In The Mood For Love

Чонгуку неполные восемь и в то лето он заболевает, как никогда до этого. У приюта нет средств на дорогие лекарства, его просто кладут в лазарет и, кажется, заведомо хоронят в своих сердцах. Медсёстры скользят по коридорам тихими тенями, вполголоса перешёптываясь, что, мол, жалко парнишку. Чонгуку себя не жалко, он даже не плачет (хотя это скорее потому, что на слёзы нет сил), у него часто кружится голова и темнеет в глазах. Он лежит на больничной койке бледный и безжизненный, словно кукла. Чонгуку не страшно умирать, Чонгуку страшно лежать здесь совсем одному, его лихорадит уже третьи сутки, а хён так ни разу и не зашёл его проведать. Существует вероятность, конечно, что его сюда попросту не пускают, но Чонгук с детским эгоизмом думает, что хён должен был придумать что-нибудь и пробраться к нему в палату любой ценой. Чимин появляется в конце недели, ободранный и похудевший. Пролезает через окно ночью, держа в зубах фонарик, деловито озирается по сторонам и щёлкает настольным светильником. Чимин прикладывает палец к губам, показывая проснувшемуся от шороха младшему, чтобы тот не шумел. Впрочем, этого не требуется, Чонгук настолько отчаялся его здесь увидеть, а болезнь, в свою очередь, настолько прогрессировала, что он принимает хёна за очередную галлюцинацию и только пожимает плечами. Первым делом Чимин прижимается губами к его лбу, после чего раздражённо цыкает языком, наливает из графина воды в стакан и проталкивает Чонгуку в рот две таблетки, заставляя проглотить. Чонгук осоловелым от жара взглядом следит за тем, как старший вытаскивает из рюкзака разные баночки и коробочки, смешно щурится, пытаясь разглядеть инструкции в тусклом свете слабенькой лампочки, и задумчиво жуёт губу. Большой свет включать никак нельзя, если его здесь обнаружат, ничем хорошим это не закончится. Чонгук открывает было рот, на что Чимин только хмурится и грозит пухлым пальчиком. — Нет-нет. С сегодняшнего дня мы начинаем с тобой игру. Чтобы поговорить со мной, тебе придётся хорошенько постараться и выздороветь, договорились? Чонгук удивлённо распахивает глаза и спешно кивает головой, когда вникает в суть. Он пытается улыбнуться, но вместо этого неестественно кривит рот и заливается первыми за неделю слезами. Ревёт навзрыд, нервно цепляясь зубами за нижнюю губу и шумно хлюпая носом, уже не сдерживаясь. До него только теперь доходит, что всё это не сон и хён действительно к нему пришёл. Чимин выдаёт: — Ну ты и размазня. Вытирает, как может, ладошками щёки младшего от слёз, а потом достаёт из рюкзака шоколадку и велит припрятать под подушку, чтобы не отобрали. У него ещё много всяких вкусностей, но не всё же сразу, верно? Чонгук понемногу успокаивается. Старший поит его какой-то горькой гадостью из склянки, тут же запихивая кусочек шоколада, чтобы было не так противно, и уходит снова через окно, пообещав зайти завтра. Чонгук умиротворённо прикрывает глаза и забывается тяжёлым сном под действием жаропонижающих. Чимин, вообще-то, нихрена не взрослый даже и, как только оказывается в своей комнате, долго сопливит подушку. Ему до сих пор чертовски страшно, потому что, если бы не Чонгук, он бы никогда не решился на всё то, что натворил за неделю. Ему повезло с самого первого раза, в украденном кошельке оказалась приличная сумма, которую он целиком спустил на антибиотики и сладости для младшего, но потом он попросту не смог вернуться в приют. Обращаться в полицию было опасно, и он целую неделю провёл на причале, подкармливаемый рыбаками, прежде чем найти обратную дорогу. Чимину снова везёт, наутро выясняется, что его даже не искали, и наказания за побег он не получает. В палату Чонгука, и правда, никого не пускают, мотивируя тем, что он страшно заразный. Но Чимина правила мало волнуют, и на следующий день он снова приходит через окно. Они молчат и глупо улыбаются друг другу, Чимин всякий раз прикладывает к губам палец, на что Чонгук задорно кивает, чувствуя себя соучастником страшного заговора. Чимин пичкает его лекарствами по расписанию, украденными из столовой фруктами и купленными в городе сладостями, приятно дополняя скудный больничный паёк. Он, вообще-то, сам никогда не пробовал всех этих шоколадных батончиков и вредных картофельных чипсов, но сейчас это вовсе неважно. Его стараниями Чонгук стремительно идёт на поправку, а через полторы недели его и вовсе выписывают. Медсёстры разводят руками, причитая, что его спасло лишь чудо. Чудо стоит рядом с отощавшим Чонгуком, стискивает в ладошке сумку с его вещами и счастливо улыбается, сверкая глазами-щёлочками. — Круто! — восторженно всхлипывает Чонгук, когда Чимин заканчивает рассказ о своих приключениях. — Ничего не круто, ты не понимаешь. Воровать — плохо, — назидательно ворчит старший и смешно морщит нос. В этот день Чимин торжественно клянётся, что станет полицейским, когда вырастет, и делает Чонгука свидетелем своей клятвы. Тот хлопает в ладоши и восторженно смотрит на своего хёна. *** Чонгуку тринадцать и, в силу отсутствия в приюте надлежащих источников информации, он совсем ничегошеньки не знает о своём теле. А потому, просыпаясь однажды утром, пугается до ужаса. В паху неприятно тянет, а когда он заглядывает под одеяло, то едва ли не плачет. Чонгук спешно натягивает на себя штаны побольше и тихо, чтобы не разбудить лишние глаза и уши, ползёт в комнату к хёну. Чимин ещё не проснулся, он непонимающе трёт глаза, но послушно отправляется за мелким в туалет. — Ну и что у тебя такого случилось? — начинает парень, когда Чонгук рывком стягивает штаны вместе с бельём. — Оу… — Нужно идти к врачу, да? — испуганно шепчет Чонгук в ответ на неоднозначную реакцию, и Чимин едва сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос. — У тебя такое впервые? — в конце-концов он берёт себя в руки и снова становится заботливым хёном. Чонгук обречённо кивает и выглядит совсем потерянным. Кажется, он реально не знает, что с этим делать. До Чимина в своё время как-то само всё дошло, но младший всегда был немного беспомощным и болезненным. — Иди сюда, — хмурится Чимин собственной идее и тащит его в кабинку, не забыв закрыть дверь на замок. В восемь утра в воскресенье, конечно, едва ли сюда кто зайдёт, но на всякий случай. — Возьми его в руку, — диктует старший, внезапно разволновавшись непонятно чему. Его слишком смущает говорить такие вещи вслух, поэтому он поступает, как ему кажется, проще — кладёт свою ладонь сверху, сжимая, и показывает, как надо правильно двигать. Чонгук немного не уверен в происходящем, но ничего не спрашивает, потому что слепо доверяет хёну с самого детства. Чимину пятнадцать, но его ладошки уже ощутимо уступают в размере, поэтому спустя несколько движений Чонгук, руководствуясь какими-то своими доводами, меняет их руки местами, заставляя хёна обхватить его член напрямую. В силу того, что с ним подобное вообще происходит впервые, он не может объективно оценить ситуацию, но Чимин прекрасно понимает, что происходящее здесь — неправильно. Понимает и ничего не говорит, послушно проводит ладонью, стараясь унять дрожь в пальцах. Чонгук дышит загнанно, интуитивно ускоряет темп и в какой-то момент тихо скулит, прогибаясь в спине: — Мне так плохо, хён… Что происходит… — Тише, дурак. Сейчас будет хорошо. Чонгук падает на колени, пачкая руку Чимина в сперме, и тот по инерции тоже оседает на пол. Он вытирается туалетной бумагой, натягивает на плохо соображающего мелкого штаны и пытается подняться на ноги, но Чонгук вдруг тянется к нему и легко касается губ. Он даже не имеет в виду ничего лишнего, просто из соображений благодарности, как всегда целовал старшего в щёку. Но у Чимина на этот счёт своё мнение, он от неожиданности отшатывается чуть более резко, чем следовало бы, и больно бьётся затылком о кафель. Чонгук смотрит на него обиженно и не может взять в толк, что не так сделал, он отползает, насколько это возможно в тесной кабинке, к противоположной стене, когда Чимин наконец решается. Цепляет пальцами за подбородок и целует по-настоящему, вжимая младшего в стену и сминая его губы. Чонгук весь замирает, не знает куда деть руки, больно бьющееся об ушные перепонки сердце и самого себя. — Иди к себе в комнату, — сухо говорит Чимин, отстраняясь. Чонгук послушно кивает и негнущимися ногами выгребает из кабинки, оставляя его одного. Чимину хватает нескольких резких движений, чтобы спустить, он отирает бумагой ободок унитаза, выходит к умывальнику и обречённо смотрит в зеркало на своё помятое лицо. Дураку понятно, что, хоть ничего страшного и не произошло, необходимо дать понять, что всё это было лишь случайностью, дабы дело не приняло необратимый характер. Никакой случайностью это, конечно, не было, но Чонгуку об этом знать не обязательно. Чимин до самого вечера не решается заговорить об этом, а Чонгук ведёт себя так, словно с утра совсем ничего не произошло. Старшему думается, что, может, вовсе и не стоит это как-то выделять и обозначать, раз тот молчит, может, это, и правда, что-то значило лишь для него. А на следующее утро Чонгук заваливается к нему в комнату ни свет ни заря и тащит за руку в кабинку туалета. Смотрит из-под чёлки выжидающе и, кажется, почти не дышит. Чимин думает, что тот совсем ещё ребёнок, когда осторожно берёт за руку. Думает, что ничего страшного, по сути, они не делают. — Ты ведь можешь теперь делать это сам, — говорит он, цепляясь за последнюю надежду. Сам себе он, правда, не верит и знает, что ответа также не получит. Да и что тут ответишь, если говорит он это Чонгуку на ухо хриплым со сна голосом, а второй рукой в это время тянет с младшего штаны вниз. Это становится для них ежедневным утренним ритуалом, к которому постепенно добавляется и вечерний, Чонгук очень скоро замечает, что старший заводится тоже, и несмело просит разрешения на ответные действия. Поцелуи становятся чаще и увереннее, Чимин отпускает ситуацию и уже не сдерживаясь зажимает младшего по туалетам, уверяя себя, что если они не зайдут дальше взаимной мастурбации, всё будет очень даже в порядке. *** Но в порядке ничего, естественно, не будет. Время летит неумолимо, и вот Чонгуку уже пятнадцать. Они идут вдвоём по коридору, весело болтая о чём-то, и не касаются друг друга даже плечами, но в догонку всё равно прилетает обидное «пидоры». Чимин хватает младшего за руку и ускоряет шаг. — Пидоры — это что-то плохое, да? — наивно интересуется Чонгук, когда они заходят в пустующую сейчас комнату — соседи Чимина ушли во двор гонять мяч. Чимин тяжело вздыхает, и думает, что да, спустя два года самое время поговорить на эту тему. — Очень плохое, малыш. Так называют двух мальчиков, которые… - Чимин теряется, что сказать. «Любят друг друга» слишком тяжело упадёт на плечи, к тому же он до сих пор не уверен, что они не просто обоюдно снимают сексуальное напряжение, так характерное для подростков. «Занимаются любовью» тоже не подойдёт, потому что они и близко к этой черте не подходят, Чонгук всё ещё слишком ребёнок в его понимании. Ребёнок этот, правда, уже почти его перерос, но всё ещё нуждается в его заботе и внимании. Чимин дружит с половиной мальчишек своего возраста, Чонгук же в упор не замечает никого, кроме своего хёна. Он особо ни на что не надеется, но он не может не сказать этого: — Если я больше не буду проводить с тобой столько времени и закрываться в туалете (в этот момент они оба краснеют), то тебя больше не будут так называть? Хочешь? — Чимин его уговаривает, почти умоляет. Ну же, давай всё прекратим, хватайся за последний шанс, спасайся, пока не поздно. Но Чонгук вешает верёвку обратно на шею и закидывает свой груз глубоко в озеро, хватая старшего за руку и увлекая за собой на дно. — Пусть называют, как хотят, — бубнит он откуда-то из-под чёлки, низко опустив голову и переплетая их пальцы, — Только не бросай меня, хён. Они впервые делают это на кровати, а не в неудобной, дурнопахнущей кабинке с холодными кафельными стенами. Чимин обхватывает оба члена ладошкой вплотную друг к другу, Чонгук, понимая, что пальчиков хёна не хватает, привычно накрывает сверху своей и захлёбывается от незнакомых ощущений, когда они трутся друг о друга. Чимин толкается бёдрами и облизывает шею младшего, вжимая его в кровать, и это куда больше похоже на настоящий секс, чем всё, что у них было до этого. Перепачканный живот Чонгука и его счастливая белоснежная улыбка — точка невозврата. До этого момента ещё можно было остановиться. — Хён, обещай не смеяться. Хён ничего не обещает, но немного отстраняется, чтобы заинтересованно заглянуть в глаза. Он старается унять сердцебиение, потому что слова младшего висят в воздухе немыми каменными глыбами и вот-вот свалятся ему на голову. И не факт, что он выберется из-под обломков живым. — Я не знаю, как и когда это правильно говорить. Но я, кажется, тебя люблю. Чимин не смеётся, потому что не смешно вообще. Чимин впервые за всю жизнь, кажется, перед Чонгуком плачет. Беззвучно, просто капает крупными слезами на тонкую мальчишескую грудь. Чонгук не понимает. Чонгук не привык таким видеть хёна, а потому не понимает, что опять сделал не так. Но Чимин целует его так, словно от этого зависит жизнь кого-нибудь из них. Так, чтобы Чонгук понял. Позже вечером Чимин бьёт морду троим, зажавшим его в тупике коридора. Тем самым, которые днём назвали их пидорами. Потому что никто, кроме Чонгука, естественно, не в курсе его мечты о полицейской академии и тайных занятиях боевыми искусствами по самоучителю, найденному в библиотеке. Иначе бы к нему не полезли. Он не боится, что ему попадёт за драку, потому что в этом месте бесполезно кому-то жаловаться, здесь каждый сам за себя. Его больше беспокоит тот факт, как Чонгук проведёт здесь два года в его отсутствие. Рано или поздно птенцы обязаны покинуть своё гнездо, и никто не будет держать его в приюте до двадцати. Вариант завалить экзамены, дважды оставаясь на второй год, отпадает — иначе прощай карьера стража порядка. Чимин думает, что за ближайшее время надо научить младшего хоть маломальской самообороне, потому что он не сможет оберегать его вечно. *** В день выпуска Чимин получает аттестат, результаты выпускного экзамена и сматывается из актового зала, в котором для выпускников организована дискотека на всю ночь. Все соседи Чимина — его одногодки, и комната до утра будет свободна, а это значит только одно — у них с Чонгуком будут дела поинтереснее. Но то, на что так надеется младший, так и не случается, потому что Чимин непреклонен. — Но ты уедешь уже завтра! — всхлипывает Чонгук, когда Чимин прикусывает его за ухо. — Я могу остаться здесь до конца февраля, ты же знаешь. — Но ты не останешься, — грустно шепчет мелкий, выгибаясь, потому что Чимин целует там, где раньше не трогал. — Но я не останусь, — подтверждает Чимин, стягивая с него треклятые джинсы. Треклятые чёртовы джинсы, плотно обтягивающие уже начинающие оформляться крепкие бёдра Чонгука. Ему уже шестнадцать, и вроде его уже можно «по-настоящему», как застенчиво называет это сам Чонгук, но Чимин категорически не хочет, чтобы их первый раз был связан с этим местом. И вроде глупости это всё, но ему хочется доказать себе, Чонгуку и всему миру, что их чувства не были рождены от безысходности в ограниченном пространстве, хочет пронести их за собой на свободу и там начать их историю с нуля. А пока он оставит распалённому мальчишке под ним прощальный подарок. Чонгук не знает, что такое оральный секс, но Чимин всегда был для него самым лучшим учителем. Наутро Чонгук клятвенно обещает себе не плакать перед хёном, и у него весьма неплохо получается. Он сбегает, чтобы проводить Чимина на автобус до временного общежития для абитуриентов, потому что их приют не выдаёт квартиры своим выпускникам, как это, вообще-то, положено законом. Они стоят, взявшись за руки и не говоря друг другу ни слова. Всё уже сказано за ушедшую ночь. На улице догорает декабрь, снега так и не видно, но холод из-за влажности стоит жуткий. Чимин всё же не выдерживает, разворачивает младшего к себе и утыкается ему носом в шею. Говорит много и долго срывающимся шёпотом. Что обязательно заберёт его отсюда через два года. Что будет приезжать при любой возможности, и обязательно украдёт его на Новый Год. Чтобы Чонгук был молодцом и умел постоять за себя, когда хёна не будет рядом. Чонгук, кажется, забывает дышать и моргать тоже забывает. Он смотрит прямо перед собой и мысленно умоляет хёна не доламывать с трудом выстроенное ранним утром хрупкое самообладание. Но он нещадно краснеет, когда Чимин говорит, что в день его совершеннолетия они будут заниматься любовью всю ночь напролёт. А потом Чимин наносит последний удар, и ледяная корочка младшего трескается с оглушительным звуком, крошится крупными обломками и разбивается вдребезги у чиминовых ног. — Я так сильно люблю тебя, Чон Чонгук. Он целует оцепеневшего Чонгука в покрасневший от холода нос и спешно забегает в грозящий вот-вот отправиться рейсовый автобус. Следующий будет только через несколько часов, и он совсем не хочет провести их на морозе. По щекам Чонгука текут бесконтрольно слёзы, тут же опаляемые холодным ветром, отчего ему кажется, что его хлещут по лицу кнутом. — Я тоже люблю тебя, Пак Чимин, — тихо говорит он вслед отъезжающему автобусу. Чонгук обязательно дождётся. Чонгук ещё не знает, что эта их встреча — последняя. Чимин не приезжает на Новый Год, а потом не приезжает вообще. Чонгук не находит себе места, пробует сбежать, но вскоре возвращается обратно, поскольку понимает, что не знает адреса, по которому хёна стоит искать, и шансов дождаться его на месте куда больше, чем найти самостоятельно. Чонгук терпеливо ждёт и отказывается верить в то, что Чимин о нём забыл. Возможно, он сильно заболел. Возможно, он слишком сильно занят подготовкой, ведь полицейская академия — дело нешуточное. Возможно всё что угодно, кроме того, что Чимин забыл о нём или соврал. Чонгук верит ему до последнего и ждёт как преданный пёс. Он постепенно учится жить без Чимина, учиться ломать носы и выбивать зубы тем редким смельчакам, которые ещё помнят о том, что был тут такой Пак Чимин и как он ходил с ним за ручку. Чонгук так и не заводит друзей и вкладывает всего себя в учёбу. Ведь поступление в полицейскую академию — дело нелёгкое. Как-то так вышло, что детская мечта хёна сделалась и его мечтой, ведь тот всегда был для него в жизни главным ориентиром. Чонгук заканчивает выпускной год с отличием и блестящими результатами итоговых экзаменов, он сухо принимает поздравления учителей и топчет в себе последнюю надежду, потому что Чимин не появляется ни в день выпуска, ни днём позже, ни к концу месяца. Дольше ждать уже не имеет смысла, и Чонгук отправляется в общежитие. Уже в академии он топчет в себе ещё и веру, потому что абитуриент по имени Пак Чимин никогда не подавал туда документы. В детстве Чонгука дразнили, что от него отказались родители, потому что он попал в приют совсем крохой и никто не знал точно, при каких обстоятельствах. Чимину подобное не грозило, он оказался там в пятилетнем возрасте, его родители погибли в автокатастрофе, а близких родственников, способных о нём позаботиться, не нашлось. Тогда, в детстве, было не так обидно, потому что пухлощёкий Чимин однажды сказал, что от таких хороших детей не отказываются, взял за руку и уже больше не отпускал. Но теперь, когда от него отказался Чимин, Чонгук чувствует себя так, словно все семнадцать лет его жизни его били ногами по почкам, а он только сейчас прочувствовал всю боль разом. Его не сгибает пополам лишь по одной причине. Пусть надежда утоплена, а вера задушена, с ним всё ещё осталась любовь. Он до сих пор любит Чимина.