем примеряла очередной подарок от него — меховую теплую накидку, он пришел к своей любимице подарившей ему второго сына, но первый его взгляд был обращен вовсе не к рыжеволосой девушке. А после? Ведь Хюррем едва её не задушила! За одно только известие, что в постели её любимого была другая, а ведь она еще не знает имени этой девушки. И Гюльнихаль очень боялась, что если она узнает, то непременно точно убьет её. — Хюррем, — проходя в открытые двери, служанка склонилась перед своей подругой и поставила поднос с кувшином на стол. Молодая мать укачивала свое дитя сидя на тахте. Вид у нее был странный, девушка едва не плакала и явно была чем-то очень обеспокоенна и расстроена. — Что-то случилось? Хюррем? — Случилось, — едва слышно проговорила подруга и подняла горький взгляд на служанку. — Сулейман… Эсма сказала, что сейчас у него Махидевран!       И если бы на руках рабыни сейчас не было ребенка, она бы всенепременно ударила бы ладонями по тахте рядом с собой. А так лишь поморщила нос и посильнее сжала зубы. — Зачем он её позвал? А? Ему мало той рабыни, что ублажала его в две ночи подряд? — девушка горестно поджала губы и чуть протянула руки, передавая ребенка Гюльнихаль, та приняла малыша и уложила его в кроватку. — Хюррем, успокойся, ты же говорила, он любит тебя, так зачем беспокоишься по пустякам… — Гюльнихаль бросила изучающий взгляд на рыжеволосую девушку. — По пустякам? Он должен был вообще выслать её из дворца, когда я сказала, что это из-за нее чуть не потеряла Мехмета! А теперь он принимает её у себя! — девушка шипит, точно змея, а её служанка лишь подавляет вздох. Конечно её не будет любить династия, Хюррем только хамит и дерзит, кому это понравится? — Я принесла молоко с мёдом, — служанка не обращает внимания на гневную тираду своей вроде как Госпожи и кивает на кувшин, стоящий на столике. — А ты куда собралась? — интересуется Хюррем, прищурив взгляд. — Нигяр Калфа просила помочь в гареме, я не могу ослушаться приказа… И я хотела сходить потом в хамам.       Хюррем кажется эти слова успокаивают. Девушка облегченно вздыхает. — Ну, ладно, — русская рабыня чуть улыбается. — Кстати, ты узнала, кто был у моего Сулеймана?       Приказав сделать это Нигяр Калфе, она не успокоилась и потому отдала точно такой же приказ и Гюльнихаль. — Пока что нет, — Гюльнихаль склоняется и отходит к дверям. Хюррем хмыкает, но отпускает подругу. Все равно Мехмет спит, и значит Гюльнихаль может быть пока свободна.

***

— Во дворце холодно, — Сулейман легким движением рук накидывает на плечи своего нового увлечения меховую накидку. Девушка поднимает полный нежности и благодарности взгляд. — Не хочу, чтобы ты простудилась.       Падишах одаривает девушку теплой едва заметной улыбкой. Гюльнихаль склоняется. — Благодарю Вас, Повелитель.       Сулейман усмехается и проводит тыльной стороной ладони по контуру скулы наложницы. После чего Султан возвращается к своему столу и провожает коротким взглядом уходящую невольницу. Эта самая Гюльнихаль показалась ему весьма интересной, девушка была хрупкой, точно весенний цветок. Но это сравнение он тут же откинул, потому как с ним ассоциировалась Махидевран, названая в народе Весенней Розой.       Дворец купался в холодных солнечных лучах, на исходе был третий осенний месяц. Но Гюльнихаль этого вовсе не чувствовала, подарок Султана приятно согревал плечи. Стоило ей выйти в гаремный дворик, как на голову посыпался снег. Девушка инстинктивно подняла голову вверх. Светло-серое полотно неба щедро осыпало землю белыми хлопьями. Красиво и завораживающе. На встречу Гюльнихаль прошли две рабыни, что несли по ведру воды. Утро было ранним, и Династия еще спала, а вот невольниц заставляли работать. Фаворитка искренне верила, что Хюррем еще спит. А вообще ей совершенно не хотелось о ней думать. Ей было слишком хорошо.       