Мартовские дни

Как и намеревался, царевич покинул Столь-град с третьими петухами и первыми лучами солнца, бледно окрасившими туманное небо в розовый и золотистый. Выспаться толком не удалось. Пересвету мнилось, он едва успел прикорнуть, как Ёширо безжалостно растолкал его, без малейшего снисхождения пихая твердым как деревяшка ребром ладони под ребра. Царевич кряхтел, ругался, пытался укрыться под одеялами и сулил оторвать сердечному другу все, что отрывается, а потом повтыкать обратно как на ум взбредет. Сущее же свинство, люди добрые – поначалу соблазнить, распалить и учинить бешеные скачки за уходящей луной, а потом гнать уставшего человека в дальнюю дорогу! Однако, заметив тщательно собранные и увязанные дорожные сумы на столе, Пересвет малость застыдился и ворчать перестал. Сам-то он опосля бурных утех завалился дрыхнуть, а Ёжик, выходит, вообще глаз не сомкнул? – Махать вслед платочком не стану, и не надейся, – сухо заявил нихонский принц. Вышвырнув зевающего до судороги в скулах Пересвета из постели, Ёширо сам занял угретое место и с наслаждением потянулся: – Будем надеяться, твой почтенный отец не пожелает спозаранку выяснить, где тебя носит. Сайонара [до свидания]. – Я, понимаешь, отправляюсь навстречу неведомым опасностям, – возмутился Пересвет, – и все, что ты можешь мне сказать, это короткое «до свидания»? – Сказанного более чем достаточно, – утомленно отмахнулся Кириамэ. – Тебя ждет занимательная поездка, а мне предстоит изощренно лгать твоим родителям. Ах да, еще заботиться о твоем… нашем душевно неуравновешенном госте. Сгинь с глаз моих. Не дай встречным чудовищам убить себя… и не потеряй коня, не то по возвращении тебя прикончит Джанко, – он самым нахальным образом повернулся к царевичу черноволосым затылком. – Чтоб тебе любимая тещинька пригрезилась, – буркнул Пересвет, взвалил на спину мешки и утопал на конюшни. Рыжий Буркей вел себя пристойно, за ночь никого не загрыз, при виде угрюмого царевича обрадованно закружил по деннику. Настроение у жеребца было игривое. Он долго и ловко увертывался от попыток сонного Пересвета накинуть узду, а, ощутив наваленное на спину седло, не придумал ничего лучше, как раздуть брюхо. Не выдержав, царевич похерил наставления ромалы и ткнул разрезвившееся дитя Арысь-поле кулаком под ребра. Буркей шумно выдохнул, Пересвет рывком затянул подпругу, закрепил сумы с дорожным скарбом и потянул жеребца к конюшенным воротам. Размышляя, почему Ёжик ни словечком не заикнулся против внезапной отлучки царевича и не попытался навязаться в сопровождающие. Неужто в глазах нихонца Пересвет наконец удостоился права на капелюшку самостоятельности? Или Ёширо рад-радешенек хоть пару дней побыть в одиночестве – а заодно лишний раз уязвить добрым словом ромейского гостя? Поди угадай, что творится на уме у нихонской тайны со змеиной улыбочкой. Отъехав на пару лучных перестрелов от городских стен, царевич придержал мелко рысившего Буркея. Свернул на первую попавшуюся тропку, спрыгнул из седла и полез в подсумки. Рассудив, что показывать на глазах у конюхов и прислуги коню позаимствованный в библиотеке чертеж земель Тридевятого царства – как-то малость чересчур. – Смотри, нам надо добраться сюда, – Пересвет повел пальцем вдоль нарисованных синих жилок Молочной и Порубежной рек, миновав Уссольский волок. Чувствовал себя царевич при этом превесьма неловко и неуклюже, как если б левой рукой скреб за правым ухом. Что, если Джанко по извечной традиции ромалы жестоко подшутил над доверчивым и глуповатым царским сынком? Однако Буркей не порывался сжевать карту, а, навострив уши чуткими топориками, внимал. – Вот Плещеево озеро, вот река Березина, вот Синь-озеро. На Синь-озере вроде как стоит Буян-остров, хотя на чертеже он не отмечен. Понимаешь ли меня, клыкастый? Жеребец захлестал себя хвостом по бокам, вроде как раннего слепня отгоняя. – А, выбора-то все едино нет, – Пересвет взгромоздился обратно в седло, разобрал поводья. – Эх, дитя Арыси, что ж за масть-то у тебя такая пестрядная, не как у приличных коней? Не то сивый, не то бурый, не то вообще рыжий… «Провели тебя, как последнего дурачка на ярмарке. Хоть Буркей и впрямь добрый конь, но в три дня нипочем в такую даль не домчится. Ну и ладно. Коли к вечеру пойму, что ничего толком не выходит, развернусь обратно». Выбравшись на пустынную дорогу в рытвинах, колдобинах и поблескивающих голубизной неба осколках луж, Буркей гулко фыркнул и пошел, разгоняясь и не нуждаясь в понукании – сперва частой рысью, потом тяжким намётом. Пересвет, как оно и полагалось, склонился вперед, к конской шее. Жесткая грива с двух сторон хлестнула его по лицу. Копыта с хлюпаньем выбивали из мокрой земли четкий ритм, и в такт ему царевич привставал на стременах или опускался в седло. Бурый жеребец с соломенной гривой ничуть не уступал в резвости лучшим коням царских конюшен… и все ж никакому скакуну не под силу одолеть столько вёрст единым махом. Но покамест конь привольно несся вперед, а Пересвет наслаждался бешеной скачкой. Влажным ветром, бьющим в лицо. Черными полями в белых пятнах тающего снега, сливающимися в единую грязно-серую ленту. Краем глаза царевич уловил ослепительно-золотой проблеск солнца на колокольном кресте – где-то за черноствольной рощицей по левую руку от дороги… Солнечная искра высверкнула, дробясь в слезящихся от ветра глазах, пахнуло снежным холодом, и колокольня оказалась совсем не там, где стояла миг назад, но значительно дальше. Как будто отпрыгнула на добрый десяток верст и сгинула, блеснув на прощание. Да и медленно выкатывающееся на небосвод солнечное колесо рывком взмыло над ломаной линией горизонта. Пересвет разинул рот – и тут же заплевался, закашлялся, избавляясь от липкой паутины конских волос. Буркей с дробным топотом пронесся по широкому мосту через Молочную, разминулся с двумя крестьянскими телегами. В лицо царевичу опять ударило стылым морозцем, а тракт обступили невесть откуда взявшиеся сосны. – Тпррру! – Пересвет столь резко натянул поводья, что у недовольно взвизгнувшего жеребца аж голова назад запрокинулась. Четыре копыта прочертили в грязи длинные глубокие полосы. – А ну, стой! Лихая скачка прервалась. Буркей тяжело дышал, поводя вспотевшими боками, злобно косился назад, на ошеломленного всадника, скалил зубы. Пересвет недоуменно оглядывался, пытаясь понять, как так вышло – вилась себе дорога посередь заснеженных лугов, и вот уже вокруг каменистые осыпи старых холмов, поросших густым сосняком? – Как ты это делаешь? – потрясенно спросил Пересвет. – Вернее, что ты делаешь? Ты ведь скачешь не как обычная лошадь, топ да топ по прямой? Навроде иглы с ниткой – р-раз, и проткнул полотно насквозь, выткал стежок, и снова, и снова… Так? Конь громко всхрапнул. Храп удивительно смахивал на пакостный человечий смешок. – А ты точно не говорящий? – подозрительно вопросил царевич. – Смотри, вкруг ни единой живой души. Коли умеешь говорить, самое время признаться. Теперь визгливое ржание Буркея звучало одновременно презрительно и издевательски. – Стало быть, не умеешь, – огорчился Пересвет. – Ну и ладно. Нельзя же получить все и сразу. Ты и без человечьего языка доподлинный чудо-конь. Единственный на свете. Не серчай, что остановил. Просто изумился очень. Больше не помешаю. Давай, лети. Наученный горьким опытом, царевич старался не глазеть зазря по сторонам, уставившись промеж заложенных кзади лошадиных ушей. Работал поводом, помогая конскому скоку. Идущей на нерест рыбой-лососем в бурной реке Буркей нырял в оглушающую ледяную тишину и спустя десяток оставшихся позади вёрст выскальзывал наружу, к мокрому ветру и летящим из-под копыт брызгам грязи. Да уж, недаром ромалы так прятали свое сокровище. Сколько злата-серебра можно вытребовать за такого неутомимого и неудержимого скакуна? Вот только сперва придется щедро окропить землю кровью его защитников и хранителей, ибо ромалы нипочем не отдадут и не продадут доверившееся им дитя Арысь-поле… Маячившее поначалу справа солнце перекатилось в левую часть небосвода. Своей волей замедлив поскок и перейдя на размашистый шаг, Буркей ворвался в обширное городище, привольно раскинувшееся на пологих холмах вдоль речного берега. По черной воде, неспешно кружась, уплывали к полудню льдины. Пронзительно и свежо пахло разогретым дегтем, артель в десяток человек проворно шкурила и смолила опрокинутую кверху днищем длинную ладью. Вторую такую же с дружным уханьем выкатывали на деревянных вальках из распахнутых ворот приземистого сарая. Уссольск, без труда догадался царевич. Здесь тяжко груженые купеческие ладьи перетаскивают из Молочной реки в Порубежную. Одно из богатейших мест на великом торговом пути от варягов к эллинам, с морозной Полуночи к ясному Полудню. Но зима еще толком не кончилась, а весна только обозначилась, и вокруг нет ни громогласных бурлачьих ватаг, ни пронырливых и предприимчивых торговцев, ни