утопленники

Чимин останавливается, чтобы перевести дыхание, и сгибается пополам, не в силах отдышаться. В легких будто литры солёной воды, и жжет до безумия, но Чимин пытается игнорировать и упорно продолжает поиски. Хосок весь день не выходит на связь, и именно сегодня это точно не предвещает ничего хорошего. Чимин делает судорожный выдох, после которого вновь срывается на бег под удивлённые взгляды прохожих. Осталось ещё одно место, где сейчас может находиться его хён, и если Чимин не найдет его и там тоже, то официально можно будет начать бить тревогу и поднимать весь мир на ноги в поисках одного идиота по имени Чон Хосок. У Чимина уже стёрты ноги в этих жёстких и неудобных кроссовках, и он скорее прихрамывает, чем бежит: времени для того, чтобы выбрать нормальную обувь попросту не было. Но пока есть хоть малейшая вероятность, что его хён решился на очередную глупость, до своего комфорта нет никакого дела. И потом нужно будет обязательно поблагодарить Намджуна за то, что отговорка Хосока показалась ему неубедительной, иначе Чимин бы до сих пор сидел дома и ни о чём не подозревал. Но мнительность старшего по поводу короткого сообщения «я не приду, заболел» и «не беспокойся, Чимин уже носится вокруг меня и впихивает какой-то бульон» сейчас сделала всем огромное одолжение. Особенно тому самому Чимину, который ни про какие бульоны не слышал и вообще проспал полдня. И самое обидное, что накануне Хосок даже вида не подал: был таким же веселым и лёгким на подъём, как и последние несколько месяцев (теперь он иногда забредал на небольшие посиделки к старым друзьям, вновь начал общаться с Юнги и Намджуном). И вот снова что-то пошло не так. Чимин сбегает по бесконечным ступенькам к набережной и хаотично оглядывается по сторонам. Он замечает Хосока вдали, на пешеходной части моста, и останавливается. Вглядывается завороженно в отрешенный силуэт, прежде чем сделать шаг навстречу. Кровавые всполохи на воде, предвещающие заход солнца, режут глаза и мешают сфокусироваться на фигуре вдалеке. Чимин прикрывает лицо ладонью и спешно семенит к Хосоку. Доходит за несколько минут и останавливается в паре метров, боясь как-либо выдать своё присутствие. — Извини, — голос Хосока еле слышен, будто раздаётся откуда-то извне. Чимин переводит удивленный взгляд на хёна и гадает, не было ли это лишь миражом вечно гудящего городского воздуха. Хосок слишком необъясним: лучи солнца преломляются о черты его лица и слепят, мешая понять, Хосок слишком далеко или слишком близко, уже где-то под кожей. В каждой клеточке, в каждой мысли. Чимин оглушён ударами своего сердца и забывает о необходимости ответить. — Ты ведь не будешь продолжать на меня дуться? — Хосок разворачивается к донсэну и вглядывается в его лицо. — Тем более, что я действительно не очень хорошо себя чувствую. — Я не обижался, я беспокоился, — отмирает, наконец, Чимин. — И хён! Какой же ты идиот. Я уже начал думать, что не найду тебя. Ты мог хотя бы написать сообщение. Я бы всё понял. — Извини, — Чимин морщится, потому что бесконечные извинения хёна — совсем не то, что хотелось бы от него слышать. — Это было спонтанное решение. А телефон сдох, пока я сюда шёл. — Отвертеться от Намджуна ты всё же успел, — бубнит недовольный Чимин и облокачивается о перила рядом с хёном. — Это он тебе доложил о моей пропаже? — усмехается Хосок, так и не отрывая взгляда от лица рядом. Впитывая каждую эмоцию как губка. Хосок мысленно сравнивает себя с паразитом, и настроение от этого не улучшается. — Да. Скажем ему спасибо, — вздыхает Чимин. — Ещё скажем спасибо мне, потому что я умудрился твои слова подтвердить. — Серьёзно? Сказал, что я заболел, а ты кудахчешь вокруг словно мамочка? — Именно, поэтому готовься принимать соболезнования в ближайшем времени. Сам знаешь, как ужасно я готовлю. Думается, какой-нибудь Юнги-хён решит тебе посочувствовать. — Я думал, все сошлись на мнении, что он просто неудачно тогда к тебе зашёл, — Хосок прыскает в кулак. — Но впечатления мой домашний кимбап оставил явно неизгладимые. Хён, конечно, не признаёт, но Намджун-хён мне по секрету рассказал, что после того происшествия Юнги не переносит рис ни в каком виде. А это что-то да значит. — Например мою радость за то, что всю мою осознанную жизнь я ел из твоих рук только фастфуд. И Хосок, наконец, чувствует умиротворение в простой бессмысленной беседе. Тот самый момент найден, и мир отходит на второй план, смазывая краски блеклого фона. Чимин моментально проникается, не задавая лишних вопросов. Дюжина пожелтевших календарных листов опало в преддверии зимы. А значит, до весны осталось продержаться совсем немного. Хосок размыкает губы, но застывает в панике. На языке снует правда, но её замкнутый обладатель никак не может решиться на исповедь. Грех (но попросту — чувство вины) не дает покоя и давит на ребра… Хосок задыхается, и одышка уже не метафора. Чимин хватается за его плечи и испуганно лепечет что-то над ухом. Но Хосок слышит лишь треск собственного черепа, который, кажется, давит собственными руками. Но даже это не заглушает отголосков прошлого. Будто на записи в голове проигрывается шёпот, заглушающий всё:

