Back To School

20 апреля 1999 года

В тот день я не спала всю ночь. Сколько бы не пыталась, я только дотошно переворачивалась с боку на бок и никак не могла успокоиться. Моё сознание никак не могло перейти из состояния возбуждения в состояния покоя. Я продумывала в своей голове миллионы вариантов дальнейшего развития событий. Я думала о том, каким будет Эрик, когда всё узнает. Думала, что мы будем делать дальше. Думала о том, что возможно мы оставим этого ребенка, и тогда вся жизнь просто перевернется с ног на голову… В бесконечных раздумьях я пролежала практически всю ночь. Капитально заснуть мне удалось только ближе к шести часам утрам. Я поспала всего час, как мой будильник истошно завопил, оповещая меня о том, что времени уже семь утра и пора собираться на работу. Я с трудом разлепила глаза. Как только я это сделала, на меня сразу надавила апатия, сонливость и легкая тошнота. Обсудив все с матерью и договорившись с Кэт, я решила не ходить в тот день на работу, а остаться дома и хорошенько выспаться. «Как никак, меня ждет практически судьбоносный день», – думалось мне тогда. Остаться дома для того, чтобы поспать – было ошибкой номер один в тот день. Бесконечное количество раз я просчитывала в своей голове все ошибки, что я совершила в тот день, попутно пытаясь думать о том, что могла ли я хоть как-то предотвратить двадцатое апреля. Ведь даже если бы я сказала Харрису о беременности, где гарантия того, что он бы не испугался и не совершил бы свой судный день с ещё большей уверенностью?.. К своему несчастью, окончательно пробудилась я только к двенадцати часам. Как я потом заставляла себя думать, я проснулась именно в тот момент, именно в ту самую секунду, когда он умер. Он выстрелил себе в рот, а я, тогда ещё ничего не подозревая, поднялась с кровати, умылась и спустилась на кухню. Мама второй день подряд отказывалась идти на работу, контролируя каждый мой шаг. Честно, мне была приятна такая забота. Было приятно, что спустившись на кухню, меня ждал горячий завтрак и моя мать, которая хлопотала над едой. Когда я зашла на кухню, мы пожелали друг другу доброго утра, а потом я плюхнулась на тот самый стул, на котором сидел Реб, когда пришел ко мне в дождь. Мама поставила передо мной тарелку с овсянкой, а я включила телевизор. Оставила включенным центральный канал, на котором шло какое-то старое телешоу, и принялась за завтрак. День был похож на обычный уикенд. Ничего не предвещало беды, как в один момент весь мир, построенный из моих собственных воздушных замков и лжи, в один лишь момент взорвался. Он не рухнул, а именно взорвался. Вероятно, второго такого раза, я бы никогда больше не смогла пережить. Я сижу за столом. Ем кашу. Рядом мама возится с грязной посудой и краем глаза поглядывает на телевизор. По ящику идет ТВ-шоу, как в один миг, все прерывается. Просто одна секунда – и всё. На экране вспыхивает экстренный выпуск новостей. «Стрельба в старшей школе Колумбайн»… Я моментально выронила ложку с кашей из рук. Я успела только открыть рот, чтобы хоть как-то отреагировать, как мой мобильный зазвонил. Прямо в ту же самую секунду. Я быстро схватила его и нажала на кнопку ответа. В голове стучала только одна мысль: «Только бы это был Ребел, только бы с ним было все хорошо». Но вместо голоса Харриса на другом конце провода был мой отец. И клянусь, тогда он сказал мне самые страшные слова в моей жизни. – Иви, это папа… Извини, но ты должна знать. Я сейчас возле «Колумбайна». В школе устроили стрельбу уже есть жертвы и… Есть версия, что стреляет парень в черном плаще похожий на… На твоего друга Эрика. Я не смогла выдавить из себя ни слова. Я на какую-то долю минуты погрузилась в вакуум и не могла ничего – не говорить, не дышать, не двигаться. Когда я немного пришла в себя, я несколько раз нажала кнопку сброса, словно могла этим опровергнуть всё, что сейчас услышала. Мама, стоящая у раковины с полотенцем в руках, смотрела на меня стеклянным взглядом. – Милая, что тебе сказали? – Нет… – дрожащим голосом ответила я. – Нет, так не бывает, мама. Так не бывает, – и после этих слов, я зашлась в истошном истерическом приступе. Я плакала, закрывая рот рукой и никак не реагируя на свою мать. Я смогла успокоиться только в тот момент, когда мне в голову пришла мысль о том, что никто еще ничего не знает точно. Ведь может быть это все неправда. Может это совсем не он. Нет. Не он. Нужно только срочно, срочно бежать туда и убедиться в этом. Потому что я знаю, что он невиноват. Он бывает слегка неадекватен, но он не может стрелять в своей школе. Поэтому это кто-то другой. А он сейчас в опасности. И я должна спасти его… Подумав об этом, я сорвалась с места. В легких домашних шортах и рубашке, не обращая внимания на крики мамы, я выбежала из дома. Меня трясло, тошнило, голова кружилась, и я была уверена, что в моем положении были противопоказаны такие нагрузки, но я все равно бежала. Я должна была как можно скорее добраться до школы. Пока я бежала, мир вокруг бешено мелькал яркими красками. Двадцатого апреля было неимоверно жарко и душно, и после пяти минут практически непрерывного бега, я чувствовала себя просто ужасно. Но я не могла себе позволить остановиться. Перестать бежать туда, к нему, было равносильно тому, чтобы сдаться. А сдаваться мне уже надоело. Со сбитым дыханием, со слезами, застывшими на моем лице, я добралась до старшей школы за двадцать минут. То что происходило вокруг «Колумбайна» было чем-то невозможным. Полицейские, спецназовцы, машины скорой помощи, родители, сбежавшие ученики – и всё это в бесконечном реве сирен, смешивающимся с ревом толпы. До безумия, мне хотелось убедить себя в том, что мне снится дурной сон. Просто дурной сон. И я вот-вот проснусь. Но я все не просыпалась. Пытаясь отдышаться, на ватных ногах, я бродила среди незнакомых мне людей и пыталась найти своего отца. Блуждая от одной полицейской машины к другой, я всё не находила его. Я остановилась на месте, проклиная себя за то, что не захватила с собой даже мобильного. Сильно закусывая губу и оглядываясь по сторонам, я пыталась прийти в себя. Пыталась собраться с мыслями, но у меня ничего не получилось. В голове был совершенный хаос, я не знала того, действительно ли Харрис стрелял. Он ведь не мог, он ведь не мог, не мог… Каждую секунду я пыталась убедить себя в этом, но где-то в глубине души было что-то, что не давало мне стопроцентно уверить себя в этом. Что-то такое, что уже однажды так обидел Реб, говорило мне, что только Эрик и Дилан носят плащи в апреле. Только Эрик и только Дилан. Иногда мне начинало казаться, что я вот-вот потеряю сознание. Я обхватила себя руками, после чего вздрогнула от неожиданности, когда на мое плечо приземлилась чья-то рука. Я обернулась и увидела своего отца. Он молча смотрел на меня. Еле сдерживая слезы, я тоже молчала. – Иви… – только и смог выдавить папа. – Это он? Только скажи мне это он? Он отвел взгляд в сторону, что заранее предсказывало мне его ответ. – Нам звонил его отец. С восьмидесяти процентной вероятностью один из стрелков Эрик Харрис. Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Сделав несколько шагов назад, я оперлась спиной о чью-то машину и скатилась по ней вниз. Я не знаю, как описать то, насколько сильно я разрыдалась. У меня была вероятность того, что все же Реб, Ребел, Эрик Харрис, Индиго, что он ни в чем виноват. Было целых двадцать процентов, но я понимала, что мне не стоит надеяться. Мне вдруг становилось все понятным, и бешено кружилась голова. НБК, Арлин, Дилан, говорящий, что они не могут ломать мне жизнь, изнасилование, его приступы гнева – все складывалось в блядский пазл. И вместе с тем, очень не к месту тошнило. На секунду весь мой мир перевернулся настолько, что я подскочила на ноги. Я собиралась рвануть в сторону школы. Плевать, как я это сделаю. Мне нужно было просто оказаться там, чтобы он убил и меня тоже, сука. Потому что так нельзя. Если он хочет убить кого-то, то пусть сначала расстреляет нахер всех своих близких, чтобы никому потом не приходилось заново учиться жить. Отец остановил меня, с силой сжав мое плечо. Я резко развернулась к нему лицом, почти ничего не видя из-за слез. – Я отвезу тебя домой, милая. Тебе нужно домой. – Нет-нет! – я стала вырываться из его рук. – Я должна быть здесь. Я не хочу. Я не поеду домой, – задыхаясь от слез, я громко выкрикивала каждое слово. Люди, с испуганными красными лицами, сочувствующе оборачивались на меня. – Иви Элизабет Вольф, быстро садись в машину, черт тебя подери! – папа, как и все, был на взводе. Мне не хотелось еще больше накалять обстановку, поэтому я подняла голову к небу, и стараясь успокоиться, прижалась к нему. Он, подбадривающе, похлопал меня по спине и повёл к своей машине. Я понимала, что ему просто необходимо увезти меня отсюда, но мне слишком хотелось остаться. – Пап… Папа! – он остановился, глядя на меня. – Но когда его поймают. Я должна его увидеть. Пожалуйста. Хотя бы секунду, но он должен посмотреть мне в глаза. Если он только сможет… – Детка. Пойми, это может быть опасно. Вот так всё и закончилось. В моем сознании разверзались небеса, а в глазах чертовски темнело. Как потом оказалось, я просто не выдержала и потеряла сознание. Оно неудивительно, я пробежала не один километр, да и проревела буквально годовой запас слёз. Я обмякла в руках своего отца, который неодобрительно глянул в сторону скорой и повез меня домой. Но в моем сознании, я всего лишь вязал пару минутный тайм-аут, чтобы понять истинный смысл всего. Это может быть опасно. Эта фраза, которую кто-нибудь был обязан вдолбить мне в голову четырнадцатого февраля. В день моего рождения… Это может быть ОПАСНО. Это именно то, что пыталась вбить в мою дурью башку Кэтрин Хопкин, и это именно то, что я так настойчиво проигнорировала. Люди никогда не воспринимают всерьез чьи-то угрозы и чье-то плохое поведение. Мы всегда стараемся закрыть глаза, понять и простить, потому что по своей натуре, мы не хотим видеть правды. Это слишком тяжело, слишком безумно, но притом, неимоверно правильно. Кто может с точностью утверждать о том, что могло предотвратить двадцатое апреля? Где гарантия того, что виной всему – не я? Вдруг, проснись я в семь утра и пойди на работу, я бы написала для Реба смску о том, что у меня есть для него невероятная новость, что я очень жду его вечером, вдруг это заставило бы его одуматься? Не передумать, но хотя бы одуматься? Вдруг, это могло спасти пятнадцать бедных душ, умерших двадцатого апреля? Я не утверждаю того, что одна паршивая смска, говорящая о том, что он нужен кому-то, действительно бы спасла Харриса. Я просто не могу перестать думать о том, что стоило хотя бы попытаться незримо все изменить. Но ни у кого ничего не получилось. У родителей Эрика и Дилана не получилось найти дневники, бомбы и оружие. У джоков и других школьников не получилось найти одну-единственную каплю милосердия для этих двоих. И только чертовы пропановые бомбы, которые не взорвались в кафетерии, смогли спасти ситуацию. Только лишь ошибка в механизме, одно неверное движение пальцев Ребела смогло спасти жизни нескольким сотням людей. *** Когда я открыла глаза, я увидела перед собой силуэты моих родителей и ещё одного человека с фонендоскопом. В глаза был яркий свет от люстры, отчего я инстинктивно сожмурилась. – Господи, наконец-то ты пришла в себя, милая! – мама наклонилась ко мне для того, чтобы обнять. – Ты нас так напугала… Осознание всего, что произошло за этот день пришло не сразу. Я постепенно вспомнила о том, что в школе была стрельба, и что мне сказали, что к этому причастен Харрис. Во мне неожиданно загорелась надежда на то, что всё это лишь причудилось мне в бреду. – Что случилось? – охрипшим голосом спросила я. – Ты потеряла сознание несколько часов назад, – поспешила ответить моя мать. – Папа привез тебя домой. Её последние слова разрезали слух. Привез домой. Значит, все это действительно правда. Значит, мне ничего не казалось. Значит, Эрик сейчас сидит за решеткой за убийство людей. За настоящие, блять, убийства!! Человек с фонендоскопом поднялся со стула, и подозвал к себе моих родителей. Мама поднялась с места и пошла с ним, а отец остался сидеть на краю моей кровати. Я смотрела в его глаза и пыталась понять, что он сейчас чувствует. Никогда больше я не видела такого замешательства и печали на его лице. Злость и печаль переполняли его. Он был зол на меня, а еще больше на Ребела. На меня за то, что я связалась с таким, как он, а на него за то, что он посмел прикоснуться ко мне, а потом взять в руки оружие и идти убивать. – Как ты себя чувствуешь, Ивс… – отец задал вопрос настолько отстраненно, словно это и вовсе не было вопросом. – Не очень хорошо, – ответила я. Мы замолчали. И я, и папа, знали о том, что над нами буквально нависает разговор о том, что произошло сегодня в старшей школе Колумбайн. Я не начинала его, потому что боялась. Боялась того, что он может сказать мне, и того, что он сильно разозлится. Отец не начинал потому, что пытался подобрать нужные слова. – В общем, Ивс… – он опустил взгляд, и я последовав его примеру, заметила, что он держит в руках коробочку из под касеты. – Тебе пришло вот это несколько часов назад, – папа отдал мне коробку. На ней не было ни обложки, ни подписи. – В связи с тем, что произошло сегодня, я… Я не мог не проверить, что это безопасно, поэтому сначала просмотрел всё сам. Отец неожиданно замолчал. Я немного подождала, ожидая того, что он все же продолжит свою речь, но он молчал. – Спасибо за заботу, пап. Он кивнул, и пробурчал что-то вроде: «Теперь можешь посмотреть и ты». После этого он поднялся с кровати и собрался уходить. – Постой, – выкрикнула я. Отец развернулся ко мне лицом. – Его арестовали? – Эрик Харрис и Дилан Клиболд покончили жизнь самоубийством путем выстрела в голову, – после небольшого молчания ответил папа так, словно и я, и Эрик, все были ему чужими. Видимо, не желая видеть моей реакции, он развернулся и очень быстро ушел из комнаты. Трясущимися руками, я схватила себя за голову и заплакала. Нескончаемый поток мыслей иссох в этот момент. В моей голове было пусто. Пусто. Совершенно пусто. Я ничего не понимала и ни о чем не думала. Я плакала просто потому, что в тот момент не могло быть иначе. Даже не пытаясь утереть слезы, но пытаясь перебороть внутренний испуг, я открыла коробку, которую мне передал отец. Я начала тихо всхлипывать, увидев, что внутри лежит кассета и полароидный снимок, который когда-то сделал Дилан. Самой счастливой улыбкой на свете улыбалась на нём Иви Элизабет Вольф. Я перевернула снимок другой стороной. Неаккуратным почерком на рамочке снизу было выведено слезливое «Я всегда буду рядом с тобой». Плакала я или нет, я помню только о том, как же это было, сука, больно. Мне не просто хотелось кричать, мне хотелось орать во всю глотку. Вы только задумайтесь. Вы понимаете, что это? Это фотография и этот текст – это все принадлежит человеку, который несколько часов назад всадил себе пулю в голову. – Как ты смеешь, блять. Как ты смеешь… – прошипела я, сквозь слезы. Я громко выдохнула и, прихватив диск, побежала в зал. Не обращая ни на кого внимания, я дошла до видеопроигрывателя. С дрожью в руках, я вставила кассету в проигрыватель и рухнула на пол перед телевизором. На экране стали сменяться кадры. Эрик зеркально от моего положения сидел на полу у себя в комнате. Камера, очевидно, стояла на столе. Вокруг Харриса было разбросано много исписанных листков, но самое главное по правую сторону от него лежал обрез. Эрик был одет в пиджак, серую футболку, джинсы и бейсболку. «Если ты смотришь это видео, то меня уже нет в живых. Не думай, я и сам понимаю, как это все звучит и как это выглядит. Я знаю, что ты там сейчас сидишь и думаешь обо мне. Ты думаешь, что я последний ублюдок на ебучей планете Земля, и знай, Иви. Это правда. Верь всему плохому, что ты думаешь обо мне. Потому что я не стою прощения… Но вместе с тем, ты должна понять почему всё это произошло. Я до самого конца буду верить в то, что ты единственный человек в мире, который сможет понять меня. Я… Я буду верить, – он отвел взгляд и замолчал. После твоего дня рождения не было ни одного такого дня, когда бы я не думал о том, что мне стоит передумать. Что я и Водка, что мы недолжны идти на свой судный день, но однажды случилось то, о чем ты и я обычно молчим. И тогда я понял, что я не могу отказаться от этой идеи. Иви. Поверь мне. Лучше сейчас ты будешь ненавидеть меня и всё, что со мной связано больше всего на свете, чем потом, мы продолжим с тобой быть вместе и каждый день, я буду думать о том, что я упустил. Я не хочу, чтобы всё это накопилось и когда-нибудь, я бы снова сорвался на тебе. Я не могу этому позволить случиться, поэтому… Поэтому я ухожу. Так продолжаться больше не может, пойми. Знаешь, я столько тебе не сказал… Я… – Реб прервался и на его глазах выступили едва заметные слезинки. Я буду помнить и любить всё, что с тобой связано до самого конца. Прощай. Будь счастлива, Волчонок…» Запись вроде бы логично, но совершенно неожиданно для меня, прервалась. Кассета вылезла из проигрывателя, а я просто сидела перед телевизором и смотрела в экран застывшими глазами. Мне казалось, что я снова потеряю сознание прямо сейчас, но этого не происходило. Мне казалось, что в этот момент должно, просто обязано произойти что-то такое, что заставит меня умереть. Это просто должно было произойти, потому что жить после такого просто невозможно. Невозможно. – Как ты мог. Как ты мог, – в миллиардный раз за этот день спросила я, и засунула кассету обратно в проигрыватель, чтобы увидеть все снова. Когда пленка началась, я лишь бессильно закрыла лицо руками и заплакала. «Я знаю, что ты там сейчас сидишь и думаешь обо мне…»