Весенняя роза, увядшая в зимнем саду

Люди думают, что главное — ударить посильнее. Но это неверно. Чтобы было больно, необязательно бить сильно. Главное — знать, куда бить.

      Приглушенный детский плач. Сначала мужчина просто морщится во сне, но через несколько минут непрекращающихся рыданий сонно открывает глаза. Не сразу понимает, где находится, знакомый синий полог любезно указывает в чьих комнатах заночевал господин. Точно. Словно было место, где он ещё оставался на ночь. Со вздохом поворачивается. Рыжеволосая славянка рядом мирно посапывает, кажется плач младенца совершенно не трогает её крепкого сна. Ребенок лежит прямо между ними, Сулейман осторожно тянется к сыну, но ребенок слабо реагирует на его прикосновения. Присаживается на постели, забирая наследника на руки. От неожиданно изменившегося вида мальчик затихает, со смутным интересом глядя на отца. Это заставляет Сулеймана улыбнутся. После всего пережитого всё кажется вновь налаживается. На его руках неловко улыбается здоровый крепкий мальчик, рядом лежит любимая женщина. Где-то совсем недалеко через пару-тройку поворотов в собственной комнате спит его старший наследник, его Мустафа. Сердце невольно сжимается при мысли, что когда в Стамбул пожалует весна, подготовка к походу завершена и мысль о долгом расставании терзала его как никогда сильно. Но сначала дворец отпразднует помолвку Хатидже, вот уже неделю как кипела подготовка к торжеству. Мужчина надеялся, что они с Валиде приняли правильное решение. — Сулейман…? — сонный, удивленный голос. Мужчина поднимает взгляд, невольно сталкиваясь с синими морями славянки. Девушка лучезарно улыбается и придвигается к нему. — Доброго утра, мой Повелитель, — она льнет щекой к его плечу и только теперь обращает внимание на сына. — И тебе доброго утра, мой Шехзаде Мехмет. Мягко поправляет складки одежды сына и радостно улыбается. Сулейман невольно подхватывает её улыбку, разделяя её доброе и счастливое утро. Всё-таки может и правильно он сделал, что в тот вечер неделю назад никого не призвал к себе. Не призвал, а сам пришел в покои своей «смеющейся госпожи». Наверное, да, так правильнее… Задумчиво целует рыжеволосую в висок и опускает взгляд на их общего ребенка.

***

— Матушка!       Раз уж он всё равно был в гареме, навестить Валиде казалось хорошей мыслью. Мать всё чаще с добрым укором жаловалась, что Сулейман слишком редко радует её своим присутствием. И Сулейман, как хороший сын, старался исправляться и не расстраивать матушку. Конечно, его дни теперь были как никогда плотными, то и дело ночи он проводил в компании разных советников или Ибрагима, рассматривая карты, обсуждая варианты и морские пути. За исключением конечно тех ночей, когда он оставлял свои покои, чтобы увидеться с Хюррем. — О, лев мой! Да будет день твой светел! — женщина поднимается навстречу своему ребенку, раскрывая объятия.       Хафса Султан была достаточно мудрой женщиной, чтобы понимать, что её дитя давно уже выросло, что теперь это не просто её сын, теперь это правитель великой империи. Но разве материнское сердце когда-нибудь может не скучать по своему ребенку? Не болеть за него? Валиде казалось, что утра, в которые Сулейман приходил, чтобы поцеловать её руки и испросить благословения, были самыми светлыми и самыми теплыми, даже если за окнами стояла зима. — Я вижу вы полностью погрузились в подготовку? — мужчина легко кивает в сторону разложенных тканей, служанки, стоящие рядом с сундуками, смущенно опускают головы. — Как Хатидже?       