верениц иноземных и здешних кораблей, ждущих своей очереди на переправу посуху. Уссольский волок не очнулся от зимней дремоты, не загомонил десятками языков и наречий, не наполнился кипением жизни, звоном переходящего из рук в руки серебра, многоцветной россыпью товаров. Но уже скоро, совсем скоро у причалов взбурлит и закипит взрезаемая множеством челнов вода, в Молочной реке отразятся пестрые стяги и полосатые паруса – и торговая жизнь забьет ключом. У окраины городка Пересвет углядел старика-охотника, торговавшего свежей дичиной. Выбрал из подвешенных к жерди за задние лапки зайцев того, что пожирнее, заплатил вдвое больше. В рощице на холме протянул тушку оживившемуся Буркею: – На, заслужил. Эй, может, все-таки хоть ободрать его сперва? Тщетно. Конь с приглушенным, прямо-таки волчьим урчанием выдернул зайчишку из человеческих рук, резким движением морды подкинул в воздух. Послышался хруст перемалываемых косточек. Спустя десяток ударов сердца о зайце напоминали только пятна темной крови на темно-рыжей конской шерсти да налипшие вокруг губ клочья зимней шкурки косоглазого. – Стой смирно, – с некоторым замиранием сердца велел Пересвет. – Негоже богатырскому коню разгуливать с окровавленной харею. Чай, не волк лютый. Хотя и я не богатырь… Утирание остатков перекуса с морды жеребец вытерпел стоически, хотя под конец и вознамерился цапнуть Пересвета за пальцы. Царевич оказался проворнее, отдернув кисть. – Заморил червячка? Поехали. Путь вдоль реки Порубежной запомнился царевичу мельтешащей сменой ослепительного света и тени, лесов и полей, взлетов вверх и вниз. Буркей без устали выбрасывал вперед крепкие ноги, отмахивая версту за верстой. Мотаясь в седле, Пересвет задался вопросом – какой видят их скачку редкие путники, встреченные на тракте? Отскакивают в ужасе на обочину, когда мимо пролетает топочущий вихрь – а может, озираются в изумлении, когда их обдает холодом невесть откуда изникший порыв ветра? Солнце укатывалось вниз, уже почти коснувшись окоема, и Пересвет решительно пресек намерение жеребца привольно мчаться дальше. Река давно сгинула где-то за холмами и перелесками, Плещеева озера царевич не заметил – должно быть, Буркей избрал иной, более краткий путь. Зато Пересвет успел разглядеть с взгорбка, на лысую макушку которого они взлетели, дремучую чащобу и тусклые огоньки в оконцах сельца на опушке. – Верю, ты отлично видишь в темноте и ничего не страшишься, но я – нет. И, только между нами, я напрочь отбил задницу о твою спину. Рыжий настойчиво потянул повод, не желая мешкать в пути. – Мясцо, – вкрадчиво напомнил царевич. – Или надеешься всласть поржать, пока я темноте ломаю по бурелому ноги, гоняясь за белочками? Перетопчешься, зубастик. В холодном, сыром и темном лесу ночевать не стану, и не проси. Местные насельники оказались людьми предусмотрительными. Вкруг поселения тянулся невысокий земляной вал с добротно плетеным тыном. Подле ворот бдела охрана, два немолодых степенных мужика с охотничьими копьецами. Хмуро глянули на царевича, сказавшегося боярским посыльным Поспелкой, перемолвились вполголоса промеж собой, но все же дозволили мимоезжему чужаку въехать за стену. От расспросов выяснилось: сельцо кличется Аничеевым и живет под рукой столбовых дворян Бажутиных. Постоялого двора в Аничееве нетути, потому как из купцов редко сюда кто заглядывает. Есть корчма «Под медвежьей лапою» с конюшнею и комнатушками в чулане. Ехать к корчме прямиком по вот этой улице, на втором перекрестке поворотить налево. Самозваный гонец искренне поблагодарил советчиков и пнул шумно пыхтевшего коня каблуками в бока. Верно он поступил, снарядившись в дальний путь без излишней крикливости в наряде. Никаких тебе шелков, яркого сукна и золотой бити. Все едино за день оба, и конь, и всадник измазюкались по уши. У Буркея аж белых чулок на ногах не видать. Ох, вот ведь напасть, теперь его чистить надобно… собственными ручками, потому как вредно местным недотёпам глазеть на зубастого конька. Какой, спрашивается, прок быть царским сыном, если под вечер все едино торчать в полутемной конюшне со щеткой в руках и отскребать фыркающего жеребца от корки каменно запекшейся глины? Хорошо еще, добрый хозяин спроворил для позднего гостя пожевать горячего и выставил на стол кувшин местной медовухи. Корчмарь малость подивился желанию гостя вот прямо щаз купить парочку живых кролей или одного порося, однако заслал полусонного слугу на поиски. Слуга вернулся с дёргающимися в мешке кролями, покупку Пересвет украдкой отволок на конюшню. Свернул кролям ушастые головы и отдал тушки ненасытному Буркею. Нашлось гостю и где прикорнуть, причем без храпящих над ухом соседушек. Пересвет думал, что, наломавшись за день после бешеной скачки и муторной возни с измаруханным вусмерть конем, рухнет подрубленым деревцем, однако не тут-то было. Слишком маленькая, душная и тесная после царской опочивальни комнатушка давила со всех сторон. Набитый перепрелым комковатым сеном мешок никак не мог сравниться с пуховой периной. Одеяло из овчинных шкур расползалось под руками, оглушительно воняя псиной. Какая-то маленькая мерзость пребольно устрекала постояльца в загривок и улизнула прежде, чем Пересвет успел ее словить и откарать. Болели икры, колени и бедра, ломило спину, ныло в плечах, стреляло в левом виске. Впору пойти да удавиться на ближайшей сосне, лишь бы не опять завтра в дорогу. Поворочавшись так и эдак, искряхтевшись и отчаявшись, Пересвет отыскал захваченный в дорогу плащ на собольей подбивке и поковылял к конюшне. Переходя двор, задрал голову к прояснившимся небесам. Золотистая четвертинка месяца раскачивалась над спящим Аничеевым, обещая через седмицу обратиться в половинку луны. Ежели бабуля Яга говорила правду, дорога на Буян-остров непременно откроется. Далеко-далеко в чащобе перекликнулись волчьи стаи. Таинственно, зычно ухнул филин, но тут же смолк – должно быть, приметил бегущую средь прошлогодней листвы полевку. Утомившийся Буркей спал лежа и тоненько посапывал, но чутко вскинул голову на шелест соломы под ногами. – Я это, я, – царевич подсветил себе путь огарком свечи в плошке, и свет отразился в выпуклых конских очах. – Не спится никак, – расстелив плащ, он привалился к теплому, мерно вздымающемуся боку жеребца. – Может, хоть здесь подремлю. – Фрр, – согласился рыжий, круто выгибая шею и сызнова пристраивая длинную морду на согнутых передних ногах. Лежать рядом с конем было не пример покойней, чем маяться в удушливом закутке. Ну, это если не обращать внимания на зияющие прорехи в соломенной крыше и тонюсенькое попискивание снующих туда-сюда мышей. Закрывший глаза Пересвет провалился в зыбкое состояние между бодрствованием и дремотой, то самое, когда грезится, что оступаешься с высокой ступени, прежде чем уснуть. В голову лезло всякое, уместное и не очень. Что правитель Салмонеи был злобным дурнем, едва не угробившим такое чудное творение, как Буркей. Хорошо бы этого горе-правителя постигла смерть лютая и жестокая. От далекой Салмонеи мысль шустрой белочкой переметнулась к Столь-граду и оставшемуся там Ёширо. Как у него дела? Не сгинул ли еще кто из горожан без вести в тумане? Почему с каждым днем все тяжелее вслух звать Кириамэ мужем, невзирая на данные клятвы? Как трудно не замечать неприязненные взгляды, и почти невозможно остаться глухим к раздраженным шепоткам за спиной. Преудивительны и загадочны изменчивые людские нравы, посетовал царевич. Назови он во всеуслышание нихонского принца побратимом по крови и стали, пересуды чудесным образом сойдут на нет. Так раздражающий всех брак обратится подобием священного воинского союза времен древнего эллинского царя-воителя Леонидаса, в коем нет ровным счетом ничего порочного и заслуживающего осуждения. Нет, преподобный Фофудья все равно сыщет, в чем обвинить и за что порицать, но Столь-град угомонится. У царевича и наследника престола не может быть супруга, а вот побратимов – сколько угодно. Хоть один, хоть двое, хоть трое. Зато жена как пить дать понадобится. Еще годик-другой, и батюшка с матушкой наверняка заведут подобные речи. Им ведь тоже не по себе. Сгоряча устроили якобы брак царевны Пересветланы, но младшенький сынок и нынешний наследник по-прежнему холостым гуляет! В глазах людей Пересвет жены себе не брал, под венцом не стоял. Царь-батюшка стократно оглянется на Кириамэ и будет вежливо расшаркиваться, но разговор все равно затеет. Ёширо родителям по сердцу, матушка-царица будет нежно и настойчиво убеждать принца в том, что его место – в Тридевятом царстве и подле царевича… как советника, наставника и сподвижника. А Пересвету в жизни потребна спутница. Хотя бы для блезиру. Чтоб стояла рядом на церемониях и выходила с поклоном к иноземным гостям. Кому, как ни выросшему при блистательном и коварном императорском дворе принцу, ведать сокрушительную силу церемоний, традиций и необходимости