Но Гюльнихаль все еще служанка Хюррем, и посему должна вернуться в её комнаты. Но хорошее настроение и приятная истома в теле, заставляют бедняжку забыть об осторожности и то, что на её плечах подарок от Повелителя. А кроме него никто бы не осмелился подарить столь дорогие меха рабыне. Девушка тихо входит в покои, бесшумно притворяя за собой двери, и надеется аккуратно скользнуть в комнату для прислуги. Но не доходит всего пары шагов, как её застает врасплох голос Хюррем. — Это была ты?! Говори!       Голос звучит обманчиво тихо. Скорее всего она боится разбудить наследника в другой комнате, если вообще сейчас может о нем думать. Гюльнихаль не отвечает. Она чувствует, как её охватывает безотчетный страх, который велит ей бежать отсюда как можно быстрее. За спиной слышится шорох откидываемого одеяла. И так старательно прятанная от глаз Хюррем фаворитка слышит шаги, и ей приходится обернуться. — Ну же?! Это ты была на ложе моего Сулеймана? Да? Это ты ублажала его в ту ночь, когда я мучилась, рожая! Верно? Ты ведь от него возвращаешься? В очередной раз?       Это скорее утверждения, нежели вопросы. И вправду, о чем она, глупая, думала? Что рыжая фаворитка ни о чем не догадается? Опрометчиво. Она уже все знала. И ей не нужны были ответы. — Хюррем… я…       Попытка оправдаться и спастись. Мозг лихорадочно ищет выход. В соседней комнате служанка и ребенок, не убьет же она её прямо здесь… Не убьет же? — Отвечай!       Новоиспеченная мать наследника срывается на крик, и Гюльнихаль вздрагивает. Хюррем злится и хватает подругу буквально «за шкирку», как маленького котенка. И правда Хатун миниатюрнее её, ниже ростом и на вид куда более хрупкая, нежели Хюррем. В этом у них есть нечто схожее с Махидевран, разве что та выше ростом. Рыжеволосая рабыня отталкивает соперницу от себя, и та падает на подушки. — Как ты могла? — шипение, почти змеиное. — Я доверяла тебе! А ты метишь на мое место! Я не стану Махидевран! А ты предательница! Я убью тебя! Задушу!       Крик Хюррем, отбиваясь от стен, мечется по комнате. Эсма выбегает из соседней комнатушки. Она пытается как-то урезонить свою Госпожу. — Как ты могла так со мной поступить, а, Гюльнихаль?       Хюррем кричит и с размаху бьет бедняжку по лицу. Та дергается. А Хюррем срывает с её плеч подарок Повелителя. — За это?! Ты продажная предательница! Я убью тебя! Убью! И Хюррем снова замахивается. — Хюррем Хатун! Не стоит! Хюррем Хатун!       Эсма предпринимает отчаянную попытку остановить взбесившуюся фаворитку. Но та бросает остервенелый взгляд в её сторону и приказывает убираться, крича, что убьет Гюльнихаль, собственными руками её задушит.       И Эсма убегает. Понимая, что сама совершенно бессильна. Ребенок в комнате заходится плачем. А Хюррем снова нещадно замахивается над соперницей. Эсма же со всех ног бежит в гарем. И когда таки оказывается в главной зале, едва ли может произнести слово. Девушка выглядит такой напуганной, словно только что увидела саму смерть и едва от нее сбежала. — Сюмбюль Ага! — она кричит у самых дверей залы. — Нигяр Калфа! Она убьет её! Хюррем Хатун убьет Гюльнихаль!       Весь персонал гарема тут же бросает свои дела. Сюмбюль приказывает наложницам стоять смирно и повторять только что полученный урок. Дайе Хатун первой покидает залу, за ней спешат Сюмбюль и Нигяр. И все трое определенно бояться, что Хюррем и вправду может убить новое увлечение Падишаха. — Я убью тебя! Предательница!       Крики слышны еще в коридоре, и когда слуги забегают в покои картина, им определенно не нравится. Сюмбюль поскорее оттаскивает рыжую рабыню от Гюльнихаль. Нигяр опускается рядом с последней, та напугана до смерти, но не плачет. А Хюррем Хатун заходится в крике, приказывая немедленно её отпустить и продолжая угрожать сопернице. — Ты совсем помешалась!       Перекрикивая голос Хюррем говорит Дайе. Нигяр поднимает на ноги Гюльнихаль, а Сюмбюль при помощи еще одной Калфы и аги удерживает Хюррем. — Помешалась! Да! Вы специально! Это всё вы!       