Обеспокоенность мелькает в голосе государя брата. На следующее утро после объявления на семейном ужине радостной новости новоиспеченная невеста слегла с жаром. Лекари убедили, что это лишь простуда. Зима нынче выдалась больно уж холодной, да и не каждый день узнаешь о собственной помолвке. Всё списали на нервное потрясение и простуду. Но теперь кажется, судя по докладам Ибрагима, сестра шла на поправку и всё было в порядке. — Вот как раз Хатидже и ожидаю, Дайе пошла позвать её, — Валиде тоже переводит взгляд на ткани. — Я велела сегодня привести торговок с лучшими тканями, нужно выбрать из какого материала пошить платье на помолвку, да и вообще не помешает несколько новых нарядов, это должно её отвлечь…       Мужчине остается лишь улыбаться и согласно кивать матери. Раз она решила выбирать сегодня ткани, то очевидно с его маленькой сестренкой всё в порядке. Иначе Валиде не была бы так воодушевлена предстоящими хлопотами. Сулейман был рад, что Хатидже поправилась. — Думаю, позвать ещё Махидевран, уверена она с радостью к нам присоединиться, да и Хатидже будет счастлива её видеть, за эту неделю они кажется стали по-особенному дружны.       Валиде внимательно следит за реакцией сына. Хафса не уверена чего именно ожидала от молодого мужчины, но он по крайней мере не спешит раздраженно сменить тему, как делал это раньше. Поэтому женщина делает короткий знак прислуге, и девушки с поклоном оставляют царственных родственников наедине. Сулейман с долей удивления смотрит на мать, слыша как служанки тихо шуршат платьями и дверь за ними осторожно закрывается. А он-то надеялся, что на этот раз их разговор минует этой темы. Хотя надо отдать матери должное, она уже давно не заводила бесед о своей первой невестке.       Поэтому Сулейман лишь молчит, терпеливо ожидая, как на этот раз матушка решила подступиться к столь хрупкой почве. Однако, на этот раз женщина не выглядит смущенной. Кажется, Валиде была твердо настроена. — Сегодня священная ночь, — мужчина послушно кивает, пока что это всего лишь общеизвестный факт. — И, если ты ещё помнишь, то по законам гарема эта ночь принадлежит первой жене, — что ж это лишь второй общеизвестный факт, на который он всё также отвечает лишь согласным кивком. — Я уже один раз пыталась поговорить с тобой об этом, — кажется, женщина имела в виду тот разговор, который едва не закончился ссорой. — Я не знаю, что произошло между вами. Но это не важно. Я лишь хочу попросить, раньше помнится, ты прислушивался ко мне.

***

— Вы так напряжены, госпожа… — как бы между прочим замечает служанка. Я хмурюсь. Её забота — массаж, а не сомнительные умозаключения, в коих, я совершенно точно не нуждаюсь. Потому оставляю реплику без ответа. И всё же предпринимаю попытку хоть немного расслабиться. Но ни жар хаммама, ни умелые руки специально обученных рабынь, ни долгие конные прогулки не дают желаемого результата. Жестом приказываю рабыне прекратить. Девушка послушно замирает, вскоре оставляя меня одну. Облокачиваюсь о теплый мрамор и устало прикрываю глаза. В начале весны состоится помолвка Хатидже Султан. Очередная. Я не понимаю зачем сейчас, после всего снова выдавать её против воли. Ведь теперь её брату уже не так требуется сильная поддержка, его любят и уважают, совсем необязательно вновь выдавать сестру замуж ради укрепления своего положения. Но он словно не замечает, что причиняет боль младшей сестре. Я уверена, её недавняя болезнь была вовсе не случайной. Однако и падишах, и валиде продолжают стоять на своем. Я не имею права обсуждать решения господина, но обсуждать и не хотелось. Хотелось кричать и требовать. Заставить его открыть глаза. Заставить увидеть сколько боли он вновь причиняет близким. Медленно вдыхаю, прикрывая глаза, в попытке абстрагироваться от этих мыслей. Это меня не касается. Не касается. Совершенно не касается. Я свое-то счастье не могу устроить, не то что бороться за чужое. Не уверена почему поступаю именно так. Я просто не могла заснуть и отчего-то убеждена, что она тоже не спит. Кто же сможет уснуть после таких новостей? Он хороший человек, он учитель Мустафы и сын Пери Паши, что некогда был Великим Визирем. Он выгодная партия, но он никогда не сможет составить