Мартовские дни

Сложив руки в широких рукавах зимней юкаты, принц Кириамэ в неподвижности застыл на пороге, сверху вниз бесстрастно взирая на два мертвых тела. Бесстрастности в собственной душе он совершенно не ощущал – скорее, нихонцем равнО владели ярость и обескураженность. Однако благородный муж не теряет лица ни в присутствии императора, ни в сообществе равных, ни в толпе простолюдинов. Так что Ёширо хранил сосредоточенное молчание, исподлобья следя за действиями Гая Гардиано. Ромей до смешного смахивал на цуру-журавля. Также высоко поднимал длинные ноги, осторожно совершая шажок за шажком. Совершив посолонь третий или четвертый обход покойников, ромей присел на корточки и подался вперед, разглядывая раны. «Журавль промышляет лягушку», – сравнил Ёширо. Из открытых настежь дверей опять пахнуло резкой смесью причудливых запахов, сладких до приторности, жгучих и будоражащих обоняние. Они находились на большом складе поназади купеческого двора под названием «Вендия», где издавна торговали чужеземными пряностями. За столько лет окрестные дома и самый воздух округи насквозь пропитались диковинными ароматами. Кириамэ втягивал запахи маленькими глотками, смакуя и чуть раздувая ноздри. Кровью совсем не пахло – ее, несмотря на два смертоубийства, толком не пролилось. Где-то на самой границе восприятия дружинники городской стражи тычками и окриками гнали прочь взбудораженных горожан, всячески норовивших пролезть ближе и заглянуть в склад хоть одним глазком. У молвы десятки ног, сотни глаз и тысячи ртов, на которые просто невозможно накинуть платки, сокрушенно подумалось Кириамэ. Дурная новость, покамест воплощенная только в смутные слухи, вырвалась на свободу. К вечеру о случившемся в «Вендии» прознают все, от звонаря на колокольне до младшего подручного мясника, от торговки пирожками вразнос до боярских жен. Как здесь принято выражаться, шила в мешке утаить не удалось. Оно насквозь проткнуло холстину и всем стальным острием вылезло наружу. Гардиано распрямился, аккуратно отшагнул назад и встал обок с принцем. Сунул ладони за широкий пояс, закусил губу. – Что поведали мертвые? – вполголоса спросил Ёширо. – Скончались почти одновременно и совсем недавно. Может, минувшей ночью. Расстались с жизнью не здесь и не прикончили друг друга. Однако тот, кто притащил их сюда, потратил немало стараний, чтобы убедить нас в обратном, – Гай озадаченно прищелкнул языком. – Хотел бы я знать, как ему удалось незаметно проволочь через город два трупа? – Обширные склады. Много товаров, много людей, постоянно перетаскивающих с места на место сундуки, короба и ящики, – высказал догадку нихонец. – На еще одного озабоченного приказчика с большим мешком на спине никто не обратил внимания. Он свалил свою ношу в дальнем темном углу, куда заглядывают реже, потом притащил второй мешок. Разложил из мертвецов икебану и преспокойно ушел. – Похоже на то, – согласился Гай. Предметы их обсуждения недвижно вытянулись на грязноватом дощатом полу. Молодой темноволосый парень в овчиной свитке мехом наружу. При жизни, наверное, был весьма недурен собой, но сейчас, с вытаращенными глазами и нелепо высунутым промеж синевеющих губ разбухшим черным языком, выглядел не ахти. Вокруг шеи парня обвивалась тонкая вощеная веревка, один конец которой намертво стиснул в жилистом кулаке боярин Осмомысл. Зоркий Гардиано высмотрел и показал Кириамэ знакомый по предыдущим жертвам след удара тонкого ножа, оборвавшего жизнь старого сыскаря. – Если б они впрямь сцепились здесь, то раскидали все ящики и непременно привлекли своей возней внимание свидетелей, – развил мысль Гардиано. – Осмомысл, может, не утратил с годами былой хватки, но даже при внезапном нападении старикану недостало б силенок быстро и бесшумно удушить молодого здорового парня. Это совершил некто третий. Наш неведомый Зимний душегубец. Теперь у нас имеется два трупа кряду… и ни единого подозреваемого. «Я в отчаянии», – непроизнесенные ромеем слова уплыли под потолок склада, смешавшись с пряными запахами заморских трав. – Помимо трупов, мы также имеем дурные слухи и неизбежные тяготы с соседями, – дотошно присовокупил нихонский принц. – Вряд ли карпашский князь обрадуется тому, что его младшего сына прикончили в Столь-граде. – Почему очередными жертвами выбраны именно эти двое? – перебил Гардиано. – Мы знаем, что княжич Радомир ушел на встречу с подругой и не вернулся. Знаем, что Осмомысл велел объявить тайный розыск княжича. Вряд ли убийца настолько всеведущ и пронырлив, чтобы прикончить главу сыскного приказа на его же рабочем месте. Значит, Осмомысл покинул сыскную избу и ушел в город. В одиночестве. – Иначе его люди не позволили никому и пальцем его тронуть. – Верно мыслишь. Зачем боярину срочно занадобилось в город? Может, его выманили, посулив рассказать нечто важное? – Щур, – не оборачиваясь, окликнул Кириамэ. Белобрысый сыскной предстал, споро протолкавшись локтями сквозь цепочку стражи. Некрасивая подвижная физиономия кривилась в гримасе уныния. – Щур, можешь разузнать, куда, когда и зачем ушел ёрики Осмомысл? – Дак вчера, под вечер уже, – не задумываясь, заявил молодой сыскарь. – К приказным воротам прибежал мальчонка, притащил некую грамотку. С печатью и устным повелением вручить только в руки боярину. Мы передали, как было велено – вдруг впрямь важное что. Боярин печать сломал, прочел и немедля захлопотал. Грамотку с собой прихватил, не могу знать, что в ней писано было. Нам велел заниматься своими делами и следом не волочиться. Мол, он сам управится. Мы все едино отрядили вдогон пару молодцев, легких на ногу. Да только куда щенкам против такого пса матёрого. Улизнул боярин, потеряли соглядатаи его в переулках Вороньей слободы. Возвернулись, ждали, пока не примчался перепуганный купец из «Вендии». Его слуги вышли спозаранку скупленный товар грузить, а наткнулись на мертвого боярина… Кремень был, не человек. Как теперь без него управимся? Царь-батюшка, конечно, иного верховода изберет, но Осмомыслу-то никто в подметки не годится… – он судорожно вздохнул. – Эхх, жизнь наша поломатая. Был боярин, и сгинул ни за что, ни про что. «В нашу способность изловить убийцу он просто не верит», – с удручением признал Ёширо, сухо распорядившись: – Подгоните сани или телегу. Заверните тела в холст и везите в сыскной приказ. Гардиано, ты все осмотрел? Щур, кто-нибудь известил его величество о происшествии? – Не, – помотал остриженной в кружок головой Щур. – А надобно? Сударь принц, раз вы в царский терем невозбранно вхожи, может, окажете милость? Государь с боярином Осмомыслом давнюю дружбу водили. Огорчится батюшка Берендей, сильно огорчится. Про убиенного княжича, опять же, поведать надобно. О! – сыскной вскинул палец с обкусанным ногтем. – Чуть из башки не вылетело! На восходной окраине, у самой Молочной реки, есть постоялый двор «Черемшаник». Не первой руки, грязноватый, многолюдный. Так вот, тамошний хозяин сболтнул нашим розыскателям, якобы осенью и зимой у него останавливался молодой человек, смахивающий описанием и повадками на княжича Радомира. Снимал комнату на единую ночь, утром уходил. – С какого ляда трактирщик счел постояльца княжичем? – оживился Гай. – Н-ну, парень рядился небогато, зато вел себя предерзко, не в пример нашему царевичу. Знаете, как человек, с детства привыкший смотреть на всех сверху вниз, и к тому, что все вершится по первому его слову. Хозяин спрашивал с него за комнату и выпивку вдвое или втрое дороже, а гость никогда не торговался. Злато-серебро у него в кошеле не переводилось, и счета деньгам он не ведал. Руки, опять же, гладкие – ни мозолей тебе, ни царапин. – Этот парень встречался с кем-то на постоялом дворе? – Хозяин говорит, ага. Но только совсем не с боярской дочерью и не с женой воеводы. К Радойце наведывалась женщина из племени ромалы. – Айша? – не выдержав, посунулся вперед Кириамэ. – Вот неведомо, – с искренним сожалением развел руками Щур. – Корчмарь эту самую Айшу-плясунью допреж не встречал. Женщина, что приходила в «Черемшаник», куталась в шаль с розанами, лица напоказ не выставляла и споро прошмыгивала наверх. Однако хозяин приметил на ней гремучие золотые браслеты с монистами, какие обычно ромалы носят, и пестрые юбки в десяток слоев. Может, то и впрямь была Айша. Может, другая ромалы, вздумавшая окрутить княжича. – Теперь ясно, почему они встречались в разных городах Тридевятого царства, – протянул ромей. – Княжич приезжал туда, где останавливался табор… – он торопливо подсчитал что-то на пальцах и присвистнул. Несшие дозор стражники расступились, пропуская их к ожидающим лошадям, привязанным к жерди-коновязи. Солнце в весенне-ясном, прозрачном небе показалось Кириамэ слишком ярким, режущим глаза после полутьмы склада. Сбившиеся в кучки горожане перешептывались, охали, тянули шеи, пытаясь через плечи дозорных заглянуть внутрь. Любопытство человеческое неистребимо. – Эссиро, – ворвался в невеселые размышления нихонца хрипловатый голос, – смотри-ка, что выходит. В начале марта месяца пропадает Айша. Начинается ледоход, Пересвет вылавливает ее тело из реки. На следующий день в Столь-град приезжает карпашский княжич. Уходит вечером на свидание – возможно, с Айшей, возможно, еще не зная, что девица умерщвлена – и не возвращается. Через три дня встревоженные слуги оповещают городскую стражу. Спустя день княжича находят мертвым в обществе зарезанного Осмомысла. Пока тянулась зима, душегуб не спешил. Потихоньку похищал горожан, потихоньку убивал и искусно прятал тела. Но с приходом весны ему стало наплевать, найдут мертвецов или нет. Он начал торопиться. – Что-то изменилось? – озадачился Кириамэ. – Но что именно? Сыскари стали более настойчивы в поисках? Кто-то его вспугнул? – Иногда убийцы таким образом бросают вызов правосудию. Мол, я оставляю свежий кровавый след, так изловите и покарайте меня, коли сумеете… Меня занимает другое. Связаны ли между собой Айша и княжич Радомир? Ее смерть и его исчезновение стряслись почти одновременно. Допустим, именно ромалы была тайной подругой княжича. Он пришел в условленное место, прознал, что Айша мертва – и что случилось потом? – На месте встречи княжича мог ожидать Душегубец, вызнавший о сердечном приятеле Айши, – покрутив события так и эдак, нихонский принц кое-как приладил их друг к другу. – Он пленил Радомира и несколько дней где-то удерживал, пока не счел нужным убить. – Толково судишь, – одобрил ромей. – Еще версии? Давай, пораскинь умом. – Узнав о гибели Айши, Радомир начал искать ее убийцу. Княжич оказался везучим и сумел выйти на Душегубца. Возможно, записку старому ёрики прислал именно Радомир – извещая, кто убийца и где он скрывается. – Но Осмомысл не слишком поверил в успешные розыски карпашского княжича, – подхватил Гардиано. – Или в боярине вскипела кровь. Он возжелал пленить убийцу сам. Осмомысл отправился в город. Где встретился не с княжичем, а с Душегубом, успевшим к тому моменту выследить и прикончить Радомира. – Есть еще одна возможность, – увлекся игрой предположений Ёширо. – Выкладывай, – с жадным нетерпением в голосе потребовал ромей. – Что, если Радомир и есть Душегубец? – рискнул Кириамэ. – Прикидываясь мстителем за гибель Айши, он забросил приманку. Сведения, где и когда якобы можно настичь убийцу. Осмомысл клюнул, явился – но в последующей стычке одолел Радомира. Тот, умирая, успел пырнуть ёрики кинжалом. – Я ж тебе показывал рану, – нахмурился Гай. – Ну представь сам: тебе накинули на шею аркан и душат, а ты пытаешься отмахаться. Куда ты поразишь противника? В плечо и шею, в руки, если очень повезет – ткнешь в бок. Сердце, тем более столь точно, ни в какую не пронзишь. А удавку ты хорошо рассмотрел? Таким тонким шнурком немудрено изрезать в кровь пальцы и ладони, но у боярина руки целы. Да и веревка в кулаке стиснута неправильно. Словно пальцы умирающего просто сжали вокруг нее, они так и оцепенели… И еще. Похищения и убийства начались с конца минувшей осени и длились всю зиму. Если Душегуб – княжич, то для осуществления замыслов ему требовалось безвылазно торчать в Столь-граде. Его люди уверяют, он прибыл сюда всего пять дней тому, а последний раз навещал свою загадочную зазнобу перед Рождеством. Все остальное время Радомир провел в Карпашах. Может, слуги лгут, однако их слова легко проверить. Думаю, они говорят правду. Княжич впрямь водил знакомство с некоей девушкой-ромалы, но в убийствах он неповинен. Возражения сыщутся? – Значит, мы вернулись к тому, с чего начали. Множество вопросов и предположений, но ни одного вразумительного ответа, – Ёширо толкнул коня пяткой, поворачивая с улицы на Торжище, стекавшее к стенам городской крепости и царского терема. С начала лета здесь разбивали сотни пестрых палаток и шатров ярмарочные торговцы, но сейчас Торжище выглядело большим грязным пустырем. Рыхлым месивом, истоптанным тысячами ног, с тающими следами санных путей и оплывшими, доживающими считанные дни сугробами. Влево и вправо тянулись дощатые заборы боярских усадеб. С невысокого холмика светилась округлым позлащеным куполом и белизной стен церковь во имя святых, чьи имена Кириамэ никак не мог упомнить. Ближе к реке внушительно громоздились высокие катальные горы. Днями плотники начали разбирать зимнюю забаву на доски и балки, чтобы убрать на хранение в склады до следующих морозов. – Да-да, напомни лишний десяток раз, чтоб я точно не позабыл, – уныло отшутился Гардиано. Подле глубокой арки Красных врат, парадного въезда в Кром-крепость, творилось шумство и буйство. Дружинники в алых с лазоревым долгополых кафтанах заворачивали вспять добротный возок, обтянутый черным сукном и запряженный парой крепких каурых лошадок. Мимохожие горожане сгрудились поодаль, заинтересованно глазея. Подъехав ближе, Кириамэ расслышал привизгивающий, царапающий ухо голос, требовавший немедля допустить служителя божия к царю-батюшке. Дружинные, исполняя приказ, сдержанно, но неумолимо оттесняли ржущих коней и повозку назад. – Бонза Фофудья пожаловал, – безошибочно распознал назойливого визитера Ёширо. – Не в меру добродетельный священник? – хмыкнул ромей. – Он самый, – нихонский принц бестрепетной рукой направил лошадь к темному зеву Красных врат. Издалека признавшие Ёширо караульные приоткрыли одну из тяжелых решетчатых створок, как раз протиснуться лошади с седоком. Гардиано неотступно следовал за принцем, и тут дверца возка с треском отлетела в сторону. Высунувшись до пояса, преподобный Фофудья явил миру удрученный мировой скорбью лик, пронзительно возопив: – Как иноземцам клятым, так дверь нараспашку! А слугу Господня, несущего к царскому порогу слово мудрое да разумное, взашей гоните! Только гляньте, кого царев отпрыск привечает, к себе приближая! Язычника да распутника, пустословца уличного да пригулка, из дому с позором выгнанного, царскую дочку со света сжившего! – Ты кто, распутник или язычник? – желчно осведомился Гай. – И, раз я законный сын своих родителей, то пригулок – камень прямиком в сад вашей нихонской милости. Обожди малость, сейчас я скажу ему в обратку пару ласковых, – ромей задергал поводья, разворачивая коня головой к черному возку. – Гардиано, нет, – бросил в спину ромею Ёширо. – Оно того не стоит. При виде близящегося всадника преподобный шустрой крысой юркнул внутрь, захлопнув дверцу и прищемив свой долгий подол. Брошенный чьей-то меткой рукой камень смачно брякнулся о стенку возка. – Кыш, ворон черный! – выкрикнули из толпы. – На царевича удумал грязью плескать! – Пшёл отсюдова! – с десяток камней и комков слежавшегося снега грянулись в задник поспешно удалявшейся прочь от высоких краснокаменных стен Крома повозки. Толпа заволновалась, разрастаясь и закручиваясь подобно водовороту. Обретая внутри себя малое и причудливое подобие сознания, что управляет людским скоплением, спорым на неправый суд, гнев и расправу. – Успокойтесь, – повысил голос Кириамэ, привставая в стременах. – Святой брат не имел намерения никого оскорбить. Просто его стремление нести справедливость слишком часто выходит ему боком. Уймитесь, добрые люди, возвращайтесь к делам и не преследуйте его… – Потому как битьем дурака не исправишь, – звонко и насмешливо выкрикнул Гардиано. Горожане отозвались хохотом, упруго перескакивающим от одного человека к другому. Плотный людской круг разомкнулся, пропуская всадников в крепость. – Обошлось, – с явным облегчением выдохнул старший над караулом, следя, как подчиненные с кряхтением вдвигают обратно в скобы широкий, окованный железом засов. – Ловко вы их убедили, ваша милость. – Почему заперли ворота? – за годы жизни в Столь-граде Ёширо привык, что Красные врата всякий день стоят нараспашку, дабы желающие могли беспрепятственно являться к царскому терему с челобитной или просьбицей. – Добрыня Медведкович велел, – отозвался дружинник. – Сказал, мол, чует неспокойствие. На сегодня приказано без особого распоряжения никого из городского люда в крепость не пущать. Завтра поглядим, как дело обернется. Не знаете, ваш-милость, что там стряслось? Баяли, боярина Осмомысла из сыскных прикончили. Врут, поди? Рази ж такое возможно? – Это правда, – коротко уронил Кириамэ, оставив приунывшего дружинного скрести в затылке. – Я смотрю, ты по душе простому люду, – заметил ромей, когда они остановили коней у высокого, крытого двускатной крышей крыльца царского терема. – Не я, царевич. Горожане уважают и любят своего правителя и его сына, оттого согласны терпеть довесок в моем лице, – сухо разъяснил Ёширо. – Иначе еще неизвестно, в кого бы полетели камни, в бонзу или в меня. Кстати, о правителях. Я должен повидать государя. Будет лучше, если ты отправишься к себе. Гардиано азартно вскинулся возражать, но, малость поразмыслив, сник и уступил чужой правоте. Несколько ударов сердца Кириамэ промешкал на ступеньках, следя, как ромей неспешно пересекает двор, ведя коня в поводу и направляясь под мелкой сыпью дождя к западному крылу большой, запутанной хоромины. Не требовалось быть провидцем и прозорливцем, чтобы догадаться – на встрече с царем Берендеем нихонского принца не ждет ничего хорошего. Конечно, Берендей-сан премного умудрен долгими летами правления. Напрямую винить царевича и его окружение он не станет… но разумный поймет и не высказанное вслух. Все вышло еще хуже, чем представлял Кириамэ, стоя под дверями царской палаты. Государь не разгневался. Нет, дурные новости тяжким грузом пали на стареющего царя, ввергнув его в мрачную, сосредоточенную угрюмость. Начав выспрашивать подробности о кончине карпашского княжича, Берендей тут же перебивал, вспоминая, как боярский сын Осмомысл впервые появился на царском подворье, ведя дознание по делу о похищенных реликвиях. Рассказывал, как Осмомысл потом учинял хитроумные испытания для желающих поступить в сыскной приказ, избирая достойных – и сбивался, с горечью размышляя вслух: как поведать Владу Карпашскому о том, что тот лишился сына. Князь на расправу скор, даром что союзную грамоту подписывал. Что ему писаная грамота, когда родная кровь пролилась? Войной на Тридевятое царство не попрет, конечно, куда малому княжеству против могучего соседа задираться. Это как шавка с-под забора учнет на быка лаяться. Но чрез Карпашские горы пролегает немало торговых путей, и вот их-то рассерженный князь вполне способен преградить. Немалой ценой откупаться придется. Может, уступать князюшке право на сбор каких-нито податей и даней с мимоезжих купцов. А самим-то жить на что? Ёширо являл лицом понимающее сочувствие и вежливо поддакивал. Как назло, посередь государевых сетований пестрой утицей вплыла в горницу царица-матушка. Обеспокоенная тем, что давненько не видывала ненаглядного сыночка. Ёжик, отвечай, куда этот негодник задевался? – Уехал, – коротко ответствовал нихонский принц, не испытывая желания сплетать долгую и вычурную ложь. – Как – уехал? Куда уехал? – встревоженно заохала Василиса Никитишна. – Почему мне не сказался? Ёжик, как же так вышло – ты здесь, а Пересветушка околачивается невесть где? Неужто повздорили? Отец, куда смотришь, отчего дружину в поход не поднимаешь? Родное дитятко сгинуло, а он в ус не дует, беседы разговаривает! – Мать, поди к себе в светлицу, займись чем душеполезным, – в раздражении огрызнулся на супругу царь-батюшка. – Не до тебя нынче. Раз уехал Пересвет – значит, для неотложной надобности. Царскому наследнику нет нужды на всякий свой чих у матушки разрешения выспрашивать. Чай, давно не младенец в люльке, а взрослый парень. – А… – растерялась царица. Перевела вопрошающий взгляд туда-обратно, с мужа на вроде бы зятя. Более вопросов задавать не стала, кротко склонила голову да удалилась тихонько. Ох уж эти женщины, в особенности любящие матери, вздохнул Кириамэ. Нет от них никакого спасения. Никак им не смириться с тем, что дети вырастают из пеленок и уходят собственной дорогой. Вот мудрая Яга-сан это понимает, а госпожа царица – нет. Что там с Пересветом, донес ли резвый, но полоумный конь его до Буяна-острова, сыскал ли царевич чародейку-лягушку? Укрывшись после тягостного разговора за спасительными дверями личных покоев, Ёширо исполнил положенный ритуал успокоения. Вернул клинки на положенное место, переоблачился в домашний наряд, повелел сторонним мыслям удалиться прочь и потянулся за кистью. Тревожные мысли уходить не желали. Вместо иероглифа «небесное спокойствие» тонкая кисть упрямо выводила кружки, соединенные стрелками, воплощая тщетные старания принца сложить причудливые куски головоломки и уразуметь, кто повинен в смерти ёрики Осмомысла. Когда в дверь постучали, Ёширо испытал стыдливое облегчение. Какая-нибудь из сенных девушек заметила, что он вернулся и побежала в кухни за кадайским чаем. Традиция, конечно, требовала кипятить воду и заваривать чайные листья в лепестках хризантем самому, но сегодня у принца не было ни малейшего настроения разводить долгую церемонию. Уподобимся воинам в походе, станем проще. – Благодарю, поставь туда, – через плечо распорядился Ёширо, слишком поздно отметив, что шаги вошедшего слишком тяжелы для юной девы. Поперек стола и лежащих на нем бумаг пала узкая тень. Рядом с резным пеналом черешневого дерева увесисто шлепнулась книжица в обложке из синей холстины. – Чаю не захватил, не обессудь, – буркнул Гардиано, чуть подвигая неожиданное подношение ближе к нихонскому принцу. – Вот. Знаю, момент не больно-то подходящий, но я видеть ее больше не могу. Забирай, владей. Хочешь – в печку брось, хочешь – запри в сундуке и доставай по большим праздникам. Моя часть уговора выполнена. Я пошел? – Я бы предпочел, чтобы ты остался, – с надлежащим уважением и душевным трепетом Кириамэ провел кончиками пальцев по шершавой обложке. Открыл первую страницу книги – новорожденной, еще не встретившей в своей жизни ни единого читателя. Гай опять не стал надписывать книжицу своим именем, дав детищу только имя-название. «Недосказанности». Слово было тщательно выведено поверх листа на языке русичей, и чуть пониже – угловатыми буквицами латинянского языка. – Алусьони, так это звучит на нашем наречии. Среди пяти тысяч нихонских иероглифов отыщется похожее словцо? – ромей убрел к маленькому оконцу в глубокой нише, тщетно пытаясь высмотреть что-то в темноте за мутными цветными стеклами. Судя по размеренному шелесту, к ночи зарядил преизрядный дождь. К утру последние уцелевшие снега на улицах Столь-града растают, обратившись в плещущиеся промеж заборов и палисадников грязевые болотца. – Югэн, прекрасная глубинная суть вещей, неуловимая прелесть увядания и несовершенства, – Кириамэ показалось весьма уместным подарить книге третье наименование – и оно легким и изящным столбцом иероглифов просыпалось из-под его кисти на желтоватую бумагу. Гай ничуть не возражал, но, когда Ёширо неторопливо пролистнул страницы дальше, вглядываясь и вчитываясь в строчки, Гардиано явно сделалось не по себе. Ромей надеялся оставить книгу и улизнуть, предоставив нихонскому принцу сколько угодно знакомиться с «Недосказанностями» в одиночестве. Чужое многозначительно ерзанье ничуть не мешало. Напротив, отчасти забавляло. Как любой творец, Гай наверняка гордился своим созданием – и одновременно стеснялся предъявить его. Ромей опасался не насмешек, которые мог бы встретить достойным отпором, но вежливого и холодного равнодушия истинного, знающего ценителя, не открывшего в подаренной книге ровным счетом ничего нового, неизбитого и незатасканного. Не подразнить ли малость заезжего гостя, лукаво прикинул Ёширо. Пара-тройка намеков, и Гардиано взбесится. Ладно, проявим снисходительность. Ромею на днях и так преизрядно досталось. Нет нужды сажать новые шишки на старые синяки и топтаться по чужому самолюбию. Да и причин для злословия особо не сыскать. Конечно, иной раз попадаются сравнения – как обухом по темечку. Можно было сделать над собой усилие, подобрав более изысканные, а не столь прямолинейные образы. Но вот это – хорошо, и хорошо весьма, единственное на всю книжицу обращение к Оливии – Лючиане Борха. Бесконечно печальный, исполненный потаенной нежности образ стареющей женщины, в сумерках скликающей домой разыгравшихся внуков. Удивительно, сколь крепкую привязанность можно испытывать не к женщине или мужчине, но к целому городу. Ёширо никогда не знал Эддо так, как Гай изведал свой Ромус. Принц императорской крови видел лишь дворцы да павильоны Запретного города, но уж никак не грязные уличные закоулки, дешевые веселые дома и притоны игроков. Он и по-настоящему живым ощутил впервые себя лишь здесь, в чужом граде за тридевять земель от Нихона – и вот они, созвучные его тогдашнему настроению вирши о покинутом доме и гнетущем одиночество среди толпы незнакомцев под обманчивыми созвездиями чужих небес. Нет, Гардиано никогда не достичь всеобъемлющей краткости нихонских стихотворцев, слишком ромей ценит пёструю красочность многословия – но эта книжица написана куда лучше «Мимолетностей». Четче, суше, яснее и строже, а вот здесь, да, именно здесь – сущая летняя зарница посреди ясного неба. «В лунном свете проще верить песням и снам…» Строчки, достойные быть начертанными золотой краской на алой бумаге и вывешенными в гостиной. Для просветления ума хозяина и восхищения ценителей. – Что, совсем скверно? – по-своему истолковал ромей затянувшееся молчание Ёширо. – Ну, твою-то мать… – он изо всех сил старался держать лицо и бодриться, но выходило плохо. Умение строить хорошую мину при плохой игре не относилось к числу немногочисленных достоинств Гардиано… может, именно это и привлекло к нему внимание Пересвета? – Ладно, я всегда знал, что рожден бездарностью. Книга что… всего лишь прессованные тряпки и сажа пополам с дубовыми орешками. Сгорит – не жалко. – Предаваться самоунижению у тебя получается намного лучше, чем разбираться в чужих злодеяниях, – едко заметил Кириамэ. – Хватит метаться туда-сюда. Сядь, – принц закрыл книгу в синем перелете и на всякий случай отодвинул подальше. С одержимого внезапными перепадами настроения ромея станется в приступе отчаяния схватить книжицу и метнуть в жаровню. Просьбу Гай не выполнил, но хотя бы замер под окном, перестав назойливо скрипеть половицами. – Сядь, – с легким нажимом повторил Ёширо. – Я хочу поговорить с тобой, а при разговоре неудобно постоянно задирать голову. Ногой пододвинув тяжелый табурет, ромей уселся напротив – словно делая величайшее в своей жизни одолжение. Сложил руки на столе, вопросительно блеснул зрачком из-под разлохматившейся челки, похожей на конскую. – Итак, мое мнение. Которое ты очень хочешь узнать, но опасаешься утратить лицо, спросив напрямую, – Ёширо весьма удачно изобразил манеру речи многомудрого и оттого малость утомленного грузом познаний наставника. – Твое творение весьма далеко от совершенства, каким его представляю я, но близко к тем образцам, коими принято восхищаться у твоих соплеменников. Там, где ты забываешь страдать по утраченной любви и начинаешь говорить о том, что волнует тебя на самом деле – почти прекрасно. – Это ты так шутишь? – напряженно спросил Гардиано. – Очень дурно с твоей стороны, между прочим… Я ведь почти поверил. – У меня нет привычки шутить подобными вещами, – в былые дни Кириамэ счел бы себя оскорбленным до глубины души. – Искусство стихосложения ничем не уступает искусству фехтования, а с мечом в руках веселиться не принято. Во всяком случае там, где я родился и вырос. – Как у вас все серьезно, – ромей украдкой выдохнул, рассевшись вольготнее. – То есть тебе правда понравилось? – Нет, – припечатал Кириамэ, разрешив себе пару ударов сердца полюбоваться на ошарашенное и вытянувшееся от обиженного изумления лицо собеседника. Все-таки уроженцы Заката совершенно неспособны скрывать свои чувства. Но гримасничают они чрезвычайно занятно, и физиономии у них на удивление подвижные и выразительные, как мордочки сару-обезьян. – Но ты же только что сказал… – Я лишь оценил, как возросло твое умение прятать между строк то, чему не стоит быть произнесенным вслух, – уточнил Ёширо. – И нахожу, что ты дал своей книге очень меткое наименование. Разумеется, я сохраню ее. Чтобы спустя годы ты смог глазами, разумом и сердцем увидеть разницу между тем, какими были твои стихи, и какими стали. Что же касается умолчаний и тайн… думаю, тебе не привыкать таскать на горбу целый мешок секретов. Не опасаешься надорваться под его тяжестью? – Тебе-то что за беда? – вызывающе ощерился Гай. Кириамэ мысленно пометил себе истребовать с царевича немалую виру за тяжкие попытки столковаться с вечно огрызающимся забиякой. Хотя… крылось тут нечто притягательное и знакомое, будоражащее кровь. Поединок с соперником из школы меча, исповедующей незнакомый тебе стиль боя. Обманчиво покойная болтовня за чашечкой саке с искушенным в интригах придворным, разговор, где каждый стремится вызнать побольше, а открыть поменьше. Партия в облавные шашки – ложная атака для отвлечения внимания противника и непредсказуемый прорыв в слабом месте обороны. – Ровным счетом никакой, – как приставшую пылинку с рукава, смахнул чужое раздражение нихонский принц. – Это Пересвет невесть с чего вздумал, что тебе можно доверять. Настаивает на своем, сколько я не пытаюсь его разубедить. Твои тайны – только твои, держать их при себе – твое законное право. Как ты сам не раз справедливо замечал, ты угодил сюда по воле случая и не намерен тут долго задерживаться. С формальной точки зрения можешь покинуть дворец хоть сейчас. Книга, которую ты мне должен, завершена. – Эммм, – седмица, которую Гай прожил в царском тереме, явно пришлась ему по душе. Ромей совершенно не горел желанием срываться с уютного места и тащиться в мокрую, холодную ночь на поиски нового приюта. – Но не разрешена та загадка, которую мы взялись разгадывать… – Это верно, – согласился Кириамэ. – Но я полагаю, с поисками решения мы управимся и без твоей помощи. – Если ты желаешь, чтобы я убрался прочь, так и скажи! – не сдержавшись, повысил голос ромей. – Кликни стражу, пусть вышвырнут меня пинками! – О, с этим я и сам прекрасно справлюсь, – добродушно заверил его Ёширо. – Однако подобного желания покуда не испытываю. Даже наоборот. Ты занимаешь во дворце не так уж много места, приносишь некоторую пользу, из тебя порой выходит неплохой собеседник… не вижу причин, чтобы прогонять тебя. Кроме одной единственной, схожей с обоюдоострым клинком – я не доверяю тебе, ты не доверяешь мне… нам. – Мои тайны не имеют ровным счетом никакого отношения к тому, что творится здесь, – быстро, но уже гораздо спокойнее выговорил Гай. – Все неприятности моей жизни случились давно и за сотни лиг отсюда. – Я преодолел куда большее расстояние, добираясь в Тридевятое царство из Нихона – и тем не менее, мои секреты в своем преследовании были настойчивей голодной волчьей стаи, – покачал головой Кириамэ. Тонкие цепочки на острых навершиях шпилек еле слышно звякнули. – Знаешь, что однажды сказал мне Пересвет, когда я пытался уклониться от его вопросов расплывчатыми «Это было давно и далеко»? Что расстояние и время не имеют значения, ибо каждый из нас несет в своей душе… – Свой кусочек тьмы, – завершил фразу Гардиано. Ромей выглядел не сбитым с толку, но крепко озадаченным. – Знаешь, есть такая игра… вопросы и ответы. Собеседники задают друг другу вопросы, частенько неприятные и откровенные, условившись не лгать. Однако тот, кто промолчит в ответ – выпивает кубок. – Я так и не привык к винам из сока виноградной лозы, – признался Ёширо. – И мне более знакома иная разновидность этой игры – тайна за тайну. Рискнешь доверить хранимый за душой секрет? Взамен я открою свой. – Начинай, – с нездоровым азартом в голосе без колебаний предложил Гай. Нихонский принц призадумался, ибо тайн в его жизни успело накопиться – как сокровищ в подвалах скупого и прижимистого ростовщика. Некоторым из секретов лучше навсегда оставаться погребенными… но некоторыми можно пожертвовать ради благой цели. – У меня есть старший брат, Мисомото. Нынче, когда наш отец скончался, он правит империей, – нараспев произнес Кириамэ. – У брата трое детей, наследников трона, священного меча и нефритового зерцала. Их родная и законная мать – императрица, но принцы и принцесса взросли от моего семени, ибо брат неспособен к продолжению рода. Бездетный император вызывает у подданных изрядные сомнения в том, что по праву владеет Небесным мандатом… – И, конечно, ты по-братски оказал услугу, – понимающе осклабился Гай. – Только не сочти за оскорбление и не хватайся за меч. Ваши дети хотя бы королевской крови, а не пригуляны ради насущной необходимости невесть от кого на стороне и не позаимствованы у брюхатой служанки. Эй, а она красивая, эта ваша императрица, одна жена на двоих братьев? – Твоя очередь, – строго напомнил Ёширо, пресекая пустопорожние рассуждения. – Я… – Гардиано сбился и умолк, отводя взгляд. Кириамэ терпеливо выжидал, уподобясь лазутчику в засаде. – Я… ай, ладно, кому в здешней глухомани есть дело до того, что стряслось в далеком Ромусе! Или ты немедля снарядишь гонца в Совет мудрых, отписав им о моем чистосердечном признании, сделанном в здравом уме и трезвой памяти? Хорошо, вот тебе маленький грязный секрет. Я прикончил супруга моей дамы, Ченчи Борха, – с вызовом бросил ромей. – Отравил на званом ужине… стой, ты ведь понятия не имеешь, кто был таков старый Скорцени? – Не столь давно мне и царевичу довелось выслушать историю о вольных нравах города Ромуса, о старом муже и его юной жене, а также о том, какие отношения связывали одного молодого стихотворца с семейством Борха, – сдержанно перечислил Кириамэ. – Сия занимательная повесть не повергла меня в безграничное удивление. Ничто не ново под солнцем и луной, в Нихоне и Кадае случалось подобное. Иногда отравителям везло и их не могли уличить. Иногда – нет, и тогда закон говорил свое веское слово. Мне любопытна цель, ради которой ты это совершил. Не мог же ты всерьез рассчитывать на благосклонность дамы? Прости за откровенность, но вы принадлежали к слишком разным кругам общества. О браке меж вами не могло идти и речи. – А это уже другая история, – коварно ухмыльнулся ромей и пощелкал пальцами. В точности алчный купец, напоминающий покупателю о том, что пришла пора расплачиваться за покупку. Или Гардиано клюнул на приманку откровенности, или прозревает меня насквозь, но охотно подыгрывает, рассудил Ёширо. Итак, мы имеем дело с не просто с сочинителем, но вдобавок отравителем. Просто прелестно. С другой стороны, на моем счету имеется немало загубленных душ, и кто я такой, чтобы судить? Я хочу знать. Чтобы насытить свое любопытство, я должен предложить в обмен тайну. Секрет, который не откроешь первому встречному, способный поразить чужое воображение. Богатое воображение, умеющее с легкостью додумывать недосказанное. В сокровищнице Ёширо Кириамэ хранилась такая тайна. – Я умер, – просто сказал нихонский принц. – Почти четыре года тому, в Кадае. Меня убили, так уж вышло. Тело сожгли на костре. С барабанным боем, выстроенными войсками под развевающимися знаменами, и скорбящей толпой, потому как я все-таки один из многочисленных внуков правителя Кадая. Говорят, внушительная была церемония. Жаль, по понятными причинам я ее не видел. Он заметил, каким настороженно-недоверчивым и вместе с тем потрясенным огнем вспыхнули темные глаза ромея. Как он подался вперед, в точности гончий пес на теплом следе добычи. Лихорадочно пытаясь увязать одно с другим, видимое с услышанным, торопливо строя и отвергая предположения. – Пересвет твердо вознамерился умереть вместе со мной, но Ками-сама Кадая – боги-хранители по-вашему – рассудили иначе. Царевич мог дожить до глубокой старости, почти до столетия, но пригоршня его будущих долгих лет была пожертвована мне. Я живу взаймы, на одолженные Пересветом года, – и, не давая собеседнику опомниться, Ёширо повторил вопрос: – Зачем ты убил мужа своей подруги? – Из-за его богатства, – малость растерянно, словно услышав себя со стороны, промолвил Гардиано. – После внезапной кончины право распоряжаться имуществом покойного перешло бы в руки вдовы, то есть Ченчи. Если б не гонор и самоуверенность Борха, все бы удалось. Я говорил им. Предупреждал, но они ничего не желали слушать. Борха заблуждались, полагая, что уже правят Ромусом. Они доверились не тем людям, и замыслы пошли прахом, – он судорожно втянул воздух сквозь зубы. Какая-то часть рассудка требовала заткнуться и немедля бежать прочь, но Гай слишком долго молчал и убегал. – Раз ты слышал мою историю, то понимаешь про Сесарио, Ченчи и меня? Мы трое сплелись в тот еще ядовитый клубок. Но какие бы грязные слухи о нас не ходили, какую бы нежность не испытывала Лючиана к старшему брату, в их отношениях она провела четкую и недвусмысленную границу. За которую не дозволялось ступать ему, но порой разрешалось – мне. Сесарио это сводило с ума и доводило до исступления. Он обожал сестру и желал ее, как мужчина может желать прекрасную женщину, но мог заполучить только меня. Слабое утешение, – Гай вымученно улыбнулся. Кривой, дергающейся улыбкой, больше похожей на оскал. – О чем бишь я?.. Ах да, никудышные союзники. Маркиос, соучастник наших темных делишек и давний воздыхатель Ченчи Борха, решивший, что настал его звездный час. Взвесивший все и склонившийся к мысли, что предательство будет выгоднее. Он затеял этот дурацкий суд с единственной целью – оклеветать Ченчи, лишить брата и сестру Борха возможности запустить руки в сокровищницу Скорцени. – Семейство Борха настолько погрязло в долгах – или имелась другая причина тому, что им так настоятельно требовалось золото? – А? – ошарашенно переспросил Гардиано. – Нет. Долги тут не при чем, хотя Борха и впрямь были на грани разорения. Армия. Несколько тысяч золотых монет, отделяющих Сесарио Борха от возможности подкупить нужных людей, положить конец давним раздорам и стать единовластным правителем Италики. Нужно было действовать быстрее и настойчивее. Но Сесарио никак не мог всерьез уверовать в том, что суд осмелится ущемить в правах его сестру. Лючиану приговорили к изгнанию и лишению имущества, не признав законной наследницей покойного супруга. – Ключи от кладовых стали для вас недосягаемы, – без труда догадался Ёширо. – Если бы… – Но вы отказались от своих замыслов? – Тайна, – надтреснутым, каркающим голосом потребовал Гай. – Говори тайну. Я на верном пути, подбодрил себя Кириамэ. Абы какой секрет не подойдет. Эта тайна должна быть особенной. Сокровенной и заповедной. Касающейся только меня и Гая Гардиано, а более никого в целом свете. – Ты мне не нравишься, – невозмутимо заявил нихонский принц. Отчасти это было правдой – за столько лет он не привык к лицам русичей. Слишком водянистые, блекло-светлые глаза. Слишком большие, жабьи рты и слишком обильно растущие на лицах волосы, делающие людей отвратительно неразличимыми. У Гардиано хотя бы глаза обычного, человеческого цвета. Зато нос у ромея ничуть не уступает висящему носищу каппы, волосы что овечья шерсть, и привычка вечно скалиться наподобие готовой вцепиться в ногу злой собаки. – Ты вызываешь у меня чувство зависти и раздражения. Первое – потому что лучше владеешь словом. У тебя есть редкая способность ощущать чужой язык, как свой, а у меня – нет. Второе – ты завладел вниманием Пересвета. Он различает в тебе некий внутренний огонь, и он прав. Мне стоило бы любой ценой поскорее затушить это беспокойное пламя и плюнуть в тлеющие угли. Но меня занимает иное: обожгусь ли я, коснувшись твоего огня? Я перед выбором, и его необходимость беспокоит меня куда больше, чем шныряющий по городу убийца. Что случилось с деньгами Скорцени? – Мы прикинулись побежденными. Ченчи со слугами спешно покинула город. Якобы удалившись в свое имение, а на самом деле – готовить убежище. Маркиос взломал замки на сокровищнице Скорцени и перевез золото в свой дом. Он рассчитывал превратить особняк в крепость, но не успел – к нему ворвались Сесарио и его приятели, – четко, словно свидетель перед судом, выговорил ромей. – Начался грабеж и разгром. Мы вынесли и погрузили на телеги все до последней монетки и прихватили все, до чего дотянулись. Надо было уносить ноги, но на Сесарио опять снизошло бешенство. Он выхватил меч и набросился на бедолагу Маркиоса. Поклялся, что никто из потомков ублюдка и предателя никогда не предъявит прав на законное имущество его сестры. Мы не сумели его оттащить. По правде, не очень-то и старались. У Сесарио Борхи слова не расходились с делом. Он охолостил глупца, думавшего, что можно предать Борха и остаться безнаказанным. Мы бросили его выть и рыдать в кровавой луже, и вырвались из Ромуса. С повозками, едва не ломавшимися под тяжестью сундуков. С погоней на хвосте. И… – Гардиано запнулся. – А потом… потом… Он сделал над собой усилие, пытаясь продолжить рассказ, но ничего не вышло. Из напряженного горла рвались только скомканные обрывки слов и невнятное рычание. Ромей отчаянно мотнул головой и грузно навалился локтями на стол: – Нет. Даже за все тайны мира. Не могу. Не надо. Нет во мне никакого огня, царевич ошибается. Нет никакого выбора. У нас тогда ничего не вышло, не выйдет и сейчас. Сесарио погиб. – При каких обстоятельствах? – Ёширо был уверен, что наконец нашарил тропу в темноте недоказанного и того, о чем умалчивал Гардиано. Дело не в пропавшем золоте и не в неудавшейся попытке овладеть страной. Дело в обстоятельствах кончины Сесарио Борхи. – Нет, – с отчаянием упрямства повторил Гай. – Нет. Пожалуйста, не спрашивай. – То есть ты уклоняешься от ответа? – утончил нихонский принц. – И что по правилам твоей игры делает тот, кто отмалчивается? Пьет и нарывается на драку, как это постоянно делаешь ты? – Я не… – Гай, – пожалуй, впервые за недолгое время знакомства Кириамэ назвал ромея по имени. – Я встречал людей, подобных тебе. Как хорошая сталь, они гнутся, не ломаясь. Но есть одна извечная беда, мастера зовут ее усталостью металла. Клинок такой стали может отразить тысячу ударов других мечей и разлететься вдребезги на тысяча первом. Иногда приходит мгновение, когда нужно остановиться. Когда кто-то возьмет тебя за руку, снимет бремя с плеч и разрешит отдохнуть. Не беспокоиться ни о чем. Ни о прошлом, ни о будущем. Пройти сквозь тьму туда, где ее могущество больше не будет иметь над тобой власти. – И что, ты согласишься стать для меня таким человеком? – недоверчиво прищурился Гардиано. – Эй, я ведь тебе даже не нравлюсь, забыл? – Может, я еще привыкну, – Ёширо протянул руку, не коснувшись лица Гая, но лишь обозначив мимолетное касание кончиками пальцев к ободранной скуле. Ромей отшатнулся, ядовито вопросив: – И что ты скажешь Пересвету, когда он вернется? Что, стоило ему ненадолго отлучиться, на тебя обрушились тяготы искушения и выбора? – Ты заблуждаешься, полагая, что я выбираю между им и тобой, – сдержанно ответствовал нихонский принц. – Этот выбор совершен давным давно, раз и навсегда. В игру вопросов и ответов ты играл честно – до последнего вопроса. Достанет ли тебе смелости шагнуть дальше, доверившись мне? – и, поскольку Гардиано отмалчивался, Кириамэ со всей отпущенной ему искренностью добавил: – Обещаю не покидать тебя одного на темных тропах. Или ты так и хочешь остаться призраком, мучимым воспоминаниями? Гай Гардиано кивнул так резко и сильно, что отчетливо хрустнул позвонок. Длинная челка упала ему на глаза и он отбросил ее раздраженным взмахом руки. Даже под угрозой публичного побиения бамбуковой палкой по пяткам Ёширо Кириамэ не признался бы в удручающем обстоятельстве: он весьма смутно представлял, как именно сопроводить человека на темные и тайные тропы разума. Его скудные познания черпались из занимательного кадайского трактата (похищенного любознательным принцем из тайного раздела дворцовой библиотеки) и бдительной слежки за фрейлиной второго ранга из павильона Глициний, госпожой О-Тикусё, о которой среди придворных ходили разные загадочные слухи. Кириамэ своими глазами убедился – достойная женщина весьма преуспела в своей изысканной науке. Она была требовательной и строгой наставницей. Ёширо ночами не спал, ломая голову над тем, как уговорить госпожу хотя бы на дозволение безмолвно присутствовать. Чем не шутит судьба, может, потом она бы согласилась на бОльшее – взять Ёширо в подмастерья? Принц был готов заплатить любую цену за возможность познать тайное искусство обращать человеческое тело в инструмент, исполняющий мелодии на струнах боли и удовольствия. Но госпожа О-Тикусё выглядела такой неприступной и неразговорчивой, что Кириамэ не хватало духу подступиться к даме со своей неожиданной просьбой. Он наперечет знал учеников наставницы, подглядывал в щели между ширмами, сглатывал тягучую, вязкую слюну и гладил себя промеж ног, сходя с ума от разыгравшегося воображения. Никак не ожидая того, что внезапно окажется в роли наставника. Судьба обожает подшутить. Я справлюсь, подбодрил себя Ёширо. Я читал наставления мудрых и созерцал уроки истинного мастера. Сознавая свое несовершенство, я не стану учинять никаких сложных ритуалов. Пересвет рассказал мне о привычках ромея и его потаенных желаниях, в трактате не раз подчеркнуто – никакой поспешности и настойчивости, только сугубое внимание, осторожность и бдительность. Именно так мы и поступим. Не выказывая признаков волнения или испуга. Представая человеком, который исполнял подобный ритуал уже тысячу раз. – Сперва надлежит условиться кое о чем, – Кириамэ как наяву видел пожелтевший свиток со струящимися сверху вниз столбцами кадайских иероглифов. – Если ты поймешь, что больше невмоготу и с тебя хватит, произносишь слово. Какое – выбирать тебе. Пустить его в ход можно только один раз. Как только слово прозвучит, все прекращается. – А если мне.. э-э… захочется просто сделать перерыв? Отлить, к примеру? – уточнил Гардиано. – Нужен тебе перерыв или нет, решу я, – отрезал Ёширо. – Слово. – Континья, – Гай ответил почти не раздумывая, но почему-то скверно ухмыляясь во все зубы. – Надеюсь, это не любезное пожелание провалиться сквозь землю? – Нет. На здешнем наречии это… – он выдержал паузу, переведя: – продолжай, не мешкая. – Издеваешься? – заломил бровь Ёширо. Мысленно он оценил и одобрил выбор ромея. – Нервничаю, – честно признался Гардиано. – Мы в любой момент можем остановиться, – напомнил нихонский принц. – Уже не можем. Я это знаю, ты это знаешь… Кстати, я могу разговаривать? – Да, но постарайся не злоупотреблять моим терпением, – дозволил Кириамэ. – Не спорь и не возражай. Здесь и сейчас я указываю путь, ты следуешь за мной. Раздевайся. Это простое указание Гай исполнил без малейшего замешательства, споро избавившись от суконной камизы и в пару рывков стянув через голову рубаху. Когда он взялся за пряжку узкого ремешка витой кожи, намереваясь расстегнуть ее и спустить штаны, Ёширо жестом остановил его: – Нет. Сними сапоги, и довольно. Ромей наклонился вперед, возясь с завязками на мягких домашних полусапожках. Кириамэ отчетливо разглядел белые тонкие полосы, мелкой сетью тянувшиеся по его плечам, лопаткам и спине. Когда-то – до того дня, когда его лишенное жизни тело объял огонь – нихонский принц тоже был отмечен подобным клеймом. Стыдясь, Ёширо всячески таил зарастающие следы побоев от всех, даже от Пересвета. Благо многослойные красочные одеяния позволяли быстро закутаться с ног до головы даже ночью. Но царевич все равно углядел шрамы, слово за словом вытянул из Ёширо их историю и сурово припечатал сердечного друга полным глупцом. Ёжик ты бестолковый, неужто ты впрямь вбил себе в голову, что пара десятков подживающих царапин способны отвратить меня от тебя? Вроде такой умник с виду, а порой сморозит такое, что хоть стой, хоть падай… – Садись, – Ёширо подтолкнул к Гардиано тяжелый табурет. – Руки убери за спину. Нет, не так. Обхвати себя за локти. Не оглядывайся, – он сделал шаг в сторону, очутившись у Гая за спиной и заметив, как сразу напряженно окаменели мускулы на спине ромея. Спина, надо признать, была вполне себе крепкая и ладная, теплая и приятная на ощупь. Опустив ладони на плечи сидящего человека, Кириамэ слегка надавил на точки бесконечного потока ци. Подействовало. Гардиано задышал ровнее и слегка расслабился. Однако не смог удержаться и судорожно передернулся, когда на его предплечье затянулся первый виток. – Спокойно, – сквозь зубы напомнил Кириамэ, быстро и ловко вывязывая плоский узел на тонкой, с мелкими торчащими ворсинками веревке. Оплетая сложенные за спиной руки и торс Гардиано сибари-паутиной. Одной из самых простых разновидностей – ибо создание по-настоящему вычурного узора наподобие «Летящей хризантемы» могло затянуться до утра – но достаточно крепкой, чтобы без посторонней помощи от нее было не избавиться. Работая, Ёширо на десяток ударов сердца поймал драгоценное, бездумное ощущение теплой накатывающей волны – когда приловчившиеся руки исполняют обвязку без подсказок разума. Финальный отрезок бечевки Кириамэ превратил в подобие ожерелья на шее Гардиано, закрепив конец. Гаю достало выдержки пребывать в неподвижности, пока сибари являлась на свет. Поняв, что ритуал закончен, он немедля завертелся ужом, извиваясь, напрягая мышцы и выворачивая кисти в попытках ухватиться за веревку и сбросить ее либо малость ослабить натяжение. Утратив в безнадежной борьбе с хитроумными путами равновесие, ромей едва не завалился на пол. Ёширо поймал его и сызнова усадил ровно. Убедившись, что веревки и узлы держат крепко, а если он начинает слишком сильно отклоняться назад и дергать руками, то душит сам себя, Гай шумно втянул воздух и вскинул взгляд на Ёширо. В темных глазах читалась озадаченность, а глубже, как поблёскивающие чешуйками в водной толще рыбки, плескались едва различимые смешинки. Отчасти лишенный возможности двигаться, ромей не утратил самообладания и не ударился в панику. Что, безусловно, говорило в его пользу. Оценив дело рук своих, нихонский принц недовольно цокнул языком. Долгое отсутствие упражнений все-таки сказалось. Плетение вышло небезупречным: треугольные просветы кой-где скосились, а сдвоенные узлы не везде получились одинаковыми и легли ровно. Зато паутина светлой веревки замечательно смотрелась на изжелта-смуглой коже, превращая Гардиано в подобие ожившего иероглифа. Или в диковинную статую. – Позарез охота глянуть, что ты такое учудил, – хрипловато подал голос Гардиано, угадав, о чем размышляет Ёширо. Кириамэ отыскал на столе веницейское зеркальце из посеребрённого стекла в резной янтарной рамке. Отражение в таком зеркальце выглядело очень четким, не сравнимым с отполированными бронзовыми пластинами, но крохотным. Однако, заглядывая в стеклянную глубину с небольшого расстояния и перемещая зеркало туда-сюда, можно было составить представление, как выглядит человек, опутанный цепкой сетью сибари. Судя по тому, как Гардиано несколько раз быстро мазнул языком по враз пересохшим губами, увиденное пришлось ему по душе. Мимолетно нихонский принц пожалел, что мастера покамест не наловчились отливать большие зеркала в рост человека. Усадить бы Гардиано напротив такого зеркала и пусть любуется сколько угодно. Ведь сибари – это только первый шаг к цели. Мягким толкающим движением Кириамэ заставил ромея широко развести ноги и опустился на колени на ковер прямо перед ним. Не оставляя себе времени на раздумья и колебания, протянул руку. Накрыв раскрытой ладонью шершавость хорошо выделанной замши и невеликий, вроде как опасливо съежившийся бугорок плоти под нею. Начал поглаживать – кругообразными, размеренными движениями, не надавливая и не спеша. Прикрыв глаза, отрешившись и сосредоточившись только на покалывающих ощущениях в кончиках пальцев. Медленно, вкрадчиво, без суетливости, словно успокаивая излишне норовистую лошадь. Дожидаясь, пока природа возьмет свое – а, если он хоть немного разобрался в характере Гая Гардиано, это случится очень и очень скоро. Тонкая замша и слой беленого льна под ней приподнялись и натянулись, уступая возрастающему напору изнутри. Долетающее до ушей Кириамэ дыхание стало быстрым и частым – как если бы томимый жаждой человек наконец дорвался до кувшина с холодной водой и теперь глотал, рискуя захлебнуться. – Без штанов дело пошло бы куда лучше, – с неожиданно усилившимся пришептывающим акцентом и слегка растягивая слова, но довольно отчётливо выговорил Гай. – Возможно, – согласился Ёширо, сверху вниз водя по твердеющему достоинству не кистью, но парой сложенных пальцев и самую малость надавливая. Чувствуя, как упруго поддается чужая плоть, становясь из мягкой и податливой такой восхитительно твердой. – Но не сейчас, – он легко встал, отстраняясь. Все шло на лад: пробужденное, но не получившее возможности насытиться вожделение медленно, но верно завладевало Гардиано. Вынуждая ерзать на табурете, выгибаясь в объятиях сибари, не врезающихся в кожу, но мягко стягивающих ее. Плотно сводя бедра в бессмысленных попытках угомонить воспрянувшую плоть трением о ткань ставших слишком узкими штанов. Кириамэ видел мелкие капли пота, катящиеся по напряженной шее Гая, и охватывающие его приступы неостановимой, крупной дрожи. То, как ромей запрокидывает голову назад и с силой прикусывает нижнюю губу, оставляя глубокие вмятины от зубов. В точности описанное в трактате поведение чрезмерно страстных и впечатлительных натур – а Гай Гардиано относился именно к таким. Слишком затянувшееся одиночество, путы и недолгая ласка. Сочетание этих трех вещей ударило ему в голову куда сильнее самого крепкого вина. Кириамэ осторожно переступил с места на место, встав за плечом Гардиано. Склонился вперед, придержав длинные волосы, чтобы не лезли в лицо и не мешались. Изгнав томительное искушение отведать вкус чужого рта, наверняка горячего, солоноватого и ненасытно требовательного. Не сейчас. Не настолько они еще близки и доверяют друг другу, чтобы целоваться. Позже. Если оно будет, это самое «позже». – Хочешь еще? – губы Ёширо почти касались уха Гая, а шепот был легким, как дуновение весеннего ветра. Гардиано выгнулся назад, резко и сильно ткнувшись твердым затылком в плечо нихонского принца. Лежавшая поперек его груди веревка натягивалась с каждым судорожным вздохом, узлы надавливали и шершаво терлись о соски, и все это в совокупности свело бы с ума и более стойкого человека. – Вы похитили золото и скрылись. Что дальше? – потребовал ответа Ёширо. Гай молчал, и нихонский принц осторожно провел языком вдоль кромки его уха под вьющимися, влажными от испарины волосами, повторив: – Что вы сделали дальше? Говори. Гардиано пробормотал бессвязное ругательство на латинянском. – Что? – переспросил Кириамэ, ногтем обводя выступающие позвонки. – Фальшивка, – голос ромея звучал тихо, но твердо и без привычной низкой хриповатости. Этот голос был свежим и чистым, он принадлежал юнцу, едва шагнувшему через порог молодости. – Город бурлил, как отхожая яма с помоями. Мы знали, нам не дадут вывести золото за стены. Подготовили фальшивки. Телеги под бдительной охраной. Сундуки, набитые камнями. Пусть сколько угодно гоняются и отбивают, – он сдавленно хмыкнул. – Настоящее сокровище не покидало Ромус. Мы спрятали его. В банке, у доверенных людей, откуда его извлечет только человек, обладающий условным знаком. Три подписи в закладных, один знак, врученный Сесарио. Мы поехали налегке, выскользнули из города и направились туда, где нас ожидала Ченчи. Нас было трое. Сесарио, Микеле, его телохранитель, и я. Мы смеялись, думая, как ловко обвели всех вокруг пальца. Наверное, мы отвлеклись и не заметили преследователей. Были сумерки. Мы рассчитывали ехать всю ночь и к утру встретиться с Лючианой и ее людьми. В холмах нас обстреляли. Зацепили Микеле и сильно ранили Борху. Он не удержался в седле, а его лошадь ускакала. И тогда… тогда мы совершили ошибку. Гардиано с трудом сглотнул, в бессчетный раз дернувшись в путах сибари, не сознавая, что не в силах ни разорвать веревки, ни вывернуться из них. Кириамэ думал, ромей сызнова умолкнет, однако он продолжал говорить, медленно и мучительно подбирая слова: – Мы опасались, что стрелок крутится неподалеку, выжидая момента снова напасть. И что он не один, а с бандой дружков. Микеле сказал, он присмотрит за Сесарио и крикнул мне гнаться за стрелком. Догнать и прикончить, чтоб не привел подмогу. Подо мной была хорошая лошадь и я углядел скачущего верхового. Он мчался к городу. Я сел ему на хвост, но упустил в путанице полей и виноградников. Мне ничего не оставалось делать, как повернуть обратно. Успокаивая себя тем, что стрелок был один и сбежал. Я вернулся туда, где оставались Сесарио и Микеле, там… там… – он сбился, не желая или не имея сил продолжать. Кириамэ огладил его промеж ног, и дар речи вернулся к Гардиано: – Я увидел, что на них наткнулись те, кто гонялся за нашими телегами с поддельным золотом. – И что ты сделал? – Ёширо требовательно стиснул пальцы на налившемся кровью уде. – Что ты сделал, увидев своих друзей в смертельной опасности? Гай словно переломился в поясе, с глухим хеканьем склонившись вперед, сгорбившись и размашисто мотая низко опущенной головой. На сей раз Кириамэ не стал требовать немедленного ответа, догадываясь, что ромей сызнова переживает то, что случилось почти полгода назад. Может, его воображение снова и снова возвращает его к той картине, что открылась ему в сумерках подступающей ночи. К тому, что он напрасно пытается забыть – и что упрямо настигает его в снах и кошмарах. Двигая рукой, Ёширо ощущал рядом горячечный, болезненный жар чужого тела и почти каменную твердость стояка под слоем замши и льна. Сознавая, что Гардиано задыхается от непреодолимого желания выплеснуться – и сознания, что ему не позволено достичь облегчения. «Интересно, он попросит остановиться? – быстрая мысль промелькнула и тут же сгинула. – Нет. Сегодня он решил пойти до конца. Каким бы этот конец для него не стал». – Я испугался, – с трудом вытолкнул из себя Гай. Как будто собственной рукой взрезал давно саднящий и гниющий нарыв, отворяя путь дурной отравленной крови. – Испугался и бросил их там. Убедил себя, что мое вмешательство ничего не изменит. Повернул коня и ускакал прежде, чем меня заметили, – он сдавленно застонал. Не от плотской боли, хотя в паху у него сейчас наверняка все полыхало и сворачивалось кровоточащим узлом. – Вот что я сделал. Я просто-напросто трус. – Трус, мечущийся в поисках не смерти, но воздаяния и достойного наказания, – Кириамэ твердой рукой потянул ромея за спутанные волосы на затылке, вынуждая распрямиться. Спутанные завязки и зацепившаяся пряжка вызвала некоторую заминку, но принцу удалось сильным движением выдернуть ремень из петель. – Встань. Давай-давай, поднимайся. Сам. Шатаясь и нетвердо держась на ногах, Гардиано поднялся с табурета. Лишенные поддержки штаны и исподнее немедля съехали вниз, к щиколоткам, превратившись в подобие пут, коими стреноживают лошадей. Кириамэ пришлось все-таки помочь ромею переступить через скомканный ворох льна и сукна, и, придерживая за обвязку, направить в сторону постели. Принц тихонько хмыкнул, увидев плотно прижатый к животу дрот Гардиано – стоявший торчком и изнывавший от нестерпимого желания вонзиться в чью-либо плоть. Плотники русичей сколачивали довольно высокие ложа с резными изголовьями и изножьями. Нихонского принца, привыкшего спать на надежном и твердом полу, мягкие кровати раздражали, но сейчас такая пришлась как нельзя кстати. Толчком между лопаток Кириамэ вынудил ромея опуститься грудью и напряженным животом на постель, так, что плоский выступ изножья пришелся как раз ему под бедрами. Гай ткнулся лицом в расшитое покрывало, с усилием перекатил голову набок, отвернувшись к стене. Заерзал, пытаясь нашарить опору, выпрямляя ноги и приподнимая зад. С силой вывернутые назад плечи Гардиано, заломленные руки и прогнувшаяся спина в цепкой оплетке сибари на краткий миг обрели каллиграфически совершенные очертания. Ёширо чуть вздрогнул, уловив, как молоточками забилась кровь в висках и под ребрами зародилось, устремляясь вниз, горячее, тянущее, колючее тепло. Это было совершенно неуместно. Выслушав чужую тайну, принц не преисполнился отвращением или презрением к Гаю Гардиано. Ну, разве что самую малость позлорадствовал. Обстоятельства человеческой жизни бывают всякими. Ромей из Ромуса не безупречный нихонский самурай, связанный нерушимой клятвой пасть вместе с сюзереном. Он поступил согласно разумениям людей Заката, предпочтя спасти свою шкуру. Если теперь он мучается запоздалым стыдом и гнетущей мыслью об утрате лица, тем лучше для него. Очищение дарует свободу. А вот вожделение к ученику опасно, в этом сходились и кадайские трактаты, и многоопытная госпожа О-Тикусё. Наставник должен исполнять свой долг, безупречно проводя доверившегося ему человека сквозь ритуал, где нет места личным привязанностям и склонностям. С точки зрения нихонского принца, с лица Гай Гардиано уродился так себе. Зато тело у него было именно таким, какое могло бы прийтись по вкусу Ёширо Кириамэ. Жилистое без излишне выпирающих мускулов, упругое, податливо-гибкое, напряженное, как лучная тетива… узкие бедра и бесконечно длинные, стройные ноги. Подтянутые ягодицы и заманчиво влекущая щель между ними. Мысленно Ёширо треснул себя по рукам, изгоняя настойчивое желание огладить вздрагивающую, мокрую от пота спину Гая, постепенно опуская ладонь ниже и ниже. Почему-то Кириамэ был уверен, что если слегка надавить даже двумя перстами в заветном местечке, тугая плоть уступит вторжению без малейшего сопротивления. Там, внутри, злоязычный наглец Гардиано будет горячим, гладким и очень, очень нежным. Готовым принять все, что пожелает дать ему долгожданный гость – и отдариться достойно. Кириамэ резко тряхнул головой и до крови закусил кончик языка, вынуждая себя опомниться. Они здесь совершенно не за этим. Это Пересвет, а вовсе не он, мечтает опрокинуть ромея на спину и самолично вызнать, каково провести с ним веселую ночку. Хватит стоять столбом и пялиться на чужую беззащитную задницу, какой бы аппетитной она не мнилась. Пришлось кашлянуть, прежде чем заговорить, так пересохло во рту. – Считай, – велел Ёширо. – До десяти. – На чьем языке? – глухо и малость неразборчиво долетело в ответ. Кириамэ не удержался от сдавленного смешка. Вопрос Гая был крайне уместным. – Можешь на своем, – Кириамэ сложил вдвое ремешок тонкой кожи, прикинув место и силу первого удара. Хорошая штука местные ремни – не калечат, разрывая кожу и оставляя долго заживающие отметины. – Начинай. – Юне, – отчетливо выдохнул Гардиано, когда через его бедро протянулся и налился багровым тонкий след. В хлестко-обжигающий миг соприкосновения ромей дернулся всем телом, сводя вместе лопатки и поджимая зад. Новый удар он принял уже спокойнее, заранее предугадав мгновение, когда стоит расслабиться. – Дуо. Трес… – он низко, гортанно взвыл и заерзал, вжимаясь в постель в напрасной попытке кончить хоть таким образом. Ёширо как наяву представил разбухший, ставший таким чувствительным уд. Возбужденная, горящая плоть размашисто терлась о жесткую, расшитую серебряными нитями парчу, обдираясь, кровоточа и брызгая тягучими, липкими каплями. – Куа-аттро, куи-инте-е… Кириамэ никогда не предполагал, что в устах некоторых личностей простой счет до десяти может звучать разухабистой похабенью, выкликаемой зазывалами у врат дешевых притонов. И вместе с тем казаться исполненной страсти, трепетной мольбой не покидать наедине с жестоким миром, разбивая страдающее от одиночества сердце. Принц из Нихона не сталкивался прежде с такой одурманивающей, кружащей голову покладистой доступностью. Не заглядывал в темные бездны собственной души, искушающей наносить все более и более сильные удары, и вынудившей напрочь позабыть о необходимости самоконтроля. Ёширо оглох и ослеп, а призрачные картины, бешеной чередой радужных вспышек мелькавшие перед его глазами, не имели никакого отношения к действительности. Он видел себя и царевича в самый глухой полуночный час. Видел медленно падающие на пол капли крови и растянутую на белом фоне черную фигуру. Перекатывающуюся по подушке голову Гая Гардиано – и его улыбку, незнакомую, непривычную улыбку насытившегося зверя. Он ощущал резь в поджавшихся яйцах, которые норовили втянуться внутрь тела – и горестное, мучительное чувство полного опустошения, утраты себя и своей тама-души. Того, что делало его Ёширо Кириамэ, принцем императорского рода, воином, мыслителем, любовником, наставником… – Ксо! – оглушительно рявкнул сам на себя Кириамэ. Подавился горькой слюной и уже тише добавил подхваченное у Пересвета: – Блин. Горелый. Перерождаться мне навозной мухой десять тысяч лет. Гардиано, очнись! «Молодец, – желчно поздравил внутренний голос. – Кажется, ты его убил. Вопрос первый – куда денем труп, отдадим домовому? Вопрос второй – что скажем царевичу? Вопрос третий – как теперь жить?..» – Заткнись, – прикрикнул на неуместного советчика Ёширо. Отшвырнул ремень, словно тот был из раскаленного железа, ринувшись к неподвижно обмякшей фигуре. Ромей не откликался. Его бедра и ягодицы сочились кровью, медленно проступавшей из длинных, узких следов беспорядочно нанесенных ударов. По спине Кириамэ лавиной прокатилась пригоршня ледяных капель. Руки мелко затряслись, но усилием воли и несколькими глубокими вдохами-выдохами принц заставил себя успокоиться. Чтобы не случилось, чтобы он не натворил, сейчас нельзя впадать в бессмысленную, лишающую сил и разума панику. Ёширо нашарил кончик сибари-паутины, сильно и резко дернув бечевку к себе. Бесконечно долгое мгновение сибари упрямилась, прежде чем недолговечный рукотворный узор начал рассыпаться, превращаясь в обычную волосяную веревку. Кириамэ рывком отбросил ее в сторону, приложил согнутые пальцы к шее Гая. Ощутил быстрое, злое биение крови в жилах – и услышал чей-то рыдающий выдох. Запоздало смекнув, что облегченный всхлип – его собственный. – Еще немного, и принц великой империи от ужаса навалил бы прямо себе в штаны, – поделился Ёширо с комнатой на родном наречии. Ценой немалых усилий и надсадного хруста в позвоночнике он перевернул ставшего ужасно тяжелым и горячим ромея сперва на бок, а затем на спину, оттащив от края постели и устроив головой на подушках. Гай дышал, медленно и очень редко, и вроде не собирался отдавать концы. Узкое, подвижное лицо с опущенными веками выглядело помолодевшим, спокойным и умиротворенным, и казалось светящимся изнутри, словно глубоко под кожей и впрямь текло растворенное в крови пламя. Ёширо присел на край постели, переводя дух и соображая, что предстоит сделать. Принести горячей воды и промыть раны, заодно обтереть Гардиано с ног до головы, отыскать склянку с заживляющим бальзамом… Ромей внезапно передернулся всем телом, и Ёширо приготовился внимать негодующим воплям и проклятиям, что вот-вот справедливо обрушатся на его повинную голову. Но Гардиано не издал ни звука, только начал шевелиться на постели дергаными, неуверенными рывками. Напрягая затекшие в объятиях сибари руки и плечи, комкая в сжавшихся кулаках расшитое покрывало и елозя по нему туда-сюда израненной задницей. Из приоткрывшегося рта вырвалось сдавленное, долгое «ах», когда Гаю удалось согнуть ноги в коленях и приподняться над постелью. Обмякший и сжавшийся уд с пунцовыми пятнами потертостей воспрянул к жизни, неспешно, но неуклонно наливаясь кровью и приподнимая головку. Кириамэ оторопел, пытаясь вспомнить страницы мудрого кадайского наставления – не говорилось ли там чего о подобных случаях? Гай Гардиано распахнул глаза. Непроглядно-темные, подернутые изнутри мутной поволокой. Устремленные в никуда. Это выглядело так дико и странно. Слегка отсутствующее, невозмутимое лицо с глазами безумца, и напряженно выгибающееся тело. Ёширо вдруг осознал смысл рваных, неловких движений Гардиано – ромей подмахивал, отдаваясь невидимому любовнику. Кириамэ испытал непреодолимую потребность треснуть себя кулаком по голове. Несколько раз, чтобы проняло. Ну куда он полез, что вытворил? По скудоумию и неопытности затащил Гардиано прямиком в то, что именовалось мурасаки-кири. Пурпурный туман, где затмевается сознание, истончаются и теряются тропы разума. Ему довелось один-единственный раз подсмотреть, как госпожа О-Тикусё бережно и по общему согласию ведет ученика к пурпурной дымке. Как назло, именно тогда до него долетел быстро перемещающийся по коридорам серебристый перезвон гонга, возвещающий третий час дня – время, когда принцу Кириамэ надлежало спешить в Зал церемоний и присутствовать при малом выходе. Он не узнал, как наставница извлекала подопечного из влекущей пропасти губительного наслаждения и возвращала ему здравый рассудок, но пугающе точно вспомнил кадайский трактат. Пребывание в мурасаки-кири редко затягивается надолго, утверждалось в книге, но неправильно совершенный из него выход чреват скверными последствиями. Безудержными, неостановимыми слезами или бессмысленным смехом, попытками расправиться с наставником или причинить вред себе, временной утратой речи, слуха и зрения… Попытки звать ромея по имени, тычки под ребра и оплеухи ничего не дали. Собравшись с духом, Ёширо прижался губами к приоткрытому рту. С равным успехом можно было целовать статую – твердую, гладкую и совершенно безответную. Только мерные движения бедер и темная кровь, размытыми пятнами марающая серебристую парчу. – Хорошо, – невесть кому бросил Ёширо. Возможно, беседуя со своей ехидно ухмыляющейся судьбой. – Ладно. Я все осознал. Я безответственный идиот. С тяжким грузом этого знания мне предстоит прожить много несчастливых дней и лет, – он торопливо распустил тщательно вывязанный узел на длинных завязках хакама. Сбросил широкие штаны и запустил ладонь себе промеж ног, молясь неведомо кому только об одном – чтобы младший братец не подвел и встал поскорее. Мысленно Ёширо перебирал своих прекрасных дам и изысканных поклонников. Не помогало, плоть в ладони оставалась мягкой. Судорожно выдохнув, вспомнил Пересвета – мечущиеся по лицу полупрозрачные пятна солнца и тени от качающейся листвы, обоюдную неловкость и приглушенный, гортанный смех. Руки, так крепко сжимавшие его в объятиях, стараясь защитить от всех невзгод мира. Стоило царевичу уехать, и он тут же наворотил бед. Втянув в безумную круговерть человека, которому неосмотрительно обещал помощь и поддержку. Да, он разузнал секрет Гая Гардиано, а толку-то с того? – Я иду за тобой, – Кириамэ навалился сверху на извивающееся тело, распластав Гардиано по постели и ощутив, как ромей скрестил лодыжки у него за спиной. – Где бы ты не шлялся, я тебя вытащу, – Ёширо содрогнулся при мысли о том, что придется совершать акт единения насухо и он точно обдерет всю шкурку со своего невыразимого. Спустя миг он позабыл об опасениях, поразившись тому, что даже в полубессознательном состоянии и будучи ведомым, Гардиано упрямо навязывает ему свой ритм движения. – Имей в виду, если ты все это время притворялся, я тебя убью. Гай отозвался глубоким, гортанным стоном. Выгнулся в пояснице, задирая ноги еще выше, откровенно предлагая не мешкать и воспользоваться случаем. Кириамэ двинул бедрами, воспрявший и исполненный бодрого рвения дрот скользнул по влажной от пота и крови коже, с первого раза угодив туда, куда требовалось. Там все было именно так, как хотелось Ёширо – болезненно-тесно, гладко и до умопомрачения горячо. Кириамэ не мог в точности определить, как долго длилось их слияние. Свечи на столе прогорели почти на весь фитиль, а маленькая лампадка оранжевого стекла в углу, отведенном для ками-хранителей дома, мерцала прежним уютным светом. Ёширо казалось, время чудесным образом то ускорялось, то замедлялось. Смутно вспоминалась ослепительная молния, пронзившая его белой хрустящей болью от макушки до пяток. Жадные, настойчивые губы на лице. Руки, содравшие с него юкату и торопливо оглаживавшие везде, где успевали дотянуться, а порой яростно, до синяков, впивавшиеся в плечи. Всплеск сладкого удовольствия – один, и сразу же за ним второй, из-за чего всякое движение внутри чужого тела сопровождалось смачным хлюпаньем. Кажется, они перекатились, и Гардиано оказался полулежащим на нем, а потом их опять начало швырять из стороны в сторону, и единственным выходом было – тесно прижаться друг к другу, став единым целым, не позволив стихии расшвырять их в разные стороны. Кириамэ зевнул и протер кулаком глаза. Рядом задергались, стеная тоскливее, чем страдающая душа в пыточной демонов подземного мира. Кряхтя и охая, Гай Гардиано сел, обозначив свое несомненное возвращение в мир живых: – Чтоб тебе пусто было. Сперва добрые горожане отдубасили, теперь ты добавил… – Уверен, добрые горожане вразумляли тебя совершенно заслуженно и справедливо, – нихонский принц потянулся, ощущая во всем теле приятную, расслабляющую ломоту. Мимолетно улыбнулся, благо Гай как раз смотрел в другую сторону, больше занятый попытками боком сползти с постели. – Ступай умойся. Сможешь дойти, или поддержать? – Обойдусь как-нибудь, – шатко утвердился на ногах Гардиано. Его немедля повело вбок, и он с грохотом своротил табурет. Не удержался от жалобного вскрика, тут же сменившегося яростными проклятиями, схватился обеими руками за поясницу и скрылся за занавесями маленького купального покоя, едва не сорвав их с медных креплений. Ёширо прикинул, не пойти ли следом, но счел это неразумным. Ромею нужно малость побыть в одиночестве. Судя по достаточно уверенным движениям, Гардиано даже вполовину не так скверно, как он старается изобразить. Ему вполне хватит сил, чтобы самостоятельно облиться горячей водой, смывая запекшуюся кровь и засохшее семя. Из купальни донеслось очередное замысловатое сквернословие на латинянском, перемежаемое плеском обильно льющейся воды, страдальческим оханьем и шлепаньем босых ног. К возвращению ромея Ёширо стянул с постели испачканное покрывало, отвернул одеяла и жестом велел Гаю располагаться ничком. – Опять? – почти искренне возмутился Гардиано. – Ах, теперь ты запоздало решил явить предусмотрительность. Раньше надо было думать, прежде чем совать свой хрен куда попало. Что там у тебя, розовое масло или льняное? – Не прикидывайся дурнее, чем ты есть, – посоветовал Кириамэ. – Ложись. – А если завтра в седло? – не унимался ромей, пока Ёширо терпеливо размазывал остро пахнущий густой бальзам по нанесенным своей же рукой и взбухшим следам от ремня. – У меня на заднице точно живого места не осталось. Ведь до мяса ободрал, мерзавец. Ну ничего… – он многозначительно похрустел костяшками пальцев, – как только я малость оклемаюсь, одна вертлявая задница родом из Нихона получит за все сполна. Расплата будет жестокой и безжалостной. – Да-да, – рассеянно согласилась нихонская задница. Поймав себя на том, что беспрестанные колкости Гардиано раздражают куда меньше. – Всенепременно. Не ощущаешь онемения или колотья в руках? – У меня болят даже те мышцы, о существовании которых я не подозревал, а ты спрашиваешь, не бегают ли у меня мурашки по рукам? Нет, не бегают. Но спасибо за заботу. И… и просто спасибо, – Гардиано поерзал, устраиваясь поудобнее и смиряясь с тем, что нынешнюю ночь и десяток последующих ему придется лежать исключительно на животе, и с легким смущением добавил: – Понимаю, ты сорвался. Это бывает, я не в обиде. Ведь ты не бросил меня валяться и пускать пузыри. Со мной такое случалось, я вроде как ухожу в себя и не могу вернуться. К утру я бы опомнился… может быть. – Не стоит благодарности, – церемонно отозвался Ёширо, на ощупь затягивая узел на поясе хакама и запахивая полы найденной отчего-то в другом конце спальни юкаты. – Сделай одолжение, угомонись. – Утром вернется царевич, – без особого трепета в голосе напомнил Гардиано. – Думаешь, ему приятно будет узреть у тебя под боком эдакое новшество? – Он знает, что у меня случаются дурные ночи, – невозмутимо возразил Ёширо, – и мне позарез необходимо иметь рядом нечто живое. Это меня успокаивает, – свечи на столе догорели и с мягким потрескиванием погасли. Кириамэ завернулся в одеяла, ощущая, как тяжелеют веки и он плавно соскальзывает в убаюкивающую темную одурь. Довольно с него на сегодня. Мертвецы с утра, царское недовольство днем, подаренная книга с виршами вечером, непрошенный любовник в постели ночью. Ах, как же это было сладко. Голос Гардиано, отсчитывающий удары – от него можно запросто сойти с ума. Может, и впрямь стоит повторить, учтя все допущенные ошибки? – Эй! – резкий вскрик плеснул Кириамэ прямо в ухо и принц, не думая, сделал выпад. Промахнулся, но судя по звуку, кулак разминулся с целью на самую малость. – Эссиро, да проснись же! Эссиро, ну послушай! Нихонский принц напомнил себе, что смиренное приятие недостатков ближних своих есть добродетель, украшающая благородного мужа. – На будущее. Не смей меня трясти и орать посреди ночи. Я слушаю. – Мы думали не про то, – Гай, похоже, не расслышал грозного предостережения, спеша изложить внезапно блеснувшую догадку. – Не с той стороны. Мы пытались понять, чем пропавшие люди могли угрожать нашему Душегубцу. Чем они были для него опасны или важны. А суть похищений не в этом. Неважно, кто они были на самом деле. Важно, кем они были для него – Не поспеваю за стрелой твоей мысли, – честно признался Кириамэ. В полумраке опочивальни яростно блеснули глаза раздосадованного и вскинувшегося из лежачего положения Гардиано. Ромей глубоко вздохнул, стараясь говорить медленней и понятней: – Я был уверен, эти люди как-то связаны – либо друг с другом, либо с Душегубцем – и рано или поздно мы отыщем эту связь. Но все не так. Он тщательно выбирал их. Они были для него как фигуры на доске, ну, шахх-метт, вендийская чатуранга, игра фигурками на клетчатом поле, короли, кони и башни, знаешь такую? – Сёги, – наконец ухватил нечто понятное Ёширо. – Да, знаю. При чем тут сёги? – При том, что Душегубец изыскивает для похищения и убийства не людей, но образы. Символы. Не знаю, какие именно, и что они для него значат, но… Кончиками пальцев Кириамэ с силой надавил на точки над висками. Перед глазами полыхнула россыпь цветных искр, но засыпающий разум упорно отказывался бодрствовать. – Гай, – почти жалобно попросил нихонский принц, – ты в силах изложить свою идею завтра с утра? Только постарайся ее не забыть, а? Судя по скрипу и колыханию перины, разочарованный в непонятливом собеседнике Гардиано с размаху ткнулся лицом в подушку. – Какое там забыть, я ж глаз теперь до утра не сомкну! – невнятно заявил он. Кириамэ усомнился, и правильно сделал – спустя десяток ударов сердца лежащий рядом человек ровно и глубоко задышал, чуть слышно постанывая на выдохе. «Игра в сёги, – напомнил себе принц. – Что-то, связанное с фигурками для игры в сёги. Первым делом завтра с утра расспросить Гая, что он имел в виду». Он все-таки не удержался. Вытянул руку, растопырив пальцы – и они почти сразу зарылись в жесткие, вьющиеся волосы. Посмеиваясь над собой, Ёширо погладил буйную и вздорную голову Гая Гардиано, пропуская щекочущие кожу упругие завитки между пальцев. Да уж, сыграли в «открой секрет», ничего не скажешь. Пересвет, когда услышит повествование о минувшей ночи, обхохочется. Или нет. На редкость своевременно царевич собрался в путь. С него сталось бы нарочно подгадать дальнюю поездку – чтобы дать ему и Гардиано возможность потолковать исключительно промеж собой. Вот они и потолковали. Так, что ноет натруженная кисть и жгучими иголочками стреляет в паху. Прекрасный выдался день, будет что вспомнить в старости.