хорошо выглядеть в глазах соседей! Сыщем хорошую девушку, не иноземку, здешнюю боярышню. Толковую и сметливую, чтоб она непременно пришлась по душе не только Пересвету, но и Ёширо. А нихонец, как истинный верноподданный, согласится с матушкиными доводами. Потому что все истинно, благочинно и справедливо. Три далёких года назад они оба были слишком молоды и беспечны. Ничуть не задумывались о будущем, безоглядно ринувшись в огонь первой влюбленности. Они сгорели в этом великом костре высотой от земли до неба. Умерли и возродились обновленными, разделив отпущенные им годы жизни между собой. Но время летит, не ведая жалости. То, что вчера мнилось таким простым и понятным, сегодня озадачивает и тревожит. Все меняется, и не всегда к лучшему. Даже любовь не вечна. Она вспыхивает и угасает, разгорается и опять тлеет малой искрой. Вот бы случилось чудо, и Кириамэ поладил с Гаем, подумалось царевичу. Ведь Гардиано как яростный огнь под спудом, готовый в любой миг вырваться наружу. Жар, против которого устоит только выкованный из льдистой, узорчатой стали клинок с синими искрами по длинной кромке бритвенно заточенного лезвия. Мать вашу, жалобно выдохнул во сне Пересвет. Ну за что. Ну зачем опять эта маета. Сердечная склонность – не пара вышитых рукавиц, которые можно с легкостью сунуть за пояс или отдать в морозный день сотоварищу. Прежде он думал, ромей закончит свою книгу и сгинет, но как же теперь? Теперь без него никак. Нужно, чтобы он оставался здесь. Близко. Рядом. Чтобы рукой подать. Чтобы глаза в глаза. Проступает ярко и отчётливо, как на изжелта-белом листе нихонской книжицы. Набросок искусного рисовальщика, с изысканной простотой выполненный в три цвета – черный, синий и красный. Черный шелк волос Кириамэ, подхваченных налетевшим ветром, и просторное синее кимоно принца. Яростный алый всплеск одежд Гардиано. Рука, легко и требовательно упавшая на плечо. Пальцы, запутавшиеся в кудрявых прядях. Сближение лиц, сладко кружащее голову единство дыханий – за миг до того, как соприкоснутся воедино губы. Лист о том, как упоенно и жадно двое целуются на ветру, не замечая мира вокруг. Скомканная лазурная и карминовая ткань образует символ вечного единства двух противоборствующих начал. Черные тонкие линии, сплетенные тела. Линии непрерывно и неуловимо глазом движутся, ползут, изменяются… столбики иероглифов и косые строчки латинянской скорописи превращаются в вычерченные размашистыми, чуть расплывающимися штрихами человеческие силуэты – обнимающиеся в бесконечном падении, становящиеся единым целым… Надо заставить себя очнуться. Мара настигла его и здесь. Мара и насылаемые ею дурманные сны о несбыточном. А может статься, это собственные воспоминания царевича о том, сколь жарко и яростно они с Кириамэ простились минувшей ночью? Но почему тогда он видит в грезах не себя, а две плотно сомкнутые ладони, и запястье одной из них обвито узкой шелковой лентой цвета крови? Ленточка игриво плещется под ветром, оплетает переплетенные пальцы неразрывным арканом, натягивается сильнее, взрезая кожу – и такая же обманно ласковая петля рывком впивается в руку Пересвета. Не во сне, наяву. – А! – истошно возопил царевич, когда Буркей с жутким храпом вскинулся сперва на передние ноги, а потом на задние. Пробудившийся жеребец напрочь позабыл об угревшемся рядом человеке. Безжалостно отшвырнутый Пересвет крепко приложился затылком о бревенчатую стену. В глазах заискрило пляшущими звездочками, рот наполнился солоноватостью крови из прикушенного языка. Остатки разума твердили, что сейчас лучше застыть и не ворохнуться. Рыжий конь, судя по рычащим звукам и метанию огромной темной тени, бешено молотил передними копытами. Пересвет уповал, что Буркей впрямь наделен способностью видеть в темноте, и что стремительно опускающееся конское копыто не раздробит ему ступню и не раскроит череп. Неужто гадюку почуял? Рановато еще для гадюк, дрыхнут они в укромных захоронках под выворотнями… Разве что какая-нибудь особо ядовитая и беспокойная прежде остальных пробудилась и заползла погреться. Жеребец наконец угомонился. Цепляясь ногтями за шероховатую стеночку, Пересвет с трудом встал на ноги. Попытался вспомнить, где оставил плошку с потушенной свечой. Не сумел, очень уж сильно звенело в ушибленной голове. В широкой щели между створками конюшенных дверей закачался огонек. Внутрь посунулась рогатина на длинном древке, за ней влезла скуластая бородатая харя, опасливо зыркавшая по сторонам. За незнакомой рожею маячил бледный корчмарь-хозяин с фонарем. – Слышь, добрый молодец, ты жив ли? – дрожащим голосом окликнул корчмарь. – Вроде целехонек… – Пересвет встряхнулся, убеждаясь, что руки-ноги на месте. Левое запястье, куда впилась призрачная ленточка, малость жгло. Как если бы впившаяся оса оставила свое зудящее болью жало под кожей. – Крыса обнаглевшая наскочила, что ли… Посвети-ка, почтенный. Внушительный мужичина с рогатиной оттеснил хозяина и первым грузно прошагал к месту побоища, в круг расшвырянной соломы на изрытом глубокими отпечатками конских подков земляном полу. Злобно похрюкивал Буркей, готовый в любой миг сызнова топтать и рвать. Скачущее пятно тусклого фонаря выхватило из сумрака жертву конской ярости. Поселянин тоскливо и безнадежно выругался. Корчмарь мелко закрестился. Изумленно вытаращившийся Пересвет икнул: – Что за неведома зверушка с местного болота? Даже в темноте озлобленное дитя Арысь-поле не промахнулось, метко размозжив голову неведомой твари. Распластанная тушка размером была с некрупного пса, покрыта короткой серой шерстью в бурых и черных пятнах. Оскаленной вытянутой мордой и лысым кожистым хвостом она впрямь смахивала на крысу. Однако ж ни у единой в мире крысы не сыщется восьми долгих лап с кривыми зазубренными когтями, торчащих из боков на манер паучьих. Пересвет торопливо вытянул левую руку. Царапина. Неглубокая, с выступившими бисеринками крови. Никакая то была не обетная ленточка, но подлая тварюка тщилась тайком отворить спящему жилу. Благослови Ками-сама запасливость и предусмотрительность Ёширо, наверняка сунувшего во вьюки дорожный короб с чистыми тряпицами и целебными настоями. Промыть поскорее да перетянуть, надеясь, что крючья-когти напавшей мерзости не сочились ядом. – Сызнова напасть объявилась, – причитал корчмарь, пока царевич возился с раной на запястье, а грозный мужичина опасливо подцеплял рогатиной дохлую крысу с обвисшими паучьими ходулями и упихивал в дерюжный мешок. – Откуда только берутся, впрямь из поганой трясины вылазят, что ли? Минувшей осенью парни с девками вилами забили десяток таких – каких в курятнике накрыли, каких в подклетях с припасами. Лесную нежить наперечет вроде знаем, но эдаких гадов отродясь не видывали. Охотники к Хозяину Леса на поклон ходили, спрашивали, что за гадость несусветная в пущах расплодилась? Хозяин обещал разузнать. С той поры они к нам больше носа не казали… думали, Хозяин навел порядок, истребил зловредное племя под корень… и вот на тебе! Пришла беда, откуда не ждали! Прежде пауколапые крысюки людей страшились. Гусей да кур таскали, дырявили мешки с запасенным к весне зерном. Одну заразу потоптали, а что, если завтра сотня нахлынет? Будем сход скликать, всем миром думать, как спастись от эдакой напасти... По ближним селам весточки разошлем, чтоб ушами впустую не хлопали… Ты злобы на нас не держи, добрый молодец. Кто ж знал, что так обернётся. Может, пособить чем – коньку там доброго овса поднести? А то хочешь, ступай досыпать в избе. Местечко сыщется. На чертеже земном Синь-озеро смахивало на огромную лошадиную голову. Полуночнее, где надлежало быть загривку и ушам, на множество вёрст тянулись изрезанные глубокими, запутанными ущельями скалистые берега. Там начинались земли варяжские, края суровые. На полуденной части длинные, плоские волны облизывали пустынные берега с россыпями валунов. Летом тут наверняка плескалось лиловое буйство цветущего вереска, сосняка и разлапистого, низкорослого ельника. Сейчас, на исходе зимы и пред рождением весны, Пересвет видел только смерзшийся в комки песок, бугристую полосу нерастаявшего льда вдоль водного уреза да гнущиеся к земле деревья. Синь-озеро было невероятно огромным, больше напоминая море-океан. Бескрайний серо-сизый простор, недавно освободившийся из ледяных оков, ровно дышал покоем, свежестью и холодом. Дальний окоем тонул в сизом тумане, и, сколько Пересвет не вглядывался, не щурил глаза, так не высмотрел ни единого признака противоположного берега. Море, впрямь пресное море разлилось посередь лесов, отмечая северную границу Тридевятого царства. Где-то на восходном берегу, красовался и процветал богатый Новиград, но на излучине, куда домчал царевича резвый конь, не было ни единой живой души. Не сыскалось даже примет людского житья-бытья – ни тебе обрывков рыбацких сетей или брошенной продырявленной лодки, ни покосившейся убогой