счастье Хатидже Султан. А кроме того и сам всегда будет несчастлив. Зачем ломать две жизни? Ведь возможно он однажды встретит женщину, которую полюбит и которая полюбит его. Какая наивность! Даже после всех пережитых разочарований, я всё ещё верю в любовь. Какая глупость. И всё же я коротко стучу в двери покоев сестры султана. С легким непониманием оглядываюсь, поскольку у дверей не оказывается служанок. Это удивительно. Прислушиваюсь к тишине покоев. Возможно девушка уже спит. Но пара приглушенных всхлипов говорит об обратном. — Хатидже Султан, позволите войти? — всхлипы на мгновение прекращаются, а потом раздаются чуть громче. Я принимаю их за разрешение. Но картина, которую я наблюдаю мне не нравится. Дверь поддается не сразу, очевидно, госпожа пыталась закрыть её, но недостаточно выдвинула защелку. Высокая фигура сидит на разобранной постели и чуть покачивается. Пугает меня не это. Я подхожу ближе, наконец понимая что баюкает между ладонями юная госпожа — маленький бутылек. И отчего-то мне кажется, что в нем вовсе не её любимые духи. Быть может успокоительное, которое прописали лекари?       «Пять капель на стакан. Не больше! В больших дозах лекарство превращается в яд!» Меня передергивает. Надеюсь, она ещё не успела принять содержимое. — Госпожа моя… Сестра государя вздрагивает, словно только сейчас замечая меня. Поднимает на меня затравленный невидящий взгляд. В свете догорающей свечи её лицо кажется насколько бледным, словно восковое. Осторожно протягиваю к ней руку и когда понимаю, что девушка не собирается впадать в истерику и шарахаться от меня, присаживаюсь на её постель. Пару мгновений просто сижу рядом, давая ей время привыкнуть к моему обществу. Пытаюсь не спугнуть. Опускаю взгляд на её ладони. Госпожа продолжает перекатывать между пальцев закрытый флакон. Раз закрытый, быть может она так и не решилась его принять? — За что он так со мной? — бесцветным голосом вопрошает Хатидже. Едва ли вопрос обращен ко мне. Того, кому следовало бы отвечать, сейчас здесь нет. — За что? Неужели после всего, на что я пошла ради него, этого недостаточно? — медленно растягивает мысль, не кричит и не бунтует. Я набираюсь смелости, накрывая её ладони своей. Султанша вздрагивает, поднимая на меня взгляд. Её руки напрягаются на мгновение, словно она пытается впитать содержимое бутылька прямо через стекло. Но уже в следующий момент безвольно расслабляет пальцы, позволяя мне забрать яд из её ладоней. Флакончик полный. Девушку сотрясают рыдания. — Я думала, если приму его, то всё это закончится, я буду свободна… Судорожные рыдания душат её, заглушая голос. А в следующий момент, я принимаю единственно возможное действие: увлекаю безутешную девушку в свои объятия. Позволяя ей почувствовать себя в безопасности. Я её понимаю. Может быть как никто другой. Моя жизнь стала залогом мирного союза с Кавказом. Черкесская княжна в обмен на безоговорочную поддержку. Хатидже по крайней мере так и останется частью великой династии, династии, которая будет её защищать. Хатидже никогда не перейдет в один статус с наложницами, у её супруга никогда не будет гарема. Ей не придется делить мужа с десятками других. Ей не придется бороться за внимание мужчины.       На следующее утро госпожа слегла с жаром. Лекари решили, что это простуда. Я никому не высказала своей уверенности, что дело совсем в ином. Её слабость осталась между нами. — Махидевран Султан, — я смаргиваю воспоминание, возвращаясь в жаркий хамам.       Поворачиваю голову в сторону говорящего, на своё удивление находя перед собой Нигяр Калфу. Чуть хмурюсь, не понимая, что ей могло от меня потребоваться. Служительница гарема терпеливо ждет, когда мое внимание на ней сконцентрируется. — Сюмбюль Ага попросил меня разыскать Вас, — я делаю нетерпеливый жест рукой, призывая её продолжать. — Этой ночью падишах желает Вас видеть.

