утопленники

Хосок выкладывает из пакета две большие пачки рамена на стол и усмехается, когда за его спиной раздается радостный возглас Чимина: — Хён, ты даже еды купил заранее. Я удивлён, обычно ты не любитель ходить по магазинам. — Это всего лишь рамен, — ворчит он с улыбкой на губах. — Но, если тебе интересно, я ещё могу предложить тебе сладкий попкорн или чипсы, на твой вкус. И ещё есть пиво. — Пиво? — Чимин скептически изгибает бровь и вглядывается в лицо хёна. — Я думал, что тебе пока ещё нельзя пить. — Я и не пью. Просто подумал, что, может быть, тебе захочется. Раньше у нас с тобой без этого не проходил ни один совместный просмотр. — Для меня, серьёзно? — на лице младшего расползается улыбка от ушей до ушей. — Ты говорил, что не хочешь, чтобы я приходил, но, видимо, моё общество нравится тебе куда больше, чем ты пытаешься показать. И знаешь что? Я даже соглашусь на твоё предложение, раз ты так настаиваешь. — Я и не настаивал, — смеется Хосок. — Ничего не знаю, хён. И я выберу чипсы, попкорном придётся давиться тебе. — Мне только в радость, знаешь ли. Они шуточно переругиваются ещё какое-то время, Чимин даже пихает Хосока в бок, в ответ получая лёгкий подзатыльник. Хосок перескакивает с темы на тему: кажется ему давно было не с кем обсудить что-либо в принципе. Чимин охотно подхватывает разговор и что-то без умолку трещит, пока Хосок выбирает, на каком фильме лучше остановиться. Они усаживаются на диване, и Чимин с досадой осознает, что его хён сначала дает устроиться ему самому, и только после этого садится сам на противоположной стороне дивана. Как можно дальше от него. Чимин широко улыбается, пытаясь скрыть повисшую вдруг неловкость, и открывает первую бутылку пива, затем делая несколько судорожных глотков, пытаясь успокоиться. Чимин всё время косится в сторону Хосока наблюдая за его реакцией на тот или иной момент в фильме и подмечает для себя, что его хёну действительно интересно: на его лице то и дело расползается улыбка, которую тот прикрывает полусогнутой ладонью. Чимин даже замечает про себя, что эта привычка Хосока немного раздражает, потому что на эту улыбку хочется смотреть и заражаться этим позитивом. Но теперь Хосок привык огораживаться и не выставлять свои чувства на показ. Вроде бы рядом сидит такой знакомый человек, но всё же совсем другой. И теперь Чимин вовсе его не знает. — Прости, хён, — Чимин неожиданно прерывает монотонный гул телевизора. — Я знаю, что уже достал извиняться, наверное, но всё же. Сейчас, когда мы сидим так перед телевизором, совсем как прежде, мне начинает казаться, что я тоже был в чём-то виноват. — О чём ты? — Хосок недоуменно хмурит брови и поворачивается к донсэну, отвлекаясь от происходящего на экране. — Помнишь, года полтора назад, мы перестали общаться? Разве всё началось не после этого? — Чимин всячески избегает взгляда Хосока, но боковым зрением всё же замечает, что тот совсем не понимает, к чему клонит его донсэн. — Именно тогда ты отдалился от меня, и постепенно начал отдаляться от всех остальных. И самое главное, что я заметил это самый последний: меня кроме Евон вообще больше ничего не интересовало. Я был идиотом. Хосок прыскает в кулак. — Ты не идиот, просто влюбился. — Вот именно, хён. Просто в неё влюбился. Всё было несерьёзно с самого начала, а казалось, что это будут отношения до конца жизни, — Чимин вздыхает и проводит рукой по лицу. — А на самом деле нас с тобой даже тогда связывало намного больше, чем с ней, хотя мы даже не общались. — Да уж, — Хосок шмыгает носом и тоже отворачивается от Чимина. — Может так оно и есть. В любом случае, твоей вины в моём поведении не было, поэтому прекрати уже извиняться. Лучше бы извинился перед Юнги-хёном. Ты в последнее время постоянно его избегаешь. — Чтобы больше проводить времени с тобой, — смеется младший, сгибаясь пополам от хохота, вызванного резкой сменой темы разговора. — Тем более, он полностью одобряет наши с тобой встречи. Этому хёну и без меня есть, чем заняться. — Я рад, что Юнги-хён там не скучает, — отвечает Хосок, после чего неожиданно подскакивает на диване. — Вот чёрт, мы же пропустили какой-то интересный момент. Почему я теперь не понимаю, что происходит? — Айщ, хён. Не обращай внимания. Мы так давно не разговаривали с тобой, ещё успеешь его посмотреть. — Ещё бы тебе было интересно. Ты за полчаса выпил почти литр пива, ты теперь будешь болтать, пока язык не отвалится, — бубнит Хосок, но всё же выключает телевизор, даже не запоминая на какой минуте они остановились. — А потом мне придется провожать тебя до дома, потому что, если ты пойдешь один, тебя точно занесет куда-нибудь не туда, где ты продолжишь напиваться в полузнакомой компании. — Хён, — тянет Чимин сипло на выдохе и сползает к самому краю дивана, устраиваясь полулёжа. — Я уже давно так не делаю. Я стал намного более предусмотрительным. — Может ты и стал предусмотрительнее, но это ещё не значит, что ты точно обойдёшься без рецидива. Чимин обиженно дует губы, но затем его глаза на мгновение слегка расширяются, после чего превращаются в узкие щелочки от наплывшей улыбки довольного кота. — Тогда я останусь у тебя. Не нужно будет переживать, и не придётся никуда идти. Хосок давится попкорном от подобной наглости и смотрит на донсэна во все глаза. — А ты вообще не хочешь моим мнением на этот счет поинтересоваться? — Хён ведь добрый. Он не позволит своему донсэну пропадать неизвестно где. Лучше оставить под бочком для общего спокойствия, верно? — Чимин поворачивается к Хосоку, ожидая увидеть делано-недовольное лицо в знак того, что надо ещё немного покривляться, но видит совершенно другое. — Хён? И в этот момент Хосока прорывает окончательно. По его щекам льются слёзы, которые он пытается сдержать, а губы кривятся, подавливая всхлипы. Он закрывает лицо руками и почти поднимается, надеясь уйти и перебороть нахлынувшие эмоции без свидетелей, как и привык это делать, но Чимин хватает его за запястье и тянет на себя, обнимая. Хосок сопротивляется лишь пару секунд, после чего утыкается в колени донсэна и отпускает себя, позволяя накипевшему накрыть с головой. И Чимину действительно страшно, потому что у него в голове пьяная дымка, и он совсем не знает, что стоит сейчас говорить, и как успокаивать человека, которому он позволил сломаться. — Всё будет хорошо, хён. Я обещаю. Чимин думал, что зареветь ещё сильнее просто невозможно, но Хосок превзошёл все его ожидания. Воздуха стало не хватать ещё больше, а пальцы сжались на толстовке донсэна ещё сильнее. Чимин не знает, что он снова сделал неправильно, и всё, что он может придумать — гладить хёна по голове и постоянно шептать какую-то ерунду о том, как ему жаль, что они разберутся вместе со всеми этими проблемами. О том, что теперь Чимин обязательно будет рядом, готовый прибежать по первому зову. Он и сам не замечает, в какой момент он начинает плакать вместе с Хосоком, просто он делает вдох и понимает, что у него забит нос. Кажется, они успокаиваются достаточно быстро, но короткая стрелка часов вдруг смещается на следующую цифру. Чимин сидит зажмурившись и по инерции продолжает перебирать локоны на голове старшего. Хосок лежит уже молча, его плечи больше не трясутся от судорожных всхлипов, но Чимин чувствует, что его одежда продолжает вымокать от слёз. — Прости, — гудит Хосок куда-то в живот. — Я… Мне просто хочется заботиться о ком-то. Поэтому, пожалуйста… Он замолкает, так и не высказав свою мысль, поэтому Чимин отвечает сам на так и не высказанную просьбу. — Конечно. Я же говорю, теперь я буду рядом.