хижины, ни дороги, ни тропы. Только уходящая в обе стороны бесконечная полоса песка, свист ветра, плеск волн да высящийся шагах в трехстах от берега малый островок. Выпущенный на свободу Буркей при виде огромного зеркала воды малость сдурел. С ржанием и топотом носился туда-сюда по берегу, вздымая облака холодных брызг и вспугивая взлетавших с пронзительными криками белокрылых чаек. Пересвет бочком пристроился на замшелом валуне, глазея на остров. Указанные бабой-Ягой приметы сходились. Вон, можно различить остатки былых укреплений – вьется вдоль берега стена с осыпающимися прорехами и выбоинами, вздымается наполовину разрушенная главная башня. Там некогда красовались главные ворота с пузатым надвратным укреплением, по-фряжски барбикеном. Диво, створки вроде уцелели, чернеют в арочном проеме. Сыскалось на берегу и выложенное дробленым камнем начало дороги к замку на острове, три добрых шага в ширину. Дорожка убегала в серую холодную воду и исчезала там. Вволю набегавшийся жеребец встал неподалеку от царевича, подергивая ушами и тоже разглядывая разрушенный замок. В кучках гниющих водорослей Буркей отыскал дохлую чайку и прибрал тушку для легкого перекуса. Рыжий усердно работал челюстями, из пасти у него свисало измаранное кровью крыло с торчащими перьями. Пересвет скорбно вздохнул. Что ж, его предупреждали, в чьей компании он рискнул отправиться в дорогу. Зазябнув сидеть, царевич прошелся по излучине. Кряхтя, страдальчески прихрамывая и порой по-стариковски прихватываясь рукой за внезапно заломившую спину. Тяжко все-таки ремесло гонца и требует немалой сноровки. Кое-как собрав хворосту, Пересвет запалил огонь и расседлал управившегося с чайкой жеребца. Вытащил припасы, но кусок в горло не лез. Взгляд упорно тянулся к скалистому островку, где прижилось несколько тонких березок, выискивая на Буяне малейшие признаки человечьего обиталища. Тщетно. Ни струйки дыма, ни мелькнувшей фигуры, ни петушьего гласа или звона железа, ничего. Островок безмятежно грелся на весеннем солнышке. Конечно, это еще ни о чем не говорило. Могущественной волшебнице нет никакой нужды топить печь или держать домашнюю скотину. Может, она вообще днями отдыхает, а ночами творит чародейство и летает по небу на огненных змеях. По всему выходило, надо набраться терпения и ждать. Вот Пересвет и ждал, обмирая сердцем и изнывая от нетерпения. Как нарочно, день тянулся и тянулся. Солнце, как заклятое, даже не думало шелохнуться с места. К вечеру от воды пополз пронизывающий холодок. Огненная дорожка наискось перечеркнула Синь-озеро, дрожа и разбиваясь на тысячи сверкающих золотом осколков. Небо окрасилось золотистой желтизной осенней листвы и ярью надраенной меди. Поверх растянулось трепещущее полотнище бледно-зеленого шелка, перетекающего в насыщенную, густейшую лазурь и сапфировую голубизну, усыпанную едва проклюнувшимися всходами льдистых звездочек. Это было так завораживающе, так пронзительно красиво, что Пересвет едва не забыл следить за восходом месяца, любуясь на переливы света в высоте и думая, пришлось бы Ёжику по душе такое зрелище. В книжице «Мимолетности» были вирши об изнуряющем хлопотами дне и влюбленной паре, благословляющей приход ночи, что восстает в сумрачной красе. Может, Гай когда-то тоже сидел на берегу озера Гарда, а над ним в полнеба истекал медом и киноварью закат? Весенний вечер до обидного короток. Буйство красок угасло, безжалостно вытесненное накатывающей с восходной стороны чернотой. Спохватившись, Пересвет сунул в костер заранее приготовленный и обмотанный ветошью смолистый сук. С искрящим факелом в одной руке и придерживая другой болтающийся на бедре меч, царевич потрусил к началу каменной дорожки. Поразмыслив, Буркей вприпрыжку поскакал за человеком. – А тебе чего тут сдалось? Ступай, добро наше сторожи, – шуганул рыжего царевич. Буркей отступил на пару шагов и утробно фыркнул, всем видом показывая, что без него никак не обойтись Вспомнив раздавленную тварь в конюшне и глянув на мощные копыта жеребца, Пересвет согласился с тем, что ему позарез нужна компания. Колышущуюся воду выстелили лунные блики, обращая ее в жидкое серебро с небрежно раскиданными там и сям пригоршнями мерцающих яхонтов. На дне Синь-озера, как уверяла молва, высится огромный дворец местного Водяного, правителя над всеми окрестными реками, протоками, ручейками и болотами. Даже Водяной с Молочной реки, уж на что был грозен и неуступчив нравом, ходил к синеозерскому владыке на поклон и платил ему дань скатным жемчугом, янтарем да золотыми самородками. Пересвет вздрогнул, когда конь пихнул его лобастой головой в спину. Дитя Арыси не ошиблось, углядев, как среди пляски мелких волн неспешно, камешек за камнем, проступает узкая каменная осыпь. Человеку с конем как раз перебраться. Мокрые валуны блестели под луной. Замешкавшиеся и внезапно выброшенные на сушу рыбешки разевали круглые рты, топорщили жабры и подскакивали, тщась вернуться обратно в воду. Царевич несколько раз оскользнулся, а Буркей аж до колен с плеском съехал задними ногами с перемычки. Пересвет мертвой хваткой вцепился в узду и потащил бьющегося жеребца к себе. Буркей нашарил на дне опору, подобрался и рывком выбросил себя на дорожку. Бок о бок человек и конь вступили на обширную мощеную площадку перед воротами. В мечущемся свете факела Пересвету показалось, якобы на выступах по обе стороны от врат нанизаны на крюках тряпочные чучела в человечий рост. Должно быть, отпугивать незваных гостей. Что ж, он добрался до таинственного острова Буяна… и что теперь прикажете делать? Кажется, тут и впрямь давным-давно никого не осталось. – Эй, – нерешительно возвысил голос царевич. – Душа живая, отзовись! Гость с далеких земель стоит под воротами, войти желает! Столько скакал, уморился! С миром пришел, вот те крест! Буркей завертелся на месте, стуча копытами по старым булыжникам, скаля клыки и раздувая ноздри. Пересвет отчаянно замахал факелом, пытаясь углядеть, что вынюхал или приметил жеребец. Где затаился вражина, каков он, можно ли одолеть его в честном бою? Шагах в десяти поодаль всплыли и замерли две близкопосаженные, ярко-зеленые искры. До ушей Пересвета долетело низкое, перекатывающееся в глотке урчание злобного пса, примеривающегося напасть и ожидающего только хозяйского приказа. Искры малость переместились дальше от ворот, текуче, неуловимо плавно. Впрямь глаза некоего зверя, крупного, гибко скользившего на мягких лапах промеж камней. То ли оголодавший за зиму волк, то ли пардус, в темноте не разглядишь. Охти, пришла беда неминучая. От волка или разъяренной рыси мечом не больно-то отмахаешься. Буркей пособит, но дитя Арыси всего лишь конь и не так проворен, как волчара… Жеребец ощерился, поворотился задом к крадущейся зеленоглазой тени и яростно взбрыкнул задними ногами. Мол, не робей, подваливай ближе. Угощение для тебя всегда готово. – Хозяева! – в голос заблажил Пересвет, надеясь, что его крики не канут попусту в безлюдной пустоте. – Отопритеся-отворитеся! Да собачку свою угомоните, будьте ласковы! Я это… я Елену Премудрую разыскиваю, знающий человек баял, она здесь отшельничает! Эге-гей, ну хоть голос подайте, не дайте сгинуть ни за что, ни про что! Промеж обвалившихся зубцов башни просиял огонек – не трепещущий факельный, на удивление ровный, бледно-лунный, отливающий лавандовым. Зыбкий свет усиливался с каждым ударом сердца, призрачным потоком стекая по выщербленной, изъеденной ветрами и дождем стене, и беспощадно обнажая скрытое в тенях. Пересвет обманулся – на крюках болтались не чучела, но тронутые тлением и разложением тела в обрывках богатых одежд. Вроде человечьи, а вроде не совсем. Руки непомерно длинны, а головы, распялившие в последнем вопле зубастые рты, в посмертии кажутся оплывшими, как свечной воск. Под подножием барбикена грудой валялись доспехи и оружие. Иные обглоданные взъевшейся ржавчиной и переломанные, в пробоинах и вмятинах, иные целехонькие и новые. Промелькнули меж ними желтоватые длинные кости, но Пересвет решил без нужды пристально не вглядываться Грозно рычавшая во мраке тварь вспрыгнула на кучку камней. Оказавшись вовсе даже не волком, не сторожевым псом и не коварным горным пардусом – а лисой. Вот только высотой в холке и крепостью сложения та лисичка могла на равных поспорить с молодым медведем. Искрящийся и переливающийся рыжий мех жестко топорщился на широких плечах и вдоль хребта, верхняя губа мелко подрагивала в лад беспрерывному угрожающему ворчанию. Густой воротник вкруг шеи лисицы приминал широкий кожаный ремень с бронзовыми бляхами. На ремне покачивалась большая золотая лунница, украшенная подвесками. – Кто указал тебе дорогу на Буян? – звонко и гневно прокричали сверху. Эхо исказило голос, могущий принадлежать как женщине, так и безбородому юнцу. – Сам каковских будешь? Отвечай быстро, ну! – Пересвет я, сын Берендея, государя Тридевятого царства, – задрав