***

— Что ты сказала?       Рыжеволосая фаворитка так стремительно поднимается с тахты, что шкатулка с украшениями, до того покоящаяся на коленях девушки, опрокидывается рассыпая по ковру драгоценности, но их обладательницу это совсем не волнует. Нигяр неловко делает шаг в сторону, уступая пространство эмоциональной славянке. Вообще-то калфа рассудила, что лучше уж она сама сообщит Хюррем эти новости, чем придется потом бегать по коридорам в поисках разъяренной госпожи или того хуже — оттаскивать её от покоев падишаха. Хотя теперь женщина была совсем не уверена, что поступила верно. Вполне возможно, что ещё мгновение и ей всё же придется догонять эту неугомонную по коридорам и просить остановится, пока та глупостей не натворила. — Кто приказал? Это Валиде? Опять она?       Нетерпеливо требует ответов мать второго наследника. Нигяр устало выдыхает, а ведь всего-то несколько мгновений назад эта девушка счастливо перепирала свои серьги, выбирая какие больше подойдут к её вечернему образу. И вот не следа от этого предвкушения не осталось, теперь перед калфой стоит ураган, готовый смести и её в том числе. Сколько раз она просила славянку быть терпеливее и уважительнее? Если до Валиде дойдут эти речи, то девице снова несдобровать. Мать падишаха и так всеми силами выжидает каждой ошибки от фаворитки сына, а она и рада задаривать Валиде этими возможностями. Любовь Султана не спасет её, если управляющая гаремом найдет достаточно весомый повод, чтобы выслать Хюррем подальше из дворца. — Нет, это приказ падишаха, — рыжеволосая замирает на этих словах. — Сюмбюль Ага исполнял приказ повелителя.       Калфа насторожено наблюдает за в миг притихшей фавориткой. Хюррем поднимает полный неверия взгляд на служительницу гарема. Нигяр поражается этой переменой. С другой стороны, если бы девушка не доставляла калфе столько проблем, она бы даже постаралась её понять. Ведь когда Нигяр пришла к ней, то застала девушку за сборами, очевидно совершенно уверенную в том, что эту ночь она проведет с господином. И, видя это совершенно искренне разочарование на милом личике фаворитки, ей невольно становилось её жаль. — Он не мог, — девушка мотает головой, тяжело дыша. — Сулейман не мог сам призвать её! Они всё врут!.. Нигяр, — в голосе слышатся нотки отчаянной просьбы. — Нигяр, скажи, что это всё ложь! Это всё их игры! Да? Они просто хотят меня заставить в это поверить!       Девушка мечется по покоям, как загнанный зверь. Нет, нет, она ни за что не станет в это верить! Она была уверена, что у Сулеймана не осталось и мысли об этой несчастной глупой женщине. Но тем не менее она… Что? Она пойдет сегодня в его покои? Будет спать в его постели? Он будет её целовать? Ну уж нет. Хюррем давно забрала эту ночь себе, и так просто её не отдаст. — Куда ты?       Славянка так резко срывается с места, что калфа едва успевает перехватить свою подопечную за локоть. Хюррем отчаянно рвется в дверям. Но, кажется, понимая, что бесцельное сопротивление бесполезно, немного успокаивается. — Ты пойдешь со мной! — не терпящим возражений тоном заявляет рыжая. — Я не позволю ей войти в его покои!       Нигяр тяжело вздыхается, поражаясь. Даже не уверенная, чему именно она поражалась. На этот раз наверное наивности. Калфа знала, что первая фаворитка уже должна была войти в опочивальню султана. Что ж, если эта дурочка хотела убедиться в том, что у повелителя иные планы на эту ночь, то вперед. Хочет рвать себе сердце — пусть рвет. Нигяр хотелось верить, что вид ожидающей у покоев господина служанки Махидевран отрезвит неугомонную рабыню и она успокоится и вернется к себе. — Хорошо, — фаворитка довольно кивает, получая согласие калфы.       