утопленники

Хосок выходит из подъезда и щурится от яркого света. Сегодня он всю ночь провел дома у сестры, прозябая в мраке бессонной ночи, но, в любом случае, это было лучше, чем остаться дома одному и позволить своим слабостям выплыть наружу. Во рту привкус горького кофе и омлета на завтрак. Жизнь продолжается и тянет Хосока за собой своей будничностью. Кавардак в голове понемногу утихает до штиля. Хосока ещё немного потряхивает от недавней ссоры с Тэхеном, но он намерен забыть об этом на ближайшую неделю: упорядочить мысли и расставить приоритеты. Что делать с Тэхеном, он решит потом. Хосок включает свой телефон, бросает взгляд на время и направляется в сторону дома. Через несколько минут раздается мелодия входящего сообщения, и Хосок морщится, когда читает: «16 пропущенных, 9 голосовых сообщений». Весьма неожиданно: обычно от Тэхена столько звонков за месяц не сыскать, а тут такое усердие. Хосок улыбается своим мыслям кончиками губ и убирает телефон обратно в карман толстовки. Сегодня звонков от Тэхена уже не было, значит подождет ещё немного, ничего страшного не случится. По дороге Хосок заходит в магазин и покупает немного продуктов на оставшиеся с последних подработок деньги. Он здоровается со знакомой тетушкой из его дома и насвистывает какую-то мелодию себе под нос, раскладывая еду по пакетам. Хосок не спал уже более пятидесяти часов, но настроение отчего-то до тошноты хорошее, а настолько бодро он не чувствовал себя уже последние несколько месяцев. И словно сказал нет своим прежним переживаниям: жизнь с чистого листа, а на душе легко и безоблачно. Хосок готов был поклясться, что это было лучшее утро в его жизни. По приходе домой он оглядывает свою квартиру и с ужасом констатирует: чтобы разобрать этот срач, одного дня будет явно недостаточно. Хосок тяжело вздыхает, неохотно засучивает рукава и решает, что сегодня будет достаточно разгрести хотя бы на кухне и в спальне. Глаза боятся, но руки справляются с задачей настолько быстро, что воодушевившийся Хосок даже решается разобраться с кучей грязной посуды, сложенной в углу небольшой гостиной. Переносит ее всю в раковину за несколько заходов и делает небольшой перерыв на перекус. Он как раз дожевывает последний сэндвич, когда его телефон, лежащий на столе, разражается почти оглушающей вибрацией. Хосок переводит взгляд на экран и его брови удивленно взмывают вверх. Он переворачивает телефон экраном вниз для того, чтобы надоедливое жужжание прекратилось, и на мгновение задумывается, с каких пор ему по утрам названивает Намджун. С которым они не разговаривали уже несколько месяцев, к слову говоря. Хосок не успевает прийти к одному общему мнению в своей голове, когда его сотовый снова начинает звонить. Парень цокает языком с набитым ртом и швыряет недоеденный бутерброд на тарелку, после чего хватается за телефон и, не давая себе времени на раздумья, берет трубку. — Намджун, какими судьбами? — бубнит он еле внятно, прежде чем прожевать и проглотить еду. — Хён, — голос у Намджуна сиплый и непривычный. Слишком безликий для его обладателя. Хосок начинает остро чувствовать нарастающее беспокойство. Он отмалчивается, не откликается, но весь обращается в слух. — Хён, — повторяет Намджун и прочищает горло. — Мне надо тебе сказать что-то крайне неприятное, поэтому подготовь себя, пожалуйста, морально. Хосок такой чуши из уст этого рассудительного донсэна не разу не слышал. Тот, что, сейчас пытается быть тактичным, или ему показалась? Хосок неосознанно сжимает пальцы на телефоне до белых костяшек и забывает дышать. А Намджун, видимо решив, что подходящий момент настал, говорит как на духу: — Вчера умер Чонгук. Несчастный случай, этот мелкий навернулся через перила на крыше… В общем, завтра похороны. Ты бы объявился там, не думаю, что тебе настолько на нас все равно. Намджун, будто мегера слюной, брызжет обвинениями: из-за стресса последних дней так и хочется выговорить всё наболевшее. Момент можно считать выгодным, потому что для Хосока все слова приобретают зыбкие очертания, плавятся и не достигают ушей. Под рёбрами рождается глухой набат, что эхом отдает в виски, и давит внутренности, вызывая панику и тошноту. Намджун тактично отмалчивается в трубку, солидарно разделяя всю тяжесть разговора. — Он был один? — наконец выдавливает из себя Хосок. Не то чтобы это было так важно. Но в ушах позвякивают настораживающие колокольчики предчувствия. Потому что шестнадцать пропущенных и девять голосовых сообщений: это не может быть совпадением. — Кажется, вместе с ним был Тэхен. Но мы пока не знаем точно. — Кажется? — переспрашивает озадаченный Хосок, не замечая, как с каждым слогом он постепенно переходит на крик. — А у него самого спросить не судьба? — Если бы всё было так просто, — перебивает его разозлившийся