Дайе жестом указывает Нигяр увести фаворитку. Отдает приказ одной из служанок немедленно оповестить Валиде о произошедшем. И вместе с Сюмбюлем усаживает рабыню на тахту. Ждать долго не приходится, и уже спустя четверть часа двери в комнаты Хюррем открываются, и входит Валиде. Женщина как и всегда выглядит идеально, если только не считать того, что сейчас она явно вне себя от гнева. Ага дергает фаворитку за руку и насильно поднимает ту на ноги, заставляя склониться. — Как ты посмела позволить себе такую дерзость! Что за наглость! Смотри мне в глаза и отвечай, бесстыжая! — Вы это специально! — шипит фаворитка. — Чтобы меня с ума свести! Подложили её в кровать моего Повелителя! — Хатун! Веди себя прилично! Как ты смеешь так говорить с Валиде Султан!       Тут уже вступает Дайе, не вытерпевшая такой наглости к своего Госпоже. Но Хюррем это мало волнует. Предательство подруги уязвило её, очередная подстава, ловушка, и Хюррем ответит им всем. Поставит на место, она будет единственной Госпожой в этом дворце, и никто не посмеет ей перечить или учить её. — Какая разница, кто она! — вот это неслыханная наглость, и Валиде на секунду кажется, а не ослышалась ли она? Нет, не ослышалась. — Отравите меня? Или снова бросите в темницу? А может решите голову отрубить или из дворца выгнать?       Прежде статная и сдержанная Валиде. До сего момента даже не повысившая голос и никак кроме выражения глаз не выказавшая своего гнева, уже не может сдержать себя, и звонкая пощечина на мгновение оглушает. Хюррем падает на тахту. Сюмбюль опускает взгляд, Дайе нервно вздыхает. Валиде чуть встряхивает кисть и на пару минут отходит от рабыни, справляясь с собственным гневом. Раньше она никогда не поднимала руку на наложниц сына. Никогда и ни за что, да никто такого и не творил. Где это слыхано, чтобы мать наследника вела себя подобным образом? — Запомни, Хюррем, — возвращаясь через пять минут к диалогу, говорит Валиде. Фаворитка сидит на тахте, потирая щеку и морщась, рука у Хафсы Султан тяжелая. — Ты, Гюльнихаль, все в этом гареме принадлежат моему сыну, это гарем Султана Сулеймана! И здешний порядок существует уже очень давно! Как смеешь ты нарушать правила и законы существующие веками? Разве мать наследника Османской Династии имеет право вести себя как деревенщина? Я тебе не позволю с таким бесстыдством устраивать скандалы! — Валиде замолкает. А после уже обращается к своей верной служанке. — Дайе заберите моего внука у этой ненормальной, я запрещаю ей даже касаться ребенка. Она не умеет себя вести, словно дикий зверь, а не женщина, что подарила сына самому Султану. — Нет, прошу Вас, Валиде, — девушка бросается в ноги Великой Госпожи и умоляет. Мысль, что у нее могут забрать дитя отрезвляет. Но Хафса Султан кажется непреклонной. Дайе как раз возвращается в комнату с плачущим ребенком на руках, крики и ругань с раннего утра разбудили и напугали его. Женщина одергивает платье, но слезные моления фаворитки срабатывают, и женщина смягчается. — Султанша, я сделаю все, что пожелаете, только ради Аллаха не забирайте у меня сыночка! — Это был первый и последний раз Хюррем, когда я пошла тебе навстречу. Еще одна подобная выходка, и ты никогда ребенка не увидишь! — Валиде кивает Дайе, и та передает малыша на руки матери. — Но мой сын всё равно узнает об этой ситуации и если сочтет нужным пусть наказывает, — Валиде отходит от рабыни и направляется к выходу. — Что еще за вздор устраивать скандалы и ругань, да еще и при ребёнке, — женщина недовольно всё еще ругается.       Но в конце концов вместе с Дайе покидает комнаты, за ними следует и Сюмбюль, оставляя Хюррем с ребенком наедине, надеясь, что время с малышом успокоит её и отрезвит, и наглая рабыня придет в себя и поймет, что главная её задача беречь малыша, а не место в ложе Султана.

