Привет из прошлого

В третий же раз Ник увидел Лестрейда — теперь уже прочно ассоциировавшегося с именем, а не с «англичанином», «не-Феррат» или «той Ищейкой» — как раз в больнице. И явился детектив Беркхардт туда, конечно, вовсе не для того, чтобы подслушивать. Ему нужно было получить показания, заполнить протоколы — вполне официальная полицейская рутина, которая должна была быть хорошо понятна его английскому, как он уже знал, коллеге, тем более что, по словам врачей, тот нереально быстро поправлялся и чувствовал себя неплохо. Ник с планшетом для бумаг в руках уже подошел к нужной палате и собрался постучать, когда сквозь полуоткрытые жалюзи увидел, что его пострадавший — осунувшийся и в бинтах, но уже не выглядящий умирающим — не один. Благодаря так и оставшемуся у него со времен тех странных приключений обостренному слуху Ник уловил, что атмосфера внутри накалена, кажется, уже дошедшим до пика скандалом. Несколько секунд он решал, что же ему делать, потому что и уйти, не выполнив формальности, было бы глупо, и заходить в такой момент не хотелось. А потом он все-таки опустил готовую постучать в дверь руку и отступил на пару шагов, чтобы его не было видно, реши кто-то из палаты выглянуть в окно, а сам он мог, хоть и не очень удобно, наблюдать. Посетитель Лестрейда, с которым тот сейчас так активно для недавно умиравшего ссорился, оказался Нику вполне знаком, хотя нельзя было даже толком сказать, что они виделись: презрительно-брезгливый изгиб рта, характерный нос, да и голос, так отчетливо и умело доносивший до собеседника раздражение и разочарование его обладателя — такое сложно было забыть. Холмс — капитан говорил «Майк», но у Ника язык даже мысленно с трудом поворачивался, чтобы назвать уютным и простым именем этого высокого и худого, как жердь, человека с неприятным лицом и высокомерием, буквально сочившимся из фигуры, жестов, походки, даже, кажется, из воздуха, который он выдыхал — стоял у кровати Лестрейда, сжав губы в тонкую недовольную линию и стиснув зачем-то принесенный сюда зонт-трость. — Я правильно понимаю, ты закатываешь мне истерику за то, что я тебя спас? — ровно спросил он. Лестрейд с фальшиво радостной улыбкой закивал головой, сразу же поморщившись, но не прекратив: — Совершенно правильно! Ты всегда все понимаешь быстро и правильно. Кроме одного! Что некоторые вещи надо вовремя заканчивать! — Ты считаешь, что сейчас подходящее время поговорить на эту тему? — с унизительным снисхождением уточнил Холмс, намекающе окинув взглядом больничную обстановку. И Лестрейд почти крикнул в ответ: — Я считаю, что тебе нужно было воспользоваться шансом позволить вещам идти своим чередом и освободиться, а не затягивать петлю на шее еще сильнее! Я был готов! Я смирился! Я решил! Но ты все всегда делаешь так, как хочется тебе — куда уж послушать других! Великий Холмс всегда знает, как лучше! Ухмылявшийся все кривее с каждым словом «великий» неприятно рассмеялся: — Так вот, оказывается, чем ты недоволен: я, видите ли, не позволил тебе проявить инициативу! Тира-ан! Сатрап! Рабовладелец! Да, Грегори? В этом все дело? Тебе не хватает свободы? — Все дело в том, что я устал быть обузой и ахиллесовой пятой, — резко посерьезнев, глухо ответил Лестрейд. — Устал чувствовать, что ослабляю тебя, что подставляюсь, а удары попадают по тебе. Устал пить твою кровь — в переносном и прямом. Это невыносимо и бесполезно. Они были правы: это не может длиться долго. Чем еще тебе придется пожертвовать ради меня? Жизнью, рано или поздно? Я не хочу. Я решил, что не буду сопротивляться, если так сложатся обстоятельства, что освобожу. Зачем ты вмешался? Пока Лестрейд говорил, он не поднимал глаз, а потому не замечал того, что Нику было достаточно неплохо видно из его случайной позиции: как Холмс все больше и презрительнее кривился, а его рука — неожиданно в перчатке из какой-то тонкой ткани телесного цвета — все сильнее сжимала ручку зонта. — Не надо лицемерить, мой дорогой смельчак Грегори, — вкрадчиво начал Холмс, но тут зонт от сильного нажима и наклона сорвался, с резким скрипом проезжаясь по полу, Лестрейд, вздрогнув, поднял голову, и Холмс перестал играть. — Ты просто трус. И освободить ты хочешь не меня — себя. Страшно оказаться на моем месте? Страшно отвечать за что-то всерьез? За самого себя, за нас? Так страшно, что лучше умереть и оставить меня тебя хоронить? Всё, заряд батарейки самостоятельности и свободы закончился? Снова нужно, чтобы тебе кто-то приказывал?! Ищейки опять оказалось больше, чем человека?! Несколько секунд Лестрейд широко открытыми глазами смотрел на Холмса, словно не понимая, что чувствует, а потом открыл рот —, но не успел ничего сказать. — А еще ты лжец, и мне интересно, врешь ты только мне или себе тоже. Если бы ты смирился — я не застал бы тебя живым. Если бы ты отказался бежать, они убили бы тебя сразу — и не говори, что не помнишь нравов собратьев. Ты боролся, Грегори, до последнего, я же знаю, где тебя выпустили и где потом нашли. И мне очень интересно, почему теперь ты отказываешься это признать. — Потому что теперь мне стыдно, — сквозь зубы ответил Лестрейд, снова бессильно опустив голову. — Потому что если бы я не боролся, сейчас у тебя на шее не затягивалась бы удавка. Ты ведь пообещал, да? Пообещал ему то, чего он хотел? Позволил загнать в угол? Теперь у тебя куда ни кинь — всюду клин? И если в голосе Лестрейда звучало настоящее отчаяние, то Холмс вдруг неожиданно развеселился. Фыркнув и ухмыльнувшись почти не обидно, он прислонил зонт к стене и присел на стул около кровати. — Грегори, я начинаю бояться, что врачи не заметили у тебя травматической амнезии. Если ты вдруг забыл: я так живу всю сознательную жизнь. С того момента, как появился законный наследник и исчезла вероятность, что меня придется официально признать, у меня всюду клин. А я до сих пор жив. Поверь мне, если не видишь сам: так жить я умею. — Но Сопротивление! .. — попробовал возразить Лестрейд, однако Холмс не позволил. — Сопротивление — это не сборище желающих все уничтожить террористов-смертников и не исчадие абсолютного зла. Просто признай, что половина твоих страхов — это предрассудки из прошлого, которые ты не можешь преодолеть, потому что их вбили слишком хорошо. Порядок важен, Грегори —, но один порядок всегда можно заменить другим, лучшим. Этого хочет Сопротивление, этого хочу и я, так что частично наши цели совпадают. И если уж нужно выбрать сторону, пусть это будет их сторона, а не сторона моих родственничков, с последнего покушения от которых не прошло и года. Ну, и, в конце концов, Шон — единственный близкий ко мне человек и родственник, который ни разу, даже бессознательно, не пожелал мне смерти, поверь, я знаю. Он не хочет мне зла — наоборот, он хочет победить вместе со мной. Просто думает, что меня нужно подтолкнуть, потому что я слишком осторожничаю. И возможно даже, что он прав. Ну, и еще одно. На последней фразе его тон снова поменялся, и в нем зазвучал холодный металл: — Не думал, что ты этого не понимаешь. Мне стыдно не было: ни когда тебя услали в Чад бегать по пустыне за каким-то чокнутым смертельно опасным колдуном, потому что мне слишком хотелось тебя видеть, и я допустил, чтобы о нас узнали и поняли, чем меня шантажировать, ни когда я ждал ночью перед оммажем, понимая, что происходило с тобой, ни когда тебе выжигали знак. Больно и страшно — было, а стыдно – нет. Потому что я знал, для чего это, и потому, что мы все решили вместе. А еще потому, что у тебя всегда, до самого последнего, был выбор. Как был он и у меня сейчас, когда я понял, что происходит. И я его сделал. Не унижай меня, Грегори, не обесценивай мой выбор и наше общее решение. Ты можешь пересмотреть его и отказаться — у тебя всегда была такая свобода, —, но не нужно обесценивать, от тебя это слишком унизительно. Несколько секунд в палате стояла тишина, а Холмс и Лестрейд застыли, молча глядя друг другу в глаза, а потом Лестрейд громко вдохнул и, даже не поморщившись от боли, которая должна была быть немалой, наклонился, стянул с руки Холмса перчатку и прижался губами к внутренней стороне ладони, прошептав: — Прости меня. Прости, пожалуйста. Я не буду. Прости. А тот, застыв с нечитаемым выражением лица, напряженно и одновременно отрешенно смотрел сверху вниз, позволяя. Примерно тут в общем-то очень тактичный Ник и сломался. Когда он вернулся, бессмысленно поговорив с чуть недоумевающим лечащим врачом и взяв еще одну ненужную копию анализов Лестрейда, никого постороннего в палате уже не было, зато около нее дежурили два Сквернозуба с явными навыками профессиональных телохранителей. Правда, внутрь Ник вошел без всяких проблем — кажется, на его счет были четкие инструкции. Лестрейд выглядел усталым, но спокойным. Достаточно охотно и подробно, в идеальном для человеческой полиции виде он рассказал о произошедшем и все подписал. А потом — уже гораздо сдержаннее — уточнил некоторые детали, касающиеся везенской части истории. — Как вы думаете, почему именно сейчас? И почему здесь? — попробовал Ник, не особенно рассчитывая на стоящий ответ, и не ошибся. Лестрейд чуть виновато усмехнулся и, забывшись, пожал плечами, от чего сразу зашипел и скривился: — Детектив Беркхардт, я искренне вам симпатизирую, очень благодарен и, поверьте, отлично в этой ситуации вас понимаю —, но поймите и вы меня. Я в этой игре только пешка, пусть и находящаяся рядом с королем, простите за неудачный каламбур. И вы тоже пешка — может быть, пока, а может быть, и вообще. И ваши вопросы вы должны задавать не мне, потому что не я решаю, должны ли вы знать на них ответы. Вы же понимаете, у кого нужно спросить. Ник понимал. Он даже собирался — однако его закрутила рабочая рутина, которую никто, конечно, не отменял, так что возможность представилась только вечером.