утопленники

Иногда, когда Хосока вновь накрывает очередной приступ, он и сам не может предугадать, насколько далеко его занесет. Он даже представить не может, что станет следующим катализатором. Иногда попросту нетактично сказанное слово, обращенное к нему, может быть последней каплей. В этот раз Хосока кроет после короткого сообщения «мы тебя ждем» от номера, забитого в телефонную книгу как «Помощник хуев». В голову въедается дикое ощущение того, что он в этой компании, в общем-то, никому толком и не нужен, раз единственное напоминание приходит от того, с кем Хосок хотел бы быть на связи меньше всего. Пара медленных шагов от одной стены к другой и глубокое дыхание, как попытка успокоиться и привести мысли в порядок. Летящий в стену телефон, разлетающийся по частям сразу же после соприкосновения с полом, как полный проигрыш самоконтроля. Стучащие зубы, рваные всхлипы. Стул, стоящий рядом, от неловкого, но яростного взмаха руки, качается пару секунд на шатких деревянных ножках, а затем летит на пол. С его спинки слетают блеклые футболки и набитый всяким хламом рюкзак. Шум немного отвлекает, но не выводит полностью из этой панической ярости. По лицу Хосока начинают литься слезы. Он захлебывается в их потоке и вдруг понимает, что ослепляющий свет, исходящий от лампочек в люстре, еле горящих на самом деле, раздражает неимоверно. Хосок встает на свой потрепанный диван и, шипя сквозь зубы, обжигая кончики пальцев, выкручивает две из них (третья перегорела еще на прошлой неделе), а затем швыряет их в форточку, вслушиваясь в убаюкивающий звук разбивающегося об асфальт стекла. «Идиотизм. И-ди-о-тизм», — прокрадывается в разум назойливый шепот, и накручивает пленку кассеты все дальше и дальше, размагничивая по ходу рассудок, ослепляя его белым шумом. Хосок чувствует, что его отпускает и одевается наполовину. Он остается сидеть на диване в одних штанах, когда пелена нормальности спадает, выводя истерику на новый уровень. Это приходит всегда без веской причины. Это заставляет вести себя крайне неадекватно, крайне импульсивно и где-то на грани разумного. Хосок начинает кричать в собственный кулак, а затем под влиянием момента начинает биться головой о ребро столешницы. Перед глазами начинают всплывать белые искры, напоминающие заснеженные звезды, но желания остановиться не появляется. Чертовы слезы душат горло, и уже хочется задохнуться на самом деле. Хосок берет из второго сверху ящика комода большой целлофановый пакет, из первого ящика стола прозрачный скотч, а затем устраивает суицидальный привет собственным обостренным чувствам. Он приматывает пакет скотчем к шее и забивается под стол, утыкаясь головой в колени. Кислород в пакете заканчивается очень быстро. Каждый вдох становится все глубже, но так и не приносит того, что нужно организму: лишь углекислый газ возгоняется по кругу, либо раздувая целлофан словно баскетбольный мяч, либо втравляя его в кожу и открытый в агонии рот. Когда Хосок начинает ощущать собственную нарастающую панику и ярое желание выжить, то начинает медленно считать до десяти. Раз. За каждый чертов презрительный взгляд в его сторону. Два. За каждое оскорбительное слово, умаляющее все его достоинства. Три. Четыре и пять. За разрушенные в реальности мечты. Шесть, семь. Восемь. За разрушающиеся миры внутри. За окном начинает греметь оглушительными раскатами, отдающимися то ли в ушах, то ли в самой голове. Кажется, что даже в этом пространстве метр на метр надвигается что-то, веющее смрадом тления. Девять. За то, что всем все равно на сломанного и искалеченного. Хосок не видит, но за окном наверняка сверкают молнии: они отпечатываются по ту сторону зажмуренных век ярким негативом. Или это кислородное голодание дает знать о себе. Десять. За то, как сильно хочется не просто быть живым, но действительно жить. Хосок раздирает пальцами пакет и наконец захлебывается воздухом. Он откидывается назад и судорожно дышит: вдох-выдох, вдох-выдох. Это не была попытка самоубийства, это была попытка реинкарнации в старом тщеславном стане. Хосок знает, что расскажи он кому об этом, и сочтут психом. А еще он знает, что если бы хотел с собой покончить, то обязательно бы крепким узлом связал руки за своей спиной. Хосок пальцами раздирает скотч, выпутываясь из этой иллюзорной виселицы, и накидывает на оголенные плечи толстовку. Он как можно скорее собирается и выбегает из квартиры, случайно роняя стоящую на столе недопитую бутылку пива, из-за чего по комнате моментально распространяется едкий химический запах якобы фруктовых добавок. Хосок выбегает из подъезда, и слабое понимание того, что на улице льет безумный ливень, посещает его лишь на долю секунды. Хосок просто идет под тяжелыми струями воды. Идет куда-то. На улице темно, и вокруг ни души. Преимущества отдаленных районов. Преимущества плохой погоды. Гремит все так же раскатисто, но на слух ложится, словно музыка. Тряпичные кроссовки становятся грязными и начинают хлюпать уже через полминуты. Волосы прилипают ко лбу, а в голове неясные мысли и вселенские обида и злость. Когда Хосок замечает перед собой неоновую вывеску круглосуточного магазина, сразу же резко к нему сворачивает. Он заходит под козырек и, поднимаясь по лестнице, проходит мимо взбудораженной парочки. Злобно фыркает и проходит в магазин. Покупает пачку сигарет и зажигалку, которую конечно же оставил дома, вываливая гору мелочи продавцу. И молча уходит. А затем встречает на улице Тэхена. Хочет его послать к черту едким криком. Но вместо этого подходит к нему и молча обнимает, утыкаясь в его плечо. Вновь всхлипывает, вновь срывается на слезы. И сжимает пальцами футболку на плечах донсэна. Тэхен лишь поглаживает его по затылку. — Всё хорошо, хён. Всё будет хорошо.