***

      Когда утро начинается с дурных вестей, такое утро вряд ли можно назвать добрым. Весь гарем только и делает, что обсуждает Хюррем и Гюльнихаль. Вторую мне жаль, как она еще жива осталась? Хотя чего было ожидать — Валиде и Ибрагим знали, на что шли. И если их цель это устранение русской рабыни, то к чему беспокоиться о случайных жертвах, верно? Остается верить, что Хафса Султан расскажет об этом Сулейману и тот защитит бедняжку. Мне бы не хотелось, чтобы её нашли мертвой, да и разве будет хорошо, если мать наследника замарает руки в крови соперницы? Хотя все может сложится и иначе, Элла сказала, что как только Гюльнихаль привели в комнату фавориток, она, не переставая, плачет. Ничего удивительного в такой ситуации, но я бы на месте Дайе Хатун проследила, чтобы девчонка руки на себя не наложила. — Султанша.       Рядом со мной появляется Ибрагим, мы вот уже почти час гуляем в саду. Мустафа как только закончил занятия поскорее побежал в сад в ожидании Ибрагима. Мальчик очень привязан к нему, хотя оно и понятно, ведь Мустафа рос у него на руках. Сейчас же в сад ко всему прочему спустились дети Бейхан. Но самой Султанши пока видно не было. А вот освободившийся Ибрагим Ага стоял теперь подле. — Ибрагим, — я киваю ему. — Вас можно поздравить? — С чем, госпожа? — он не особо удивлен и уже знает, что я имею в виду. — Я о Хюррем Хатун, конечно, — поворачиваю голову и пытаюсь поймать взгляд хранителя покоев. — Вы удачно показали всем её истинное лицо. — Но вы не рады? — проницательный друг Падишаха приподнимает брови в вопросе. — Злорадство — это не моё. Если радоваться чужому горю, можно упустить собственное счастье, — Ибрагим кивает, как бы соглашаясь со мной. Да, я взрослею, я уже не та маленькая Бахарай, если я позволю ей существовать, то погибну, пора бы уже стать мудрее. — Но да, я благодарна тому, что теперь русская рабыня явила своё лицо не только в мелких стычках со мной и в дерзости к Валиде, в которую Повелитель не верит.        Легкая усмешка всего на мгновение. Я сама себе противоречу? Или нет? — Я очень волнуюсь за Гюльнихаль, Ибрагим.       Внимательно смотрю в глаза хранителя покоев и опускаю голову. В саду весьма прохладно. Легкий озноб пробегает по коже, хотя я стою в теплом меховом плаще. Ибрагим хмыкает, понимая меня, но не думаю, что ему настолько жаль девчушку, которую они использовали как расходный материал. Я поджимаю губы. Его кажется уже вообще мало волнует этот вопрос, и что-то другое занимает мысли молодого друга Сулеймана. Интересно, конечно, что именно, но копаться в его личной жизни я не собираюсь. — И что же вы предлагаете, Махидевран Султан? — его точно удивляет моя забота о сопернице. Но я не считаю её соперницей. В какой-то момент я понимаю, что Хюррем никого не подпустит к Сулейману, и если у меня и есть соперница, то только одна. — Я не могу приставить к ней охрану, но Сюмбюль за ней присмотрит. К тому же, не будет же Хюррем Хатун покушаться на жизнь фаворитки Падишаха при всех в гареме. — Дай Аллах, — я лишь пожимаю плечами. Я предупредила. — Весенняя роза! — раздается голос идущей к нам Бейхан.       Я тут же улыбаюсь и склоняюсь, тоже самое делает Ибрагим и после короткого приветствия спешит покинуть нашу компанию. — Бейхан Султан, — я уважительно киваю. Даже если она разрешила обращаться к ней по имени, то я учту это лишь наедине, а пока при служанках и стражниках, только как к Госпоже. — Все в порядке? — Да, Махидевран, — молодая женщина кивает мне, лучезарно улыбаясь. — Я слышала ужасные новости, это правда? — Насчет чего? — Насчет Хюррем, эта рабыня действительно опустилась до подобного? — я чуть хмыкаю. Теперь эту тему все будут обсуждать. Ради Аллаха, избавьте меня от этого. — Мне так жаль эту девчушку, которую использовали в своих играх. Матушка иногда перегибает палку в желании прийти к цели. — Давайте не будем об этом. Хотя согласна, Гюльнихаль жаль, надеюсь она не наложит на себя руки, или кто-нибудь ей в этом поможет, — я хмурюсь. — Не хочу думать, как отреагирует наш Повелитель на подобное. — Н-да, всё это ужасно, — Бейхан поджимает губы и тут же с улыбкой глядит на детей. — Мустафа настолько активный, как ты с ним справляешься? — Он в тоже время послушный, — я тоже тепло улыбаюсь и смотрю на сына, который играет с двоюродным братом и сестрой в догонялки. — С ним действительно сильно устаешь, но это лишь в радость.       Бейхан смеётся, и мы еще около получаса обсуждаем детей и просто беседуем на разные темы. В конце концов, дети устают, да и не стоит им так много мерзнуть на улице. Снова начинается снегопад, и белые большие хлопья опускаются на волосы и мех плаща. Давно в Турции так рано не начиналась зима, обычно снег приходил только к концу декабря.       Мустафа, смеясь, несется ко дворцу, я улыбаюсь. В этой идиллии определенно не хватает Сулеймана, но стоит мне поднять взгляд на его террасу, как я вижу там своего Падишаха. Повелитель задумчив, он осматривает сад, но взгляд его возвращается к нам. Я улыбаюсь еще шире. Мне бы хотелось, чтобы у нас все наладилось. Несмотря ни на что мне бы хотелось почувствовать его крепкие объятия и наконец хоть на секундочку расслабиться понимая, что я в безопасности.