Две минуты крутится у зеркала, прихорашиваясь, словно точно уверена, что предстанет перед очами повелителя, затем накрывает огненные локоны платком, подходящим к цвету её платья и торопливо выметается из комнат. Нигяр ничего не остается как последовать за ней, настрого приказав Эсме не спускать с наследника глаз. — Хюррем Хату-ун, — расшаркивается перед ней Сюмбюль ага, встречая султанскую фаворитку в коридорах мужской половины дворца. — Куда это ты собралась в столь поздний час?       Нигяр сбивчиво дышит, едва поспевая за несущимся ураганом, слава Всевышнему, они встретили Сюмбюля. — К султану!       Ага лишь терпеливо улыбается, переводя вопрошающий взгляд на калфу. Нигяр пожимает плечами и строит настолько красноречивое выражение лица, что Сюмбюль только ладонь к щеке подносит, бормоча под нос: «ой, вай-вай». — Госпожа моя, не сможет тебя сейчас принять наш повелитель, возвращайся-ка лучше в свои покои, — мягко осаждает он проблемную фаворитку.       Ему только скандала у комнат султана не хватало! Но рыжеволосая уперто стоит на своем, Нигяр отмахивается, всё также многозначительно глядя на гаремного служителя. Сюмбюль, кажется, понимает её план. Что ж в конце концов что дурного в том, что Хюррем сама убедиться, что этой ночью путь в повелителю ей закрыт. Аге ничего не остается как последовать за взбалмошной девицей. В любом случае у комнат султана их будет ждать не только служанка Махидевран, но и вероятно Ибрагим Ага. Уж тот-то найдет, как образумить эту упертую и не допустить шума.       И правда стоит им повернуть в коридор, ведущий к главной опочивальне дворца, рыжеволосая замирает. У дверей в покои, прямо перед стражниками стоит Гюльшах. Замечая соперницу своей госпожи, служанка насмешливо склоняется и сверкает ехидной улыбкой. Сюмбюлю кажется, не выйди в этот момент им навстречу Ибрагим Ага, Хюррем бы бросилась на несчастную служанку с кулаками, словно та была в чем-то виновата. — Что такое, Хюррем Хатун? — голос хранителя покоев строг.       Рыжая в ярости сжимает челюсти. А то он не знает что такое! Небось сам и помог эту идею Валиде Султан воплотить, или и того лучше сам велел привести Махидевран к повелителю. Но хранитель покоев как всегда сдержан и терпеливо ждет ответа. Хюррем бессильно сжимает и разжимает кулаки, ещё чуть-чуть и зарычит от досады. — Если ты к султану, Хюррем Хатун, то сейчас нельзя, — так и не дождавшись ответа. — Иншаллах, Шехзаде Мехмет в добром здравии? — славянка не верит в его обеспокоенность. — Вот и прекрасно, возвращайся в покои к своему сыну. Повелитель сейчас с Махидевран Султан. — Я тебе это ещё припомню, Ибрагим! — шипит она. — Я… — Обязательно, Хюррем Хатун, обязательно, — сдержанно соглашается он с её угрозами. — Сюмбюль Ага, Нигяр Калфа, проводите госпожу в её комнаты.       После чего хранитель покоев разворачивается и исчезает в своей комнате, бросая последний взгляд на служанку Махидевран. А Хюррем ничего не остается ничего кроме как повиноваться держащим её под руки калфе и аге, и последовать за ними обратно в гарем, чтобы на следующее утро лицезреть счастливую лучащуюся улыбку на лице соперницы.