Saccharum

      Чимин варит крепкий кофе, потому что все его попытки накормить Юнги провалились ещё в начале, а с уговорами вообще послали нахуй: Мин, видимо, просто не удержался.       Юнги смирно сидит на стуле, потроша одну из вязанных салфеток со стола и наблюдая за Чимином, и ему даже говорить ничего не хочется, потому что ничего хорошего он просто не скажет: все его мысли сейчас только о том, сколько времени осталось.       - С молоком?       Чимин ставит кружку на стол, а Юнги смотрит на него с такой бездонной обреченностью, прямо в глаза, всем своим видом пытаясь дать понять, что он хочет уйти, пока еще может идти сам.       У Юнги уже мерзнут кончики пальцев несмотря на то, что у Чимина в доме духота.       - Да.       Юнги переводит взгляд на кофе, сосредотачиваясь на том, как молоко смешивается с коричневой жидкостью и та меняет свой цвет, тянется дрожащей рукой к кружке и отпивает немного. Чимин заваривает себе чай из пакетика - он очень вкусно пахнет, кажется, трюфелями - и садится напротив, словно всё, как у всех. Просто два хороших знакомых собрались посидеть вечером, попить чаю и побеседовать.       Атмосфера, правда, у этих двух знакомых похуже, чем на кладбищах.       Юнги молчит, Чимин - тоже, потому что Юнги, и у обоих куча вопросов, но никто не хочет их спрашивать.       Чимину интересно, как и зачем, почему и когда Юнги оказался в такой ситуации: Тэхен рассказывал критически мало, отмерял по граммам, словно драгдиллер пресловутый герыч, а Юнги интересно, что Чимин будет делать, когда приедут его родители, и что будет, если не получится.       Он изредка поглядывает на мальчишку, ища хоть какое-то доказательство, что Чимин сильнее его самого, что не пошутил и не ради интереса предложил. Но сколько бы раз Юнги ни взглянул, Чимин не меняется: все тот же подросток с глуповатым видом и никакого чуда не происходит. Просто Чимин.       - У тебя зрачки как блюдца, огромные просто.       Юнги на это только усмехается, отставляя пустую чашку в сторону, и делает вывод, что Чимин не умеет начинать разговор, вообще ни капельки.       - Давай сфоткаемся? Могу даже автограф дать.       Юнги не то чтобы верит в судьбу или во что-то подобное, просто именно сейчас ему до одури кажется, что кто-то всё специально подстроил, будто в какой-то компьютерной игрушке с имитацией жизни по приколу. И он прекрасно помнит, что Чимин вроде как фанат, даже плакаты есть, так что, наверно, стоило бы что-нибудь оставить: на память и в благодарность, а еще просто потому, что всё может кончиться слишком быстро. Так же быстро, как и началось.       Чимин сияет, как стовольтовая лампочка: конечно, он хочет автограф, и фотку хочет, и кофе хочет с Юнги попить, и говорить в свободное время. Только он хочет всего этого именно от Юнги, а не от Шуги, у которого руки трясутся, а под длинными рукавами штук десять воронок от игл. Теперь Чимин понимает, почему Юнги всегда выступал в толстовках.       - Давай.       Чимин складывает руки на столе и ложится на них, как будто сидит на скучном уроке в школе.       - Только после того, как отколешься.