«прости, но ты знаешь… я больше так не могу»,                            

и мельтешащие пятна перед глазами. Сознание снова швыряет назад в то время, когда не было больше ничего, кроме тупой боли, давящей на виски. И привкус дерьмового виски во рту, и запах тления. Ноги Хосока подламываются под собственным весом, Чимин пытается удержать, но рушится сверху. В паре метров проносятся машины, и хаос взлетает по радужной дуге, в отмотке назад вызывая ливень и грозы. Голубые вспышки молний, и дикий холод в пальцах. Хосок покидает свою иллюзорную обетованную, преисполненную лишь образами: выныривает с головой. Сбитое дыхание и жжение в левой щеке ласкают будто песок на побережье. Чимин с расплескавшимися по шее красными пятнами раздраженной кожи повторно заносит ладонь над лицом хёна, чтобы снова одарить отрезвляющей пощёчиной, если первая окажется безрезультатной. Но Хосок шумно выдыхает и обмякает в его руках. Чимин жмётся ближе и обнимает так крепко, что даже сводит мышцы рук. Но Хосок должен чувствовать его рядом, должен чувствовать, что больше он не один. Они сдирают колени об асфальт через тонкие джинсы, но это настолько неважно, что тлеет и осыпается вместе с осенним вечерним солнцем. — Помнишь, ты спрашивал, почему Тэхен? Чимин осторожно кивает в ответ, больше всего опасаясь спугнуть. Хосок нерешительной мелкой поступью подходит к верному решению, но решает снова подстраховаться. — Что бы ты ни услышал сейчас, пообещай, что не станешь меня осуждать. — Хён, — шепчет Чимин обветренными губами. — Ты же знаешь, что я не буду. — В тот день, — начинает Хосок чуть слышно, — когда разбился Чонгук. Точнее накануне. Мы с Тэхеном сильно поссорились, — Хосок издает сиплый смешок, и Чимин понимает, что на того накатывает очередная порция истерики. — Я бы даже сказал, втоптали друг друга в грязь. Хосок переводит дыхание и откашливается: слова застревают в глотке, а в голове сумбурно выстраиваются подходящие предложения. — Значит вы и правда были близки? — Чимин почти невесомо подталкивает дальше, хотя сам боится не меньше. — Не совсем. Точнее… это было что-то большее, — Хосок утыкается лбом в плечо донсэна понижает голос до почти беззвучного. — Мы с ним попросту вцепились друг в друга, хотя всем от этого было только хуже. И… мы встречались, понимаешь? Рука Чимина в волосах замирает, успокаивающие поглаживания останавливаются. Хосок заливается колким и резким хохотом, которым вскрывает все свои больные раны. — Понимаешь? — повторяет Хосок. — Твой хороший, веселый хён ни черта не такой. Если бы ты знал, как меня от самого себя тянет проблеваться. Я так устал от всего этого дерьма в своей голове. И ведь, вроде бы, теперь-то всё просто прекрасно, но! Изо дня в день у меня в голове только одна мысль: это именно я убил Тэхена год назад. — Хён, — всхлипывает Чимин, сжимая пальцы сильнее, но Хосок безжалостно его прерывает. — Тот единственный раз, когда он нуждался во мне сильнее, чем я в нём, я так и не пришёл ему на помощь.