голову, гаркнул в ответ Пересвет. – Сюда меня направила баба-Яга из Ибирских лесов. Рогнеда Ильгизаровна ее кличут. – Рогнеда еще жива? – на барбикене малость опешили. – Живей всех живых, – уверил невидимого собеседника царевич. – Поклон велела передавать сударыне Елене. Хозяин добрый, может, впустишь? Надрывно как-то глотку рвать, всё ж не казенная. Чай, не на базаре за низку калачей торгуемся. – У кого ты отнял дитя Арыси? – голос исполнился едва сдерживаемой злости. – Чем вынудил служить себе и защищать? – Да не отбирал я его, – оскорбился Пересвет. – Такого отберешь, пожалуй. Добром попросил. Мне его ромалы одолжили, до острова Буяна слетать. Это Буркей. Сам-то кто будешь, хозяин неласковый? Вопрошаешь только да гневаешься. Эдак разве гостей встречают? – Иных незваных гостьюшек я привечаю стрелой в упор, – откликнулись с барбикена. – Лисавет Патрикеевна! – огромная лиса навострила уши. – Будь добра, сопроводи. Это ж у какого Патрикея уродилась такая Лисавета, подумалось царевичу, когда старые ворота, пронзительно и тягуче скрипнув, отворились сами собой. Человек, жеребец и бдительно державшаяся поодаль лиса прошли под нависающей аркой в единственный внутренний дворик старого замка. Узкий и стиснутый нависающими с четырех сторон облупленными, темными строениями. Пятно бледного света ползло за незваными гостями, лужицей расплескиваясь по выщербленным камням. Облизывая и высвечивая схваченные морозцем кустики бурьяна, проросшего меж камней. Валяющееся на боку седло с высокой лукой, груду переплетенных стальных колец, некогда бывшую кольчугой, прислоненные к стене копья и нацепленный на навершие одного из них череп. Щелкнули о камень каблуки. Пересвет заполошно обернулся. Догоревший факел он выбросил, но меч по-прежнему сжимал в руке. В пути к Синь-озеру царевич не раз воображал, какой явится ему таинственная чародейка, не рожденная и не ведающая смерти. Супруга давнего пращура мнилась Пересвету статной, движущейся подобно волне или матерой турице, с волосами цвета льна, убранными в толстую косу. С переливчатыми глазами – то небесно-голубыми, то черными, как ночь, то золотистыми. На высоком каменном крыльце, льнувшем к основанию главной башни замка, тенью маячил некто гибкий, узкоплечий и вроде без косы-девичьей красы. Затянутый в кафтанец до колен, и в широких шароварах, заправленных в сапоги. В сложенных чашечкой перед грудью ладонях стремительно вращался, плюясь искрами, крохотный огневеющий шарик. Который, с обреченным замиранием сердца понял царевич, вполне может прилететь ему прямиком в лобешник. Лучшее, что пришло на ум Пересвету – нарочито медленно вложить клинок в ножны и поклониться. Поклон спины не ломит, а полезен бывает. Злое, колючее сияние малость поутихло. Хозяин острова Буяна разглядывал незваного гостя. Поблизости неотступной, мрачно зыркающей тенью маячила лиса Лисавета. Буркей раздраженно пофыркивал в ее сторону, всем видом показывая, что готов в любой миг учинить смертный бой. – Ладно, – наконец вымолвил чародей. – Коли добрался, давай хоть словом перемолвимся. Поднимайся сюда, – он скрылся в стрельчатом дверном проеме. Сияние торопливо втянулось следом, оставив Пересвета и рыжего коня в звездных сумерках. Легко процокали по камням невтяжные когти. Лисица взлетела по высоким крошащимся ступенькам и шмыгнула в дверь, только белый кончик хвоста мелькнул. – Может, это совсем даже не Елена? – шепотом поделился в подергивающееся конское ухо Пересвет. – Может, подручный ее какой или ученик? Боязно, а надо сходить. Разузнать, как да что. Зря мы, что ли, неслись за тридевять земель сломя голову? А ты бди. Если что, я голос подам, но и ты не зевай. Буркей фыркнул, азартно пристукнул копытом. Стою, мол, в дозоре, глаз не смыкая. Явлюсь по первому зову, только свистни! Оступаясь в полумраке, Пересвет взошел по ступенькам на крыльцо. Дверей в проеме не было, но чуть дальше по извилистому коридорцу он ткнулся лицом в жесткий ворс толстого ковра. Отогнув занавесь в сторону, царевич вошел, украдкой бросил взгляд по сторонам. Небольшой покой-горница, низко над головой темнеют скрещенные, источенные жучком балки. Высокие узкие оконца, смахивающие на прорези-бойницы, уцелевшие рамы в обоих затянуты бычьими пузырями. Трехлапые жаровни темной бронзы, от плывущего жара в комнатушке тепло и даже уютно. Сундуки вдоль стен, полки с большими и малыми книгами, в дорогих окладах с цветными каменьями и в обложках попроще, все аккуратно расставлено. В дальнем углу неопрятное гнездовище из шкур, скомканных бархатных занавесей и цветастых половиков, лисье лежбище. Сама Лисавет Патрикеевна свернулась ворохом рыжего меха, прищуренные глаза на узкой морде бдительно следят за каждым шагом незваного гостя. Рядом с лисицыным логовом стояла ровно застеленная походная койка на деревянном каркасе с примотанным шнурами кожаным основанием-люлькой. На каменном полу спорили пестротой несколько брошенных друг поверх друга ковров. Ковры попирал резными ножками тяжелый стол, к столу придвинуты табуреты. Шандал из оленьего рога с яркими свечами, кувшин да пара кружек. По другую сторону стола сидел давешний чародей, негостеприимный хозяин. Теперь, когда его лицо не пятнало кружение бликов колдовского огня, Пересвет смог его толком разглядеть. И тихонько икнул – отчасти от испуга, отчасти от непомерного удивления. Все-таки одним из обитателей старого замка была женщина. Девица. Тощая и плоская, бледнокожая, в кафтанце с высоким воротом и прорезными рукавами смахивающая на злобного, настороженного юнца. Кафтанец был крыт диковинным шелком, отливавшим в буроватую зелень, цвета лягушачьей кожи. Прямые темно-русые волосы девица-чародейка обрезала по самые плечи, от висков заплела тонкие длинные косицы, перетянутые кожаными шнурками. Над темными, вразлет бровями тускло блестел серебряный обруч искусного плетения, за который были небрежно воткнуты несколько цветов – белые кувшинки да желтые кубышки. Откуда взяться кувшинкам посередь льдов и холодной весны, не к месту озадачился Пересвет. – В ногах правды нет, садись, – дозволила ворожея. – С-спасибо, милая хозяюшка, – царевич осторожно присел на край табурета. Сообразив, что цветы за венцом не живые, и не крученые из шелка, но резаны умельцами из цветного камня. – Никакая я тебе не милая, – отрезала девица. Взгляд больших, ярких глаз был не по-девичьи тяжел и неподвижен. Очи изжелтого в ядовитую прозелень оттенка сильно тянулись к вискам, как у дикой рыси. Для полного сходства с лесным зверем круглая радужка затмила почти все око, лишь по самому краешку светился малый просвет белка. Пересвет напомнил себе, что видит лишь избранное колдуньей обличье. Маску или наряд, скрывающий создание, явившееся на свет задолго до укладки первых камней в основание Царь-града и Ромуса. – Прости, – повинился царевич. – Так, к слову пришлось. Как звать-величать тебя прикажешь? – Ты ж вроде Елену Премудрую разыскивал? Вот я она и есть. Кащеевна по батюшке. Она злорадно ухмыльнулась, когда Пересвет сделал неловкую попытку отодвинуться вместе с табуретом подальше. Лиса Лисавета вскинула голову и глухо затявкала, одобряя хозяйскую издевку над гостем. – Эммм… – растерянно протянул царевич. – Да шучу я, – блеснула рысьими очами Елена не-Кащеевна. – Страсть как забавно вы сразу ерзать начинаете. Словно горячих угольев в штаны вам сыпанули. Не отец он мне. Наставником был и полюбовником тоже, но и только. Я сама по себе и сама за себя. И имечко это мне прискучило. Сколько лет Елена, Марья да Василиса, словно других имен на свете не осталось. Хелла. Да, так мне больше нравится. Зови меня Хеллой, – она щелкнула пальцами. Кувшин плавно взмыл в воздух, склонился над кубками серебряной чеканки. Из носика пролилась струйка прозрачной жидкости с яблочным запахом. Новопоименованная Хелла отхлебнула из кружки. Угоститься гостю не предложила, хотя кружка сама собой придвинулась ближе к Пересвету. – У варягов есть сказ про великаншу Хель, царицу мира мертвых душ, – осторожно заикнулся царевич. – Миры – отражения, дробящиеся в капле росы. Может, они встречали одно из моих отражений, – надменно откликнулась Хелла. – В другом мире у меня шесть рук, черная кожа и я денно и нощно пляшу на поле битвы, усеянном поверженными демонами. А где-то еще другая я хранит миры от погибели. Или скачет на бледном коне впереди воинства призраков, неся смерь и разрушение. Много миров, много разных меня. Такой и сякой, всякой и разной, – она резко тряхнула головой, косицы метнулись из стороны в сторону. – Так, ясно. Как и сотни побывавших тут до тебя, ты ровным счетом ничего не понимаешь. Изъясняюсь понятно для заезжих царевичей, – звонкий девчачий голос вдруг обратился въедливым старушечьим скрипением: – Дела пытаешь али от дела латаешь, добрый молодец? С порога женихаться начнешь или, следуя дурной традиции, загадаешь пару загадок про золотое колечко и серебряную свайку? – Вообще-то я женат, – с достоинством, как ему казалось, возразил Пересвет. Чародейка, которой так трепетала баба-Яга, на деле оказалась не пугающей, а раздражающей – как любая девка с непомерно острым языком и дурным нравом. – Извини великодушно, хозяйка, но со сватовством – не ко мне. Может, кому другому свезет больше. У меня же вопрос к тебе имеется, по колдовской части… – Жена-ат? – недоверчиво переспросила Хелла. – Неужто? Тебе нужен ответ на вопрос – ну, так я сперва хочу взглянуть на твою жену. Что-то мне слабо верится. Женатые в такие дали не забредают. Они по домам сидят, пироги жуют. Пересвет и рта разинуть не поспел, как чародейка выбросила длинную, гибкую руку. Мимолетно пробежалась холодными, как лягушачья лапка, пальцами по кисти царевича – и вот уже на указательном пальце, где столько лет плотно и надежно сидел обручальный перстень с нежно-васильковым сапфиром, ощущается непривычная пустота. По-мужски коротко и резко замахнувшись, колдунья ударила похищенным кольцом о столешницу. Взвыл царевич, да поздно. Синий яхонт разлетелся тысячами сияющих осколков. Посередь столешницы расплескалась прозрачно-голубая лужица шириной в пару ладоней, окаймленная тонкой золотой чертой. Жестом повелев возмущенному гостю умолкнуть, чародейка провела над ней прямой, окостеневшей дланью. Гладкая поверхность затрепетала. Натянулась, словно тончайшая мокрая вуаль, плотно облепившая чье-то лицо. Запрокинутый к небесам лик с твердо очерченными, выступающими скулами и нежными губами, сложенными в едва уловимую улыбку. Тяжелые веки с чуть вытянутыми к вискам уголками сомкнуты. Однако длинные ресницы подрагивали, словно нихонский принц внимал чьим-то занимательным речам и едва удерживал смешинку за мелкими белыми зубами. – О, – лживо восхитилась Хелла. – Надо же, для пущего разнообразия незваный гость и впрямь окольцован. Редкостной красоткой к тому же. Половчанка али дева с Кадайских земель, не разберу. Ну-ка, встань передо мной, как лист перед травой, явись в полном обличье! Сотканный из сапфирной синевы лик рывком подался вверх, точно человек, выныривающий из глубины, одновременно уменьшаясь в размерах. Мгновение сморгнуло, и над столом зависла не вырубленная, но вылепленная из полупрозрачного камня статуэтка. Пересвет сглотнул пересохшим до шероховатой наждачности горлом. Что ж, чего-то подобного и стоило ожидать. Он ведь сам перед отъездом просил Ёжика уделить внимание гостю. Мара давеча не зря насылала видения. Там, в далеком Столь-граде, Кириамэ привольно откинулся на широком ложе. Длинные разметавшиеся пряди шелково стекали с края постели. Но здесь, в полуразрушенном замке, никакой опоры под принцем не было, и гибкая обнаженная фигура Ёширо чуть покачивалась в воздухе. Промеж широко и бесстыдно распяленных в стороны ног нихонца ничком устроился другой человек. Можно было не трудить глаза понапрасну, чтобы признать вечно взъерошенные кудряшки, длинную, сильную спину и поджарую задницу. Ни к чему задаваться вопросом, в чьих жадных устах сейчас пребывает стоящее торчком достоинство Кириамэ – и по душе ли полуночные забавы нихонскому принцу. Иначе с чего бы ему так рассеянно и мечтательно улыбаться? – Сколь крепка верность твоей спутницы, – ядовито заметила Хелла. Указательным перстом она толкнула сотворенную чародейством статуэтку. Та неспешно завращалась, позволяя рассмотреть фигуры во всех откровенных подробностях. – И кто ж тут твоя супружница – та или эта, что берет или отдает? Или обе сразу? А может, все наоборот, это ты им женушка, а они тебе мужья? – Верни кольцо, пожалуйста, – Пересвет не признал собственного голоса, устрашающе звякнувшего боевой сталью. – Спасибо за приют, добрая хозяюшка. Пойду я, пожалуй. Не о чем мне тебя вопрошать, не о чем с тобой толковать. – Это еще почему? – вскинулась Хелла. На кончиках ее пальцев заплясали жгучие искорки, как на корабельных мачтах перед бурей. Почуявшее неладное лиса грозно заурчала, приподнимаясь на прямых лапах. – Правда глаза режет? – Ошиблась баба-Яга, когда меня сюда посылала. Мёд в бочках порой выдыхается и скисает в отраву – и ты, видать, больше не та, какой ей запомнилась. Прощевай, Елена Премудрая, или как ты там теперь зовешься. Срамная и прельстительная статуэтка осыпалась с тихим звоном растаявшего льда. Украденный перстень мягко и надежно сомкнулся вокруг пальца, вернувшись на законное место. – Да что ты вообще знаешь обо мне, чтобы судить! – звонко и отчаянно выкрикнула Хелла. – Знаю, что мне бабуля Яга сказывала, а ей я верю, – не оборачиваясь, бросил через плечо царевич. – Мол, ты свет и радость мира, всеведущая и понимающая. Может, когда-то так оно и было. Но я увидел злобную каргу, гораздую подглядывать в замочные скважины да насмехаться. «Убьет ведь, – тоскливо стенал здравый смысл, когда царевич повернулся беззащитной спиной к чародейке и шагнул к дверям. – Убьет, а труп в озеро скинет. Спорим, она и былых хозяев крепостцы на Буян-острове порешила?» Стены старого замка дрогнули и на миг словно бы расплылись, как брошенные в чашку с водой крупицы красок. – Нет! – звонко и отчаянно выкрикнула Хелла. Выметнувшись из-за стола, пролетела через горницу и загородила царевичу выход. – Нет! Я не хотела! Я… – она затряслась всем телом, изломчато вскинула руку и метнула ослепительно-златой комок студенистого пламени в окно. Переломанные старые рамы и разорванные пленки бычьих пузырей с хрустом вылетели наружу. Пересвет отстраненно представил, как бледный огонь охватывает его с ног до головы, и кипящая плоть стекает с обнажающихся костей. – Я так долго одна, что порой уже не разберу, где явь, а где греза! Все ложь, я просто коснулась твоих мыслей, заимствовала образы и выткала картину… – колдунья зашаталась, закатывая глаза под веки и беспомощно когтя воздух. И так бледная, что твоя кладбищенская нежить, она сделалась вовсе синюшной. Пересвет едва успел подхватить обеспамятевшую девицу. Испуганная Лисавета заскакала вокруг, сбивая табуреты, припадая на передние лапы и скалясь во все клыки, но не решаясь напасть. Во дворе раскатисто ржал и бесновался Буркей. Чуял беду, но не мог вскарабкаться по высоким ступеням на крыльцо. – Уймись! – рявкнул на лису царевич. – Уронишь свечи, заполыхаем ко всем чертям! Подействовало. Лисица замерла, надсадно пыхтя и вывалив длинный язык. Царевич замешкался: куда бежать, где устроить легкую, как перышко, и костлявую, как пташка, чародейку и как привести ее в чувство. – Ты не похож на тех, что являлись до тебя, – мягко прошелестело над ухом. Хелла напряглась натянутой до отказа лучной тетивой. Прохладное и острое коснулось горла царевича над воротником, надавило. – Но это неважно. Ты заключил союз с мужчиной, значит, у тебя не будет потомков. Ваш треклятый род наконец прервется. Близко-близко Пересвет увидел глаза колдуньи – остекленевшие, наполненные не безумием, но застарелой, заскорузлой, до сих пор не избытой болью и смертной обидой. Она все крепче прижимала свое оружие к шее Пересвета, и ее рука была твердой, как камень. – Я младший сын в семье, – брякнул царевич первое, что пришло на ум. – У меня есть старшие братья и племянники. Моя смерть ровным счетом ничего не изменит. Друзья знают, куда я уехал. Буркей приведет их к твоему порогу, и тебе опять придется бежать. А тебе это надо? Может, прежде чем кидаться с ножом, проще растолковать, в чем дело? Пересвет опустил Хеллу на пол – не живую девушку, но недвижное воротное столпие. Она оцепенело застыла, сгорбившись, чуть пошатываясь взад-вперед и сжимая во вскинутой к горлу ладони то, чем пыталась зарезать гостя. Не тонколезвийный нож-зарукавник, как сгоряча решил царевич. Из-под запАха кафтанца чародейки вытекала толстая железная цепочка, на ней болтался уцепленный за насад-трубку ржавый наконечник от стрелы. Тяжелый, широкий срезень о трех гранях, с какими обычно ходят на крупного зверя. Хелла так сильно сомкнула пальцы вкруг своего талисмана, что ржавое железо окрасилось кровью. Не выдержав, Пересвет разжал тонкую девичью кисть, способную творить всепожирающий огонь из пустоты, взял Хеллу за руку и силком усадил на табурет. Плеснул ей золотистого напитка из кувшина – и потянулся сам отхлебнуть из кружки, для душевного успокоения. Со двора больше не долетало дикого ржания и конского топота. Видимо, жеребец угадал – беда миновала. – Нет, – Хелла вяло отвела его руку в сторону. – Не пей. Я туда настоя болтун-травы замешала. Меня он не берет, а у гостей язык непомерно развязывается. Треплются без умолку, остановиться не могут, в своих же враках путаются. Смешно, правда? – Ухохочешься, – не стал спорить Пересвет. Смирившись с тем, что такова его судьба, или, как выражались Кириамэ и Ай-Лю, карма. Выслушивать повести чужих скорбей и пытаться по мере способностей излечить страждущие души, лишенные покоя. Вот еще одна встретилась на пути. Казалось