***

      У Чимина и правда вся комната в плакатах: Юнги даже немного жутко и захотелось поскорее убраться из этого ада. Когда твое ебало вместо обоев, кому угодно станет не по себе. Чимину, кстати, даже не стыдно: он просто пожимает плечами, мол, ничего не знаю, снимать их не буду, и усаживается на свой любимый кожаный крутящийся стул.       - А ты точно нормальный?       Юнги спрашивает осторожно и проходит за Чимином, разглядывая стены и кривя лицо. Он каждую эту фотосессию помнит. Помнит, как не хотел просыпаться на одну из них, но Хосок с Намджуном насильно его потащили, поэтому Юнги сонный и с похмелья и выглядит, как смерть: бледный и с синяками под глазами, и в тот день еще даже не успел ширнуться. Фотограф тогда еще в восторге был, потому что Юнги, как ни поставь, все равно выглядит круто, а Наджун еще шутил, что не в реперы тому нужно было идти, а в модели, ибо этот мужик явно на “неудавшиеся” фото передергивал в одиночестве.       Чимин даже думает над вопросом пару секунд, потому что, наверное, нет, все-таки не нормальный, это же очевидно.       Юнги падает на кровать и старается не думать, отключить голову вообще: без дозы плохо получается, но он старается, правда, изо всех своих оставшихся сил.       - Юнги, я хочу спросить...       Парень мычит вопросительно, не желая переворачиваться: он вообще никак не настроен на задушевные разговоры, лекции о вреде наркотиков или изливание души. Он настроен на молча лежать и не шевелиться, дышать изредка, чтобы не умереть. Чимин крутится на стуле, который скрипит при каждом новом обороте, раздражая жутко, и разглядывает потолок.       - Что ты чувствуешь под этим?       - Под героином, Чимин. Это героин, а я - героиновый наркоман. Называй вещи своими именами.       Юнги все-таки переворачивается на спину, чтобы ответить, хотя желания поболтать не прибавилось особо.       - Я не знаю, с чем это сравнить.       Юнги задумывается на пару секунд, чтобы подобрать наиболее красочное описание или сравнение: ему правда хочется рассказать об этом, как можно правдивее, чтобы оправдать себя, чтобы Чимин понял, что любой на его месте не остановился бы.       - Первый раз, когда я укололся... кажется, был года три назад. Как только героин смешался с кровью, я почувствовал себя совершенно чистым. Всё, что было у меня в голове тогда: мои мысли, проблемы, какие-то планы - все разом пропало, а я ничего не хотел и ни о чем не думал. Это было настоящее умиротворение. С каждым вдохом понимал, что жизнь реально прекрасна, и прикосновения к любым предметам вызывали неописуемую эйфорию. Я минут сорок разглядывал ручку, словно она излучала тепло. Я чувствовал все запахи: пыль под потолком, чувствовал запах проточной воды и газа из зажигалки. Даже счет времени потерял. Не знаю, сколько длился тот приход - я словно был в другом измерении.       Юнги договаривает и усмехается печально, словно в память о былом, садится на кровать и смотрит пустым взглядом на Чимина.       - Я даже не понимал, кто я. Так прошел год или два, пока медленно не начал допирать, что дозняк-то растет, а приход длится от силы час, а после начинает долбить. Тогда мы с Тэхеном пробовали завязать.       - И как прошло?       Чимин перестает крутиться на стуле и слушает внимательно, пытаясь понять и прочувствовать каждое слово, но в голове все равно не укладывается. Неужели так сложно остановиться? Это же как с едой, когда наелся уже больше не лезет: зачем заталкивать, если можно просто остановиться?       Юнги пожимает плечами и снова откидывается на кровать, закрывая глаза.       - Через месяц после откола мы снова сели. Первый укол никто из нас так и не смог повторить.       Юнги замолкает, а Чимин полностью погружается в свои мысли, потому что это хочется понять, осознать, пропустить через себя и на внутренней стороне черепа выцарапать предупреждение: "никогда не пробовать".

***

      Юнги просыпается ранним утром. Солнце еще не встало, но на улице уже светло и свет проникает в комнату через не зашторенные окна. Юнги щурится, потому что даже от такого тусклого солнца сильно режет глаза. Он тянется задернуть штору, опрокидывая с грохотом что-то на прикроватной тумбочке, но сейчас насрать.       Сонный Чимин приходит на шум и еще не совсем понимает, что произошло, а Юнги даже не отвлекается. Он просто залезает под одеяло и сворачивается калачиком, обняв колени. Его долбит: трясет от холода и одновременно бросает в жар, любой цвет кажется флуоресцентно ярким, и звуки, шорохи, даже звук собственного дыхания бьют по вискам так, словно с двух сторон поставили двухсотвольтные колонки и выкрутили громкость на полную. Юнги, кажется, даже слышит, как капает вода на кухне.       Это еще даже не начало - только предпосылки к тому, на что Юнги согласился, а ему уже хочется набрать Тэхена, потому что с каждой минутой будет только хуже. Его отравленный мозг прекрасно осознает ситуацию и единственное, на что он сейчас работает - это как прекратить начинающийся ад. У Юнги на повторе в голове крутится: "Всего лишь пара миллиграмм и это уйдет; все пройдет, если ты только пару миллиграмм закинешь. Только сегодня, а завтра завяжешь, только закинь сейчас, чтобы остановить это".       Чимин зашторивает окна и включает настольную лампу, чтобы хоть какое-то освещение было. Он всю ночь шерстил интернет на тему наркомании, чтобы немного быть осведомленным, потому что спрашивать у Юнги, а как помочь тебе пережить это дерьмо, как-то постеснялся. Еще пару часов вместо сна пришлось уделить обмусоливанию объяснений для матери, которая должна скоро прийти с работы, и Чимина самого уже колотит, потому что, ну, кто, блядь, такое одобрит?       Юнги высовывает руку из под одеяла и хватает Чимина за рубашку. Чимину даже страшно на секунду становится: это автоматически, когда страшно просто от неожиданности, а еще потому что Чимин всяких ужасов начитался на тему того, что нарки при ломках убивают лишь бы отпустило или ради белого порошка. Чимин, правда, не думает, что Юнги хватит сил его убить, но осадок все равно есть.       - Как ты?       Чимин присаживается на корточки напротив кровати и аккуратно отворачивает одеяло.       Юнги трясет, как от холода, и лихорадит: волосы мокрые от пота и челка ко лбу прилипла, пальцы на руках сводит судорогой, а зубы стучат так, словно он на Северном полюсе и минус сто градусов по Цельсию.       Чимин ответа не дожидается, просто возвращает одеяло на место и тихо уходит из комнаты, потому что и так понятно, что Юнги херово. И он бы все равно съязвил, назвал бы Чимина идиотом.

***

      Парень сидит в зале, подобрав под себя ноги, и крутит нервно в руках телефон. Обыскав весь дом, он не нашёл ни одного полезного лекарства или хотя бы обезболивающего, которое было бы достаточно сильным, чтобы облегчить Юнги эту экзекуцию.       - Алло, мам, ты всё ещё на работе?       У Чимина с матерью чудесные отношения, правда, он ее побаивается, потому что она та еще мегера, когда злая. Пару раз Чимин даже получал выговоры и домашние аресты за наплевательское отношение к учебе и трату времени на херню. Но, если в жизни что-то случалось, что-то, с чем Чимин не мог справиться сам, он всегда выкладывал все подчистую, мать с серьезным лицом все это выслушивала и выносила свой вердикт, а Чимин делал так, как ему посоветовали.       Но сейчас Чимин не котенка притащил домой и просит его оставить, не щенка со сломанной лапой, как три месяца назад. А Юнги.       "Я - героиновый наркоман"       Мать отвечает коротко, а Чимин с разбегу рассказывает с самого начала голосом, как из загробного мира, про все детали: про Тэхена, Намджуна и Хосока, говорит всё, что знает про Юнги и его зависимость. Его пропирает на выговориться, а на том конце терпеливо выслушивают все слезливые оправдания и эмоциональные возгласы о несправедливости мира.       Мисс Пак сейчас в таком сильном шоке, что не может просто поверить в рассказ, и даже ее утренний пациент из стационара, который пришел, чтобы ему проверили, правильно ли срастается кость, боится сделать вдох, потому что историю всю слышал, начиная с фразы “Ты на работе” и заканчивая “я не хочу бросать Юнги одного, он же умрет”. Чимин, наконец-то, заканчивает говорить и после минутного молчания просит ответить ему хоть что-нибудь, но звонок просто скидывают.

***

      Пожилой мужчина с седой щетиной, наблюдая за ситуацией, прихрамывая, подходит к столу и придвигает к себе стул, садится напротив врача и интересуется очень вежливо, что та собирается делать.       Женщина, кажется, не слушает совсем, просто роняет обессиленно голову на руки и плачет, содрогаясь изредка, потому что как такое вообще могло произойти с ее прекрасным Чимином? Как это могло коснуться ее семьи, какого черта Чимин взял на себя непосильную ответственность, ничего не зная, не спросив, не посоветовавшись? Он просто поставил перед фактом, который кажется невероятным.       - Знаете, я собирал яблоки у себя в саду и упал со стремянки.       Мужчина, сидя напротив, улыбается, и он, конечно, не силен в чем-то подобном, может быть, вообще с таким впервые столкнулся, но он прожил достаточно длинную и объемную жизнь, намного более красочную, чем многие, потому, даже не задумываясь, решил поддержать мальчонку, которого ни разу не видел, но на его месте, скорее всего, поступил бы так же.       - Мне уже семьдесят восемь, я упал и сломал ногу и, если бы незнакомые люди, просто проходившие мимо, не вызвали бы мне скорую, я бы, наверное, так под яблоней своей и помер.       Он засмеялся с хрипотцой и продолжил:       - Вы воспитали чудесного ребенка, поэтому не вижу причин плакать: он просит вас помочь с таким сложным делом, как спасение чьей-то жизни.       Мужчина взял чужую ладонь в свои руки и так по-доброму, с теплотой посмотрел, что в этом взгляде поддержки было, кажется, больше, чем если бы все психологи мира вызвались помочь.       - Все у вас будет хорошо.

***

      Секунды мучительно тянутся. Юнги уже потерял счет минутам. Сколько это длится? Час? Два? Или десять минут? Каждая клеточка тела начинает мучительно и тянуче болеть, Юнги без остановки трясет, и он даже не может нормально за что-то ухватиться, пальцы бесконтрольно сгибаются и скребут по простыне, которая прилипает к телу. Вся одежда насквозь пропиталась холодным потом. Попытки найти позу, в которой лежать не_больно, бесполезны. Совершенно непонятно, откуда поступает боль, тяжело даже дышать, рот полон вязкой слюны, и Юнги не может ее сглотнуть, потому что просто нет сил.       Мозг постоянно подкидывает мысли о том, как сделать так, чтобы это прекратить, хотя бы на время, только сейчас, чтобы полегчало. Плевать, что жизнь покатится к херам, плевать, что рядом с Тэхеном, плевать, что существовать после будешь в сраном чистилище, один сам с собой - на все наплевать.       Завтра.       Лишь бы сейчас это прекратилось, а завтра, завтра можно будет начать жизнь сначала, отколоться, пройти курс лечения, завтра, но только не сейчас. Еще не время, не сегодня. Завтра можно будет подумать о том, как начать жизнь с нового листа, а сегодня дайте дозу, пожалуйста, принесите, хотя бы полграмма, последний раз.       Юнги медленно сходит с ума от противоречий в своей голове и от непрекращающейся боли во всем теле. Хочется орать, пока не сорвешь голос, пока не выплюнешь на пол легкие, орать до крови из носа не только потому, что больно, но и потому что сам себя пытаешься уговорить на очередную дозу. Это - бесконечное вранье самому себе. Каждую секунду к горлу подкатывает ком самобичевания и жалости к своей давно просраной жизни, хочется рыдать, биться о стены, прострелить себе висок лишь бы это закончилось. Но Юнги просто ворочается по кровати и болезненно воет, глотает слезы, слюни и изо всех сил цепляется за подушку, чