утопленники

Тэхен ставит на стол перед Хосоком большую кружку горячего кофе и садится напротив, безучастно разглядывая витиеватый узор скатерти на столешнице. Хосока всё это нервирует до железного привкуса во рту: он совсем не понимает, на кой чёрт решил поддаться эмоциям и стать ведомым. Дал слабину перед Тэхеном и разревелся, а затем и вовсе поплелся за ним следом, позволяя тащить себя за руку в неизвестном направлении. Как итог, теперь они сидят в режущей тишине и пытаются поймать смысл происходящего. По крайней мере, Хосок пытается. — Хён, — неуверенно начинает Тэхен, словно пробуя каждый звук на вкус и решая, подходят ли к ним дальнейшие. — Ты хотя бы знаешь почему так? Хосок усмехается и скалит зубы. — Что тебе от меня надо постоянно? Моя жизнь и мои проблемы тебя не касаются: мы с тобой даже не друзья. И меня откровенно бесят твои замашки моего личного психотерапевта. Прибереги их лучше для того, кому они действительно будут необходимы. А я, пожалуй, пойду, вообще не понимаю, зачем сюда пришёл. Хосок поднимается из-за стола и собирается гордо уйти: раненый зверь озлоблен вдвойне. Но Тэхен ему не позволяет. Он хватается пальцами за запястье и тормозит у дверей в прихожую. Хосок невольно к нему оборачивается и уже представляет каждое слово, что этот мелкий и надоедливый прилипала может сказать, какую еще струну его души он может задеть, но Тэхен молчит. Он говорит взглядом. И Хосоку становится от этого не по себе: сердце вдруг начинает покалывать от плохого предчувствия. Будто Тэхен не просто давит на гнойники с садистским удовольствием, но действительно докопался до истины. Хосок успокаивает себя: убеждает, что главное — не паниковать. — Хён, — произносит Тэхен с таким напором, что мир вокруг начинает кружиться в хаотичном ритме образов и красок. — Я знаю в чём дело, хён. Дыхание останавливается. Тело кажется ватным и чужим. Пока внутри бушует ураган, оцепенение надевает свои оковы. Но Хосок по натуре боец: борется против всего, что считает заведомо ложным. Поэтому он старается взять всё под свой контроль. Он надрывно улыбается и осторожно позволяет своей маске играть за себя. — О чём речь? Что ты знаешь? — Чем больше хён будет отрицать свое истинное лицо, тем больше проблем будет с каждым разом. Эта агония никуда не уйдет, она будет только усугубляться. — Свои идиотские выводы оставь при себе, — Хосок прерывает Тэхена резко посерьезневшим тоном. Он хочет съязвить о том, что они знакомы всего ничего, что Тэхен ничего о нём не знает, но застывает с открытым ртом и ничего не произносит. Потому что с таким же успехом можно было бы обвинить всех его друзей. И сам факт, что Хосок так остро реагирует, не предвещает ничего хорошего. — Твоё поведение говорит само за себя. Отвертеться не получится. Ну точно, ничего хорошего. Хосок уже собирается вырвать свою руку из ладони Тэхена и уйти куда подальше, чтобы предаваться самобичеванию из-за собственной глупости и излишней беспечности (видимо, привыкнув к тому, что все достоверно воспринимают его роль за истинную личность, Хосок расслабился и разучился действительно играть), но младший в этот момент поднимается с табуретки и отталкивает хёна к стене, следом сразу же придавливая его своим телом. — Я прекрасно всё это вижу, потому что мы похожи. И пока Хосок теряется в неожиданности момента, поднимая уровень собственной нервозности к запредельным высотам, Тэхен просто наклоняется к нему и целует. Он не закрывает глаза и следит за реакцией Хосока; старается не напирать, а действовать аккуратно, постепенно втягивая. Но Хосоку достаточно и этого. Нити самообладания рвутся окончательно. Эфемерная иллюзия стабильности крошится под пальцами Тэхена, маска, приросшая к коже, отдирается до кровавых ошметков. Тело парализует, а картинка перед глазами меркнет, плавно съедаемая темнотой от краев к центру. Мысли пропадают, и лишь воспаленный импульс отвращения продолжает пульсировать в голове. Хосок отталкивает Тэхена и начинает судорожно тереть губы тыльной стороной ладони. Его руки дрожат, а взгляд бегает из стороны в сторону, не способный сфокусироваться на чём-то одном. Хосок молча разворачивается и шаткой походкой направляется к входной двери. Тэхен одергивает его и просит остановиться. Он не преисполнен радужных надежд, напротив, ждёт ругани, удара по лицу, долгой разборки на повышенных тонах. Ведь, если кость срослась неправильно, её необходимо сначала сломать. Но ломать Хосока оказывается намного тяжелее, чем предполагалось. Хосок молчит. Он не хочет разбираться. Всё, что ему так необходимо сейчас, — это убраться подальше. Постараться смыть с себя это прилипшее чувство чего-то крайне мерзкого. Или что-то ещё, Хосок точно не в состоянии сейчас анализировать свои мотивы, но чувствует, что, если не уберется отсюда немедленно, станет ещё хуже. Хотя вроде бы уже некуда. — Хён, подожди, — Тэхен повышает голос, в котором начинают проскальзывать истерично-панические нотки. Однако, неожиданно: казалось, нарушить его невозмутимость попросту невозможно. Хосок вновь отталкивает его и мотает головой из стороны в сторону, даже не поднимая взгляда. Не сейчас. Он не хочет решать эту проблему сейчас. Он вообще не хочет её решать. — Хён, ты мне нравишься, — Тэхен давится собственным отчаянием, когда замечает, как передергивает Хосока от этих слов. — Просто обдумай это на холодную голову. Если будешь и дальше убегать, всё закончится плохо. А я действительно хочу помочь. Хосок почти буквально вываливается за порог, и Тэхен не идет следом, а лишь смотрит встревоженно в удаляющуюся спину. Сжимает ладонь на дверной ручке до белых костяшек и ненавидит самого себя. Самоистязание не только для избранных. Хосок не помнит, как выходит на улицу, и не помнит, как проходит несколько кварталов, прежде чем его выворачивает около какой-то детской площадки весьма сомнительного вида. Наружу рвется и дерьмовое пиво, выпитое несколько часов назад, и горькая желчь, и, кажется, половина внутренних органов. Хосок закашливается и почти все силы тратит на то, чтобы не рухнуть в лужу собственной блевотины. По его лицу текут соленые слёзы, а из горла вырываются всхлипы пополам с рвотными позывами. И только в голове отчеканивается единственное предложение на повторе. «Хён, ты мне нравишься».