Намджун, гремя чем-то на фоне. — Ты навряд ли знаешь, но эти двое в последнее время постоянно друг за другом хвостиком бегали. Постоянно вдвоем. Хосок морщится от этих слов, но ничего не говорит. — Мы же не просто так пришли к такому выводу, — тяжело вздыхает младший. — С Чонгуком всё случилось утром, часов в семь. А этим же вечером Тэхен сиганул с моста, и тоже насмерть. Чёрт, Хосок, не знаю, чем ты был там занят всё это время, но пора уже спуститься с небес на землю и вспомнить о друзьях. Потому что у нас тут полное дерьмо, и всё, чего я сейчас боюсь, это чтобы остальные как лемминги за ними не сиганули. И, видимо, Намджун понимает по участившемуся дыханию Хосока, что перегнул палку, и замолкает. — Ты обдумай там всё, приди в себя, — заговаривает снова Намджун, неловко откашливаясь. — Я понимаю, что пока что тяжело это воспринимать, но надо как-то жить дальше. — Да, я понимаю, — неуверенно тянет Хосок спустя какое-то время и яростно кивает головой, будто убеждая себя в чём-то. — Я буду в порядке, не переживай. — Хорошо. Тогда жду тебя завтра. — Скинешь мне адрес смс-кой? — Конечно, как тебе будет удобнее. До завтра, хён. Хосок завершает разговор и откладывает телефон в сторону. Какое-то время смотрит в никуда и молчит. Затем хватается за сэндвич, лежащий перед ним в тарелке, и спешно его доедает. Кладет тарелку в раковину к горе других грязных тарелок и включает воду. А спустя почти час бездумно хлопает глазами и понимает, что только что перемыл всю посуду. Вот и всё. Такая мысль мелькает в его голове. Хосок встает на табуретку и достает с кухонного шкафчика литровую бутылку текилы. Из-под горы сохнувшей посуды, приютившейся на небольшом полотенце, выуживает стопку с оббитыми краями. Раскладывает на столе выверенно, будто на алтаре, бутылку, стопку и телефон. Тяжело вздыхает. И включает первое голосовое сообщение. Он ожидает услышать голос Тэхена, но слышит только грохот, переплывающий в завывание ветра, которому вторят нечленораздельные вопли на фоне. Через минуту Хосок слышит пищание и безэмоциональный автоответчик: «Конец голосового сообщения». Хосок не задумываясь наливает первую стопку и сразу же её осушает. Он успевает выпить еще, пока в следующих сообщениях воспроизводится что-то крайне похожее, но с уже более близкими и различимыми всхлипами. Так тратится треть жидкости в бутылке и шесть проигранных сообщений. У Хосока мутнеет в голове, и картинка расплывается перед глазами. И тут раздается еле слышимый голос Тэхена. — Хён. — Рука Хосока дергается, и текила разливается по столу. — Я знаю, что ты, должно быть, меня ненавидишь и не хочешь сейчас со мной разговаривать. Но, если ты это слышишь, перезвони мне пожалуйста. Это очень важно. Очередное пищание, оповещающее о конце сообщения, и Хосок радуется, что давится сейчас именно текилой: пойлом, которое на дух не переносит. Горло сводит судорогой, но Хосок так и остается невозмутимым на вид. Последние слова Тэхена. Он должен дослушать их до конца. «Хён, уже вечер, а ты так мне и не перезвонил», — Тэхен замолкает и растрачивает драгоценные последние секунды. Хосока пробивает дрожь, и больше всего его ужасает, что в голосе его донсэна ни капли обвинения или злости. Его голос звучит так, будто он улыбается. Той самой редкой улыбкой, которую можно было увидеть, только если застать Тэхена врасплох. Еле заметная, скопившаяся в уголках губ и почти неуловимая. Хосок всхлипывает и сползает с табуретки, вцепившись пальцами в столешницу. Он падает на колени и упирается пустым взглядом в пол. А Тэхен, наконец, продолжает. «Если честно, я понимаю, что поступаю сейчас неправильно, но у меня словно нет выбора. И я знаю, что, облегчив себе жизнь, сделаю хуже только тебе…», — Тэхен снова делает паузу, а Хосок сам не замечает, как с его губ слетают сипящие отрицания происходящего. «Прости, но ты знаешь… я больше так не могу. Мы слишком друг друга отравляли все это время. И на что я только надеялся?», — Тэхен заливисто смеется, но грусть так и плещется в этом смехе. — «Помнишь, как ты однажды сказал, что время не лечит? Хотя, о чём это я. Уверен, что ты совсем не помнишь того разговора. А вот мне твои слова отчетливо врезались в память, что лечит только медици…». Очередной раздражающий писк прерывает речь Тэхена, и Хосок чувствует, как в груди болезненно сжимается от тоски и неверия в происходящее. Он бы слушал этот голос вечно, признавая своё поражение и въевшуюся в кровь привязанность. Хосок расцепляет руки и оседает под стол, уже не в силах сдерживать собственные слёзы и всхлипы, в которых он терял дыхание, задыхаясь. Но Хосок всё равно зажимает себе ладонями рот и нос, лишь бы отчетливо услышать, что прозвучит в последнем сообщении. Но в следующей записи проигрывается лишь голос Намджуна, сообщающий о смерти Чонгука.