утопленники

Хосок плавно стекает на пол и безразличным взглядом оценивает масштабы бедлама на когда-то почти сверкающем ламинате. Подняться и хотя бы собрать грязные тарелки, заныканные по углам из-за занятости стола и тумбочки, нет ни сил, ни желания. Хосок любовно называет эту сторону своей уже почти привычной личности безмятежностью. И просто поворачивается к потолку, надеясь увидеть там паука, за которым так любил наблюдать в моменты этой самой безмятежности. Последний раз из дома он выходил полторы недели назад. Пиво закончилось спустя три дня после этой вылазки, рамён — спустя шесть. Желудок словно прилипал к позвоночнику, и от этого хотелось заливисто смеяться своим охрипшим от сигаретного дыма и жажды голосом. Чем хуже телу, тем лучше разуму. Как давно Хосок начал жить по таким понятиям? Порой Хосок плакал и жалел себя. Особенно поначалу. Но чем грязнее становилась голова, а голод становился всё сильнее, тем лучше восприятие мира состыковывалось с собственным телом. Ходить и делать вид, что всё прекрасно, больше нет сил. Равновесие превыше всего. И срать, что теперь на него даже смотреть страшно. Никто ведь и не смотрит. Иногда, ради интереса, Хосок включает свой разбитый телефон и просматривает сообщения о пропущенных вызовах. Он не находит там нужного номера: только одного Тэхена и пару других, не забитых в телефонную книгу. После каждой такой экспедиции на ребрах появляется новая зарубка, как напоминание. Но надежды не рушатся: то, чего никогда не было, не может дать трещину. Ему уже настолько всё равно, что где-то отголосками начинает промелькивать осознание и, кажется, даже принятие. Чем бы дитя не тешилось, вот только постоянно жалеть себя сил больше нет. Лишь бы под боком был хоть кто-то теплый, даже неважно кто. Одиночество скребет сильнее собственной трусости. И Хосок боится этой своей части: одинокой, сомневающейся, с оскаленными клыками. У него кости хрустят, будто снег под подошвой, когда вместо кальция в них поступает очередная порция дикой паники. Унимая дрожь, он парцеллирует мягкий эпителий синяками на мелкие островки телесного спокойствия. Кровь на пальцах иссохла и шелушащейся коркой осыпается, словно змеиная кожа. Губы искусаны почти до мяса, но всё ещё хранят назойливость воспоминаний. Дни мажутся неясным мазком пьяного художника и безвозвратно теряются. Отзвуками музыка втекает в уши, но не мелодия в ней, а раскалённый металл. Назойливо звенит по барабанным перепонкам. И хочется зажать уши и закричать, чтобы хоть как-то заглушить эту какофонию в голове. Хосок резко распахивает глаза. Перед взором открывается заблёванный кафель, а в нос ударяет запах, после которого хотелось бы проблеваться снова, вот только рвотные позывы ни к чему не приводят. Музыки больше нет, музыка скрылась, и теперь её заменяет назойливая трель звонка. Хосок с трудом поднимается на дрожащих руках, оглядывается по сторонам и думает, что соджу было слишком много в его жизни вчера. Или сегодня. Время весьма относительно. Хосок встает на ватных ногах, хватаясь за раковину, и заглядывает в зеркало. Он соскрёбывает засохшую рвоту со скулы и, набрав в ладони воды, счищает ее с волос. Хосок скрипит зубами, когда умолкший на пару секунд дребезг возобновляется, и плетется по стеночке к входной двери. Сил выносить этот грохот больше нет, поэтому Хосок сначала ударяет со всей силы по двери, вынуждая кого-то по ту сторону перестать вдавливать кнопку звонка и испуганно замереть, и только затем щелкает замком. Перед глазами рисуется крайне удивленное лицо Тэхена, которое с каждой секундой вытягивается всё больше. В его зрачках экран проектора в абсолютном негативе, и в них Хосок видит себя и свой убогий вид, который почему-то до одури смешит. Хосок заходится в хриплом хохоте, сгибаясь пополам и давясь каждым звуком. Теперь образ Тэхена, как чего-то вездесущего и непоколебимого, рушится окончательно. Перед ним обычный испуганный человек, который знатно просчитался в игре в шахматы. Поэтому Хосок больше не сторонится: он чуть отходит назад и открывает дверь шире, приглашая того войти. Тэхен неуверенно шагает через порог и застывает, оглядываясь по сторонам с проблескивающим ужасом в глазах. Хосок опирается спиной на стену, упираясь в неё до боли в лопатках, и наблюдает за ним с довольной улыбкой, напрочь игнорируя раздражающий гул в голове. — Может быть скажешь, зачем пришёл? — Хосок хочет казаться устрашающим, но усмешка на губах предательски его выдает. — Хён, — тянет Тэхен дрогнувшим голосом, не отвечая на заданный вопрос. — Что? — Хён. И по лицу Тэхена начинают катиться слезы, и Хосок гадает: разочарования, отчаяния, обиды? Или здесь замешано что-то другое? В любом случае, где-то между строк проскальзывает понимание. Тэхен уже отыграл свою партию, и пианино расстроено плачет секундами, всё сильней диссонируя звуки, пока те не сольются в единое звучание. Хосоку казалось, что Тэхен кичится своим превосходством, своим пониманием и, что бесило больше всего, своим принятием. Но это было что-то напускное: под слоем грима скрывался такой же озлобленный и неуверенный в себе человек. От осознания этого вся тяжесть вдруг проходит, позвоночник больше не сгибается от невыносимой ноши. — Тэхен. Не знаю, зачем ты заявился, но тебе лучше было бы уйти. И проспаться, — Хосок усмехается и по воздуху обводит окружность возле своего лица. — Выглядишь ужасно с этими мешками под глазами. Тэхен морщит переносицу и хочет что-то возразить, но Хосок резко хватает его за запястье и дергает на себя. — Прежде чем помогать остальным, помог бы лучше сначала себе, — шепчет он ему на ухо, заставляя младшего вздрогнуть от горячего воздуха, что на фоне майской жары кажется потоками лавы. — А со мной всё в порядке. Теперь точно. Тэхен шумно выдыхает и утыкается Хосоку в сгиб шеи, охлаждая разгоряченную кожу размазанными по лицу слезами. Тот пытается унять дрожь, но попытка оказывается тщетной: Тэхен умащивает робко легкими касаниями губ и сжимает неожиданно в объятьях. У Хосока подкашиваются ноги от тяжести донсэна, и он заваливается обратно к стене, морщась и шипя от боли в затылке, но Тэхен цепляется еще крепче. А затем без прикрас выдает всю подноготную. О том, как его будто пронзило на месте, когда он увидел в первый раз улыбку Хосока. О том, как тряслись его пальцы, когда они впервые перекинулись парой фраз. О том, как хрупкая иллюзия треснула, когда Тэхен понял, насколько озлобленные глаза глядят на него. Теперь, когда Тэхен выглядит таким слабым, хочется погладить его по голове, как маленького щеночка, и извиниться за всё. Но Хосоку ни капли не жаль, а играться кажется бессмысленным: ведь это Тэхен, он и так понимает, что к чему. Хосок лишь скользит кончиками пальцев по выступающим на шее позвонкам и переводит взгляд к потолку. От длительного бега ноги уже сводит судорогой, а от собственной тени всё равно не убежать. — Только давай обсудим всё потом. Пожалуйста, — Хосок мягко отстраняет от себя Тэхена и на мгновение заглядывает ему в глаза. — Сейчас не совсем подходящий момент. Тэхен понимающе кивает, шмыгает носом и проводит ладонью по лицу. — Я умоюсь и пойду, — гнусавит он и бросает вопросительный взгляд на Хосока, как бы спрашивая разрешения. — Лучше на кухне, — хрипит тот, чувствуя, как похмелье начинает подкатывать к вискам. — Не советую заходить в ванную. Тэхен снова мотает головой, будто болванчик, и не спрашивает почему. Для всех здесь всё и так слишком очевидно: какой смысл блефовать, если карты уже вскрыты. — И насчет моего прихода. Это, конечно, только повод, не причина, но всё же, — Тэхен, ополоснув лицо водой, достает из кармана небольшую прозрачную коробочку с картой памяти. — Чимини-хён просил тебе передать. Он хотел прийти сам, но я напросился. Лицо Хосока вдруг перекашивается, и он пренебрежительно отпихивает от себя руку Тэхена. — Оставь себе. Или выкинь, когда будешь уходить. Тэхен улыбается молча и убирает карту обратно к себе в карман. — Я не буду ничего спрашивать, — кратко бросает он и уходит, вместо прощания требуя увидеться на следующей неделе. Хосок откупается поспешными обещаниями и захлопывает за ним дверь как можно скорее. И конечно Тэхен не будет ничего спрашивать. Для него это всегда была лишняя трата времени.