Saccharum

      Чимин молчит, а Юнги смотрит выжидающе, с какой-то серой злобой в глазах, за которой прячется отчаяние, плещется где-то на дне осознания и в зрачках-блюдцах не отражается. Юнги сейчас не тот крутой репер, который одним движением руки может поднять толпу на ноги и заставить подпевать, не тот Шуга, на которого Чимин фанючил до слюней - он просто потерянный в жизни мальчик, у которого ничего нет, запуганный и сожалеющий обо всех своих неправильных поступках.       Раньше это казалось чем-то классным: Юнги смотрел на всех и на всё свысока, словно ему никто в подметки не годится, и вообще не заморачивался на тему того, что жизнь катится в пропасть. Разве что моментами, но это всегда можно было скинуть на побочку от недостатка дозняка - Мин так и делал. Только когда подвернулась возможность посмотреть со стороны, Юнги ночами не спал, понимая, каждой клеточкой чувствуя, что это - блядское зеркало, отражение: это как вернуться в прошлое, на пару лет назад, и тебе дают возможность все исправить, а ты стоишь и смотришь, понимая, что трус. Юнги стоял в стороне так же, как когда-то стоял Джин, который все понимал, но просто не лез.       Юнги очень хочется надеется, что он не зря перешел грань, потому что если Тэхен сделал с Чимином то, что собирался, Юнги в принципе можно было бы не рыпаться - бесполезно.       - Я надеюсь ты не…       Юнги страшно спрашивать: он вообще не привык к откровенным разговорам и к разговорам в целом - только к бессмысленной болтовне. Он тянется к руке Чимина чтобы проверить, но тот злится и дергается резко, отходя на пару шагов.       - Не кололся.       Чимин добровольно показывает сгибы на локтях.       Юнги даже становится легче: значит он не слишком долго ломался, дергать Чимина или нет, значит успел и теперь все будет как обычно. Чимина домой, а сам - в притон. Тэхен остынет со временем, может, заедет в лицо пару раз, поржет с ломающегося Юнги, а потом все равно сжалится.       - Не приходи больше, не звони, не пиши. Если встретишь нас на улице, сделай вид, что никого не знаешь, особенно Тэхена. Чимин, ты понял меня?       Чимин стоит, как вкопанный, и только сейчас догоняет, что Юнги собирается обратно пойти, один, а его кинуть со всем этим дерьмом в голове, приправив своей недозаботой, и прощальным “не пиши, не звони не приходи”, как будто от этого кому-то станет легче.       - Чимин? Ты понял?       Юнги трясет Чимина за плечи и шипит злобно, чтобы удостовериться, что до Пака, блядь, дошло, что Юнги достучался до его далекого мозга, который, видимо, не соображает ещё.       - Давай поедем в больницу?       Юнги выплевывает смешок и пытается в лицо Чимину посмотреть.       - Что?       Чимин прячется и понимает прекрасно, какую дебильную идею предложил: просто ему страшно, реально страшно. И как вообще он может помочь, он - всего лишь подросток, чёрт подери, который вляпался в какое-то дерьмо, но Чимин точно не сможет нормально дышать, если в очередной раз увидит новое выступление Юнги с Тэхеном на одной сцене: он будет смотреть и знать, что они обдолбаны. Он будет помнить пьяного Тэхена на вписках, будет помнить название коньяка, который они лакали, будет помнить каждую прикуренную Юнги сигарету. Он будет смотреть и помнить этот разговор, и его будет жрать изнутри осознание, что в эту минуту он мог что-то сделать, но не сделал.       - Переломаешься.       Чимин поднимает взгляд и звучит настолько умоляюще, словно он сейчас разрыдается. Юнги даже в голове придумывает ответ аккуратно, чтобы ничего лишнего не сказать, потому что как ни крути, а перед ним ребенок и любое неосторожное слово - и завтра Юнги может стать причиной самоубийства подростка.       - Чимин, такие, как я, не ходят по больницам. Как ты себе это представляешь? Это же будет завтра во всех газетах.       У Юнги щемит в груди, потому что врать - не самое лучшее, что он умеет. Юнги не хочет в больницу не потому, что, скорее всего, его зависимость обнародуют, а потому что не собирается переламываться. Он уже давно для себя понял, что для ломок слишком слабый. Они с Тэхеном пытались бросить ещё полтора года назад, пока всё не скатилось в ад, а воспоминания о том, как болит и сводит каждую клетку в этом ебаном теле, как блюешь пеной и как сильно хочется просто с разбегу впечататься в стену и вырубиться, слишком свежие, несмотря на прошедшее время.       - Не хочешь завязать?       Юнги протяжно выдыхает.       - Ты не знаешь как это, окей? Это все равно, что быть придавленным камазом. Ты чувствуешь каждый миллиметр своей кожи, чувствуешь, как сжимаются мышцы, как скрипят кости и за дозу в этот момент ты готов убить даже родных. Так что, Чимин, иди домой и не лезь в неприятности.       Это похоже на фильм ужасов: Юнги - почти как ходячая брошюра о вреде наркотиков и говорит о них таким холодным голосом, что Чимин верит каждому слову, потому что это не так, как говорят в школе: это лицом к лицу с наркоманом, это касается именно тебя и именно ты чувствуешь, что, если в целом, ты бессилен. О таком нельзя рассказать или подготовить - это только прочувствовать на себе.       - Ты хочешь отколоться или нет?       Чимин смотрит серьёзно, а у самого голос дрожит, потому что просто хочет прямой ответ на прямой вопрос, а не слушать, как Юнги увиливает от ответов. И дрожит он не потому, что Юнги опасен или пугает, а потому что хочет убедить его выбраться из дерьма, вытащить и заставить жить нормально. Чимин просто верит, что случайно ничего не бывает.       - Чимин, я уже…       - Да или нет? Почему ты уходишь от ответа?       Каждый наркоман хочет бросить, но справляются примерно два-три процента, не больше. Юнги не особенный, чтобы попасть в эту статистику, а Чимин явно не волшебник, и Юнги очень не хочется верить его взгляду. Юнги страшно идти на поводу у ребенка, но обратно идти ещё страшнее. Он словно стоит между двумя пропастями, и ему дают выбор, в какую прыгать. С одной стороны Чимин, с которым может и прокатит переломаться, и, может быть, Юнги так даже хватит сил на интоксикацию, но нет гарантий, что снова не сядет. С другой - Тэхен, который поржет пару-тройку часов с чужой ломки и подарит дозу, и у Юнги все снова будет как раньше.       - Больница - совсем плохой вариант.       Юнги достает из пачки сигарету и прикуривает, усаживаясь на ближайший поребрик.       - Я могу пустить тебя к себе.       Чимин садится рядом, а Юнги давится дымом от смеха, сигарету тушит и слезы с уголков глаз вытирает. Какое щедрое предложение, почему Юнги выбрал эту пропасть? Она такая розовая и наивная, что падать больше смешно, чем страшно.       - Твои родители обрадуются.       Чимин смотрит на время и на отсутствие пропущенных от мамы и как бы хочет Юнги обнадежить, что родители ничего не скажут, хотя Чимин и уверен точно, что его мать их обоих в больницу отправит, если узнает. А Юнги после больницы еще и в тюрьму, ну, или просто вскроет - не зря же хирург. Но у подростка и у наркомана не так много вариантов куда идти. Их вообще нет. Юнги это понимает, и Чимин это понимает.       - Ага, мама будет в восторге.       Чимин встает и отряхивается, протягивает Юнги руку и тянет на себя, помогая встать, а Юнги просто решил падать. Какая уже к черту разница, в которую из.

***

      - Как меня представишь?       Юнги расшнуровывает обувь и бросает кеды на входе: как ни крути, а характер у Юнги стервозный и наглый. Помогают ему или нет, но с этим ничего не поделаешь.       - Друг-наркоман, с тех самых плакатов, мам.       Чимин проходит на кухню и включает свет, сразу же обшаривает холодильник на предмет наличия еды, потому что сегодняшнее времяпровождение просто вымотало и выпотрошило всю чиминову душеньку.       - У тебя есть плакаты со мной?       Юнги проходит за Чимином и рассматривает все вокруг: занавесочки, разноцветные кружки, какие-то вязаные подставки - все слишком милое, как в доме у Барби, блядь. Юнги к такому не привык.       - Да, думаю, она меня тогда точно подлечить соберется. Я как-то Чонгуку рассказал, что говорил с тобой, так он два урока подряд ржал. Думал, я совсем головой поехал.       Юнги усаживается в мягкое кресло в гостиной и мычит что-то в ответ неразборчивое. В гостиной ни пылинки, чисто, как в операционной, даже пульт от телека есть и яблоки в стеклянной миске на столе, как в фильмах. Чимин еще долго бубнит что-то с кухни, а Юнги делает вид, что слушает, наслаждаясь драгоценными секундами без боли и желания кому-нибудь переебать, лишь бы отпустило. По его подсчетам есть еще где-то часов семь, до того, как станет совсем плохо. Может быть, ему даже удастся убежать до того, как он ударится о дно.       - Голодный?       Чимин нависает над Юнги, и тот смотрит на него снизу вверх, и смешно становится, потому что с этого ракурса у Чимина только щеки и нос, и всему виной спинка кресла, из-за которой не видно ни черта.       - В твоих же интересах, чтобы я не ел.       Юнги очень хочется красочно объяснить Чимину, что будет не как в фильмах, не по статье из газеты, не по откровениям наркоманов в интервью, что Чимин не знает, на что вообще подписал и себя, и Юнги. Будет страшно, жалко и отвратительно, потому Юнги хочется как можно дольше побыть собой, а потом сбежать, чтобы не разочаровывать ребенка еще сильнее. Чимин не вывозит, даже язвить в ответ не может - слишком мягкий, чтобы послать на хуй, зато на какой-то черт вызвался быть спасателем. Симбиоз самоуверенности и доброты в одном флаконе. Откуда такие люди вообще берутся? Юнги до сих пор не верит, что Чимин не пошутил, а реально хочет предложить ему свой дом для откола. Это как вообще? Где здравый смысл у этого ребенка? Было бы смешно, не будь все так странно. Однако, Юнги в Чимине не уверен на все сто, не доверяет и все еще сомневается, что тот не даст заднюю. На всякий случай даже продумывает план, как заставить Намджуна забрать его отсюда в случае чего. Юнги страшно, потому что если это зеркало, то он бы, скорее всего, выбросил такой кусок говна, как он сам, на улицу, даже не задумываясь.