бы, могущественная чародейка, весь мир лежит перед ней, как яблочко на золотой тарелочке, а она страдает да мается. – Ты как, угомонилась малость? Не станешь больше молоньями швыряться? Не ответив, колдунья шевельнула указательным пальцем, словно подзывая к себе кого незримого. Зиявшее чернотой окно, откуда в комнату радостно врывался стылый озерный ветер, перечеркнул восстановившийся деревянный переплет. Поскрипывая, промеж рамами вхруст натянулась тонкая телячья кожица. Угли в жаровнях запунцовели с удвоенной силой, но Хелла все равно зябко обхватила себя ладонями за плечи, сжавшись в угловатый комочек. Хорошо изучившая хозяйские повадки лиса торопливым рыжим ручейком перетекла ближе. Повозившись, с трудом умостилась под столом. Облегченно вздохнув, Хелла запустила руки в густую шерсть любимицы. – Кто здесь жил до тебя? – спросил Пересвет. Потому как впрямь было любознательно, да и Ёширо советовал при тягостной беседе заходить издалека и начинать с чего-нибудь отвлеченного. Про погоду там, про то, как дивно хороши зимние сливы в цвету, или про новый наряд императрицы. – И что с ними стряслось? – Урманский пограничный дозор тут стоял, – Хелла выговаривала слова медленно, как человек, рывком вздернутый с постели, но толком не пробудившийся. – В один дождливый и холодный вечер в ворота робко поскреблись калики перехожие… или парочка заблудившихся детишек… или старушка с пирожками в корзинке… Румяная такая старушка, ну прям добрая бабуля. Дозорные, конечно, были суровыми вояками, всегда готовыми дать отпор врагу, но врага-то не имелось. Так что они отперли малую калиточку и впустили свою погибель. Через пару ночей стрыги захватили Буян-остров. – Кто-кто? – не понял царевич. – Стрыги, – четче и уверенней выговорила колдунья. – Стрыгои. Не слыхивал прежде? Твари полуночные на нетопырьих крыльях, с клыками да когтями, способные перекидываться людьми. Если уж куда проникли, ни за что добром не уйдут, пока всех не изведут под корень. – Упыри, что ли? – наконец догадался Пересвет. – Читывал про таких, но думал – враки кабацкие… – Болтуны в трактирах иногда говорят правду, – дернула узким плечом Хелла. – Много живет на свете всякой нежити и нечисти, но даже промеж ними стрыги – сущая мерзость. Знаешь, они умеют завораживать людей. Те верят, что служат достойнейшим князьям и готовы умереть ради них. Я сыскала нескольких уцелевших в подвалах. Стрыгои несколько месяцев вытягивали из них кровь, каплю за каплей, а они все еще жили. Тянулись сражаться, защищая своих хозяев. Боюсь, при виде этого зрелища я малость не сдержалась. Выжгла тут все… ну, и крепость кое-где порушила. Младших стрыгов обмотала холодным железом и кинула подыхать в ров, а хозяина с хозяюшкой вывесила прогуляться на ясном солнышке, – она хищно улыбнулась краешками губ. – Старые были, крепкие, за не-жизнь свою цеплялись изо всех силенок. С рассвета почти до полудня продержались. Как они вопили, подыхая, это что-то. – А люди? – напряженно спросил царевич, напрочь позабыв, что чародейка ведет речь о событиях, бывших задолго до его рождения. – А что – люди? Которые от упырьей ворожбы совсем тронулись рассудком, усыпила да схоронила. Остальным велела ступать к варяжскому порубежью. Заклятие сплела, чтоб с дороги не сбились и позабыли, что видывали. Они ушли, я осталась век вековать. – Лисавета-краса тоже была здесь пленницей? – Нет, – чародейка гладила лису по крутому, выпуклому лбу, та жмурилась от удовольствия. – Позапрошлой зимой она по озерному льду на остров выбежала и прям у ворот рухнула замертво. Шерсть в крови, лапа сломана, одно ухо почти напрочь оторвано. Напал на нее кто-то, в драке изломал безжалостно. Судя по ранам, не медведь, не тур и не тигрис. Я выспрашивала, да без толку. Даром речи бессловесную изначально тварь наделить невозможно. В ее мысленных образах скачут какие-то жуткие чудища, пасти медные, когти железные. Как копнешь глубже, она пугается до полусмерти. Откуда она такая взялась на Синь-озере, мне тоже неведомо. Похоже, алкала приключений на свой пушистый хвост и забрела сюда аж из самого Кадая. – С Лисаветой Патрикеевной и замком ясно, – кивнул царевич. Хочешь не хочешь, а заради облегчения придется взрезать набухшую гноем рану. – Но зачем ты сама себе выстроила тюрьму о четырех стенах? Кто из моей родни так досадил тебе, что ты до сих пор злишься? От отца я слыхал, якобы ты в пращуре Иване-царевиче души не чаяла – но теперь думаю, молва ошибалась. Так оно или не так, в силах ответить только ты. Потому как ведаешь истину… а я нет. Я всегда думал, что Царевна-лягушка – эта, как ее, мифологогическая персоналия. Ну, народе как эллинские боги с горы Олимп, или Святогор-богатырь, или Рарог-сокол. Когда-то они впрямь топтали землю и свершали великие подвиги, но потом сгинули. Истаяли, превратились в людские воспоминания и предания… – Верно мыслишь, – рассеянно потеребив висящий на шее наконечник стрелы, Хелла затолкала его обратно в вырез кафтанца. – Вот только моя история не чета легендам о величайшем из магов Мирддине Эмрисе. Мирддин-валлиец добровольно удалился из мира, чтобы предстать во славе, когда его родине будет грозить смертельная опасность. Я же… я просто совершила глупость. Она улыбнулась, и мимолетная улыбка её была полна тревожной печали и грустной насмешки над собой. – И не скажешь в оправдание, мол, молодая была, жизни не ведала. Нет, я сполна познала тайны мужских и женских сердец. Верность, отвагу, предательство и измену. Любви, правда, толком не знала, лишь восхищение и поклонение. Возводила царей на троны и свергала, когда они мне надоедали. Смотрела, как доблестные воины убивают друг друга ради моей улыбки. Чуть не стала богиней во плоти, но вовремя спохватилась. После кричащей роскоши Царь-града и змеиных интриг Ахайи хотелось чего-нибудь простого, незамутненного… – Кисельку клюквенного лаптем из лужицы похлебать, – вполголоса подсказал царевич. – Брусничного, – с серьезным видом возразила чародейка. – Он вкуснее. – И ты отправилась с полудня на полночь. По торговому пути от эллинов к русичам. – Верно. Шла себе, никого не трогала. В одной крепостце остановилась поглазеть на забаву. Тамошний старый князь промыслил женить трех своих сыновей по старинному обычаю. С метанием стрел на четыре стороны. Отчего бы и нет, подумала я. Недурной зачин для героической былины, не впервые такое проделываю. Махнула рукой – и стрела младшего сынка шлепнулась посередь болотца. – Где на кувшинном листе как раз сидела лягушонка в золотой короне, – подхватил крученую нить рассказа Пересвет. – Ничего не пожелаешь, пришлось княжичу нести нареченную в отцовский терем, являть отцу и братьям невесту. Которая на деле оказалась прекрасной царевной Еленой, ворожейкой и в ремеслах искусницей. – И все у них поначалу было хорошо… Я его любила. В те дни я была одинока и уверовала, что в нем мое спасение, – словно защищаясь от нападок и в то же время не доверяя собственным словам, проговорила Хелла. – Он за словом в карман не лез и твердил, как ему повезло со мной. Вдобавок красавчик писаный, что еще надо женскому сердцу? Мы поженились. Доверюсь, решила я после свадебного пира. Расскажу про лягушачью шкурку. Пусть промеж нас не будет тайн. Ведь таким, как я, свыше явлены границы и пределы. Незримые оковы, не то мы и мир дотла выжжем, и последнего ума лишимся. Часть нашего могущества всегда воплощается в каком-либо талисмане. Мы являем его только тем, кому вручаем свое сердце. Но я не успела ничего рассказать. Княжич Иван сыскал шкурку среди моих вещей и пригрозил сжечь. Тогда-то мы и поговорили начистоту. И я… я просто-напросто растерялась. Подумать только, я могла щелчком пальцев вызвать ураган, не оставить от града камня на камне, превратить моего муженька в комара и прихлопнуть его… но при всем моем могуществе оказалась бессильна. Ведь я так сильно любила его. – А он? – А он владел моим амулетом. Говорил, мол, просто хочет малость меня припугнуть, и смеялся. Он частенько смеялся… просил, чтобы я смеялась тоже. Я ведь была не такая, как женщины, с которыми он привык иметь дело. Никогда не умела стоять, кротко опустив глаза и не прекословя мужчинам. Я ж изведала, какие они до старости щенки – напрудят лужу и радуются. – Он обижал тебя? – напрямую спросил Пересвет. – Нет. Да. Не знаю. Пару раз поднимал на меня руку, но что с того? Слова ранят куда больнее, чем шлепок узорчатым поясом. Хуже другое, я запуталась. Прежде я всегда знала, где правда и ложь, где кончается одно и начинается другое, и как свет рождается из тьмы. С ним я стала… – она замялась, не в силах подобрать нужных слов. – Мой супруг умел вывернуть любой спор наизнанку. Я всегда выходила неправой. Я была слишком сильной и дерзкой, слишком своевольной. Он говорил, ради моей же пользы надобно держать меня в узде и подальше от людей. Чтобы не вытворила чего дурного своим колдовством. Ведь он не переживет, если простецы ославят его прекрасную жену злобной ведьмой и забросают камнями. Однако он ничуть не возражал против капельки чар, сведших в могилу старого князя. Да, я это сделала и могу признаться. Муж убедил меня: отцу не по душе невестка-ведунья. Якобы князь помышляет жестоко истребить меня и его. Иван рассчитывал завладеть престолом, да только малость промешкал. Княжество ушло под руку старшего сына. Заподозрив неладное, новый правитель велел младшему брату приискать себе новые владения и новый дом. Мы ушли в края, которыми владел средний брат. Тот хлебнул в жаркий день ледяной водицы и тоже недолго протянул на свете. Его земли достались моему мужу… здесь он с моей помощью основал Тридевятое царство и развязал войну со старшим братом и племянниками. Война тянулась и тянулась, люди гибли, лилась кровь, горели поля. Все чаще меня за глаза именовали не Премудрой, но Еленой Темной. Шептались, я околдовала царя и свела его с ума. В конце концов Иван-царь одержал верх. Его брат погиб в бою, племянники очутились за решеткой. Мой супруг к тому времени сильно одряхлел телом и разумом – причем совершенно без моего вмешательства. Он старел, а я оставалась юной. Всякий день он кричал, чтобы я вернула ему молодость. Отдала свою, раз уж я такая никчёмная жена, или влила в его жилы кровь плененных молодых сродственников. Среди них был один юный витязь… которому достало сил, ума и выдержки заглянуть мне в глаза. Он спросил, ведаю ли я, что творю. Ведь он слышал то же, что и ты – мол, я свет и радость, а не тьма во плоти. Хелла вскинула леденящий рысий взор на Пересвета: – Вот я и положила всему конец. Витязь стал новым правителем… царем руин и развалин. Люди прокляли былую столицу и перебрались к реке Молочной. Основали Столь-град. А я улетела. На крылатой колеснице, с дымом и треском. Что нынче болтают среди людей о моем исходе? – Что ты сразилась со смертью за Ивана-царевича, была побеждена и удалилась скорбеть об утратах. – И на том спасибо, – буркнула чародейка. – А что сталось с лягушачьей шкуркой? – Сгорела, – после короткого мучительного молчания вымолвила Хелла. – Муж исполнил свою угрозу и бросил ее в огонь. Когда понял, что я лучше угасну, чем подарю ему отпрысков. Я тогда надолго в рассудке помутилась. Наворотила изрядно дурного, чего делать не стоило. Если б тот витязь меня не остановил… – Как же ты ворожишь?.. – растерялся Пересвет. Выходит, сказочная Царевна-лягушка ему вовсе не пра-пра-прабабка, и в его жилах нет ее чудесной крови? – Я как река. Ее можно запрудить, можно отвести часть воды, но невозможно иссушить до дна. Волшебство убывает и прибывает, но капля его всегда пребудет со мной. Где капля, там постепенно наберется море-океан. Из брошенного семени взрастает новый цветок. – Хелла, – собравшись с духом, твердо произнес царевич. Благородный муж не уклоняется от своего долга и всегда помнит лица пращуров. – Сударыня Хелла. Понимаю, минуло столько лет… говорят, внук не в ответе за дедовы проделки, а сын за отца не отвечает… но я в это не верю. Прости нас, если сможешь. Мне очень стыдно, что мой предок так низко обошелся с тобой. И жаль, что ты до сих пор тащишь на плечах тяжкую ношу прошлого. Понимаю, это только слова. Они не изменят того, что было. Вряд ли ты забудешь нанесенные тебе обиды, но если тебе станет хоть немного легче… Чародейка вскинула ладонь перед собой – вроде как останавливая чужие речи, а вроде как защищаясь от них. Пересвет спешно прикусил язык. – Ты хороший мальчик, – глухо сказала Хелла, отводя мерцающие глаза. – Добрый. Напрасно я на тебя взъелась. Что за беда стряслась, расскажи. Чем смогу, помогу. – Ой, – спохватился Пересвет. – Точно. Чуть не забыл. Старость, знаешь ли, не в радость. Скорбящая чародейка не удержалась и тихонько фыркнула: – Кажется, я и впрямь засиделась на этом островке. Может, тряхнуть стариной и отбить тебя у тех двух красавчиков? Хотя о чем это я. Куда немощной старой кляче угнаться за молодыми да резвыми жеребчиками. Ты будешь говорить или нет? – Буду! Пересвет втянул в легкие побольше воздуху, в очередной раз поведав историю загадочных исчезновений и смертей в Столь-граде, а также догадки разыскателей. Хелла, подперев впалые щеки острыми кулачками и хищно прищурившись, внимала. Сладко похрапывала Лисавета Патрикеевна, устроив морду на носках царевичевых сапог. – Мнится мне, где-то я такое уже слыхивала… – раздумчиво вымолвила колдунья, когда рассказ подошел к концу, а рассказчик слегка осип. Глянув на него, Хелла хлопнула в ладоши. Звук вышел слишком громким и резким, словно поблизости ткнули шилом в раздутый до отказа кожаный бурдюк. Из-под потолка брызнуло зеленым огнем, сверху вниз камнем пала и развернулась перед гостем льняная скатерка с алой вышивкой и расставленным угощением. – Да-да, толковой хозяйкой я не была и никогда не стану. Ешь, пей. Авось, не отравишься. Она выскочила из-за стола и, ткнув руки в боки, пошла вдоль слегка прогибающихся под тяжестью томов книжных полок. Повинуясь коротким жестам чародейки, то один, то другой фолиант выползал из плотно сомкнутого строя собратьев, и зависал перед Хеллой, треща ворохом стремительно листаемых страниц. Пересвет жевал, прихлебывал, снова жевал – иногда отправляя обглоданные косточки и особо лакомые кусочки вниз, в горячую, влажную и клыкастую пасть пробудившейся лисицы. Лисавета, надо признать, не жадничала, принимая угощение с вежливым достоинством. – Нашла! – воскликнула Хелла, отправляя на полку толстенный том черной морщинистой кожи в серебряной оковке с алыми карбункулами. Пересвет торопливо заглотал кус пирога с белорыбицей, остальное сунул лисичке-сестричке. – Так что это – волшба черная али злодейство умышленное? – Не мельтеши, – Хелла вернулась за стол, вытянула руки перед собой, сплела пальцы замысловатым узлом. – Тут нечто странное вытанцовывается… С одной стороны, ты и твои друзья верно смекнули, это ритуал. Именуется Петлей или Арканом Вечности, впервые упомянут в работах аж тысячелетней давности, когда еще Трисмегист бродил по земле. С другой, как бы тебе сказать… Мнения чародеев касательно природы, действенности и истинности этого обряда в корне противоречат друг другу. Половина волшебников твердо убеждена, якобы ритуал Аркана давным-давно не имеет смысла. Ибо нет колдовской сущности, каковую должен заклинать обряд – она либо давно утрачена, либо и вовсе никогда не существовала. В итоге мы имеем впустую умерщвленных людей. Другая половина с пеной у рта уверяет, что Аркан более чем действенен. Мол, проявлением его могущества является то, что наш мир продолжает существовать, а солнце всякий день всходит над горизонтом… – Мне надо выпить, – твердо заявил царевич. – Я ни черта лысого не понял. Можно все сызнова, только более простыми словесами? Два кубка сошлись над столом, едва соприкоснувшись пузатыми краешками. Хелла ладонью утерла влажные губы, нахмурилась. Венец с кувшинками сполз на лоб, и чародейка в раздражении скинула его прочь. Взялась разъяснять в подробностях, помогая себе стремительными взмахами рук. Вычерчивая тонким пальцем мудреные колдовские символы, кружившиеся и переливавшиеся малахитом, багрецом и лазурью. Сперва Пересвет тужился поспеть за шустрой речью ворожейки, но вскоре сдался и просто смотрел, как мечутся тонкие косицы и яростными болотными огоньками вспыхивают кошачьи зрачки. – Так кого посоветуешь нам искать? – осторожно спросил он, когда Хелла сунулась в предусмотрительно наполненную кружку. В ответ донеслось смачное бульканье. – Человека, выжженного изнутри своей двойственностью, – спустя какое-то время отозвалась чародейка. – Он исполняет ритуал, отчаянно стараясь верить в его истинность – и сомневаясь каждое мгновение, в глубинах души оплакивая каждую отнятую жизнь. Утешая себя мыслями о неизмеримой важности возложенной на него миссии – и мучаясь сознанием того, что миссия может быть насквозь лживой. – Но почему ему взбрела в голову мысль убивать… создавая этот ваш Аркан? – Десяток причин на выбор. Он может происходить из семьи, хранящей тайну ритуала, – загнула палец Хелла. – Ему могла угодить в руки книга с упоминанием обряда или дойти отголоски слухов, – она загнула второй. – Его может вести священный долг… или извращенное любопытство… или намерение свершить в свой жизни нечто достойное, о чем никто никогда не узнает… Я не ведаю. Из твоей повести следует лишь то, что ваш Зимний душегубец упрямо и упорно, звено за звеном, выковывает цепь, призванную хранить мир от разрушения. Искренне веря или убеждая себя в том, что верит. – Хелла, – перебил ворожею Пересвет. – Если Буян-остров когда-нито и впрямь тебе опостылеет, приезжай к нам. И Лисавету Патрикеевну тож привози. Примем со всем почетом, будешь самой дорогой гостьей. Увидишь, каким стал Столь-град. Ну не собираешься же ты до скончания веков прозябать среди дохлых упырей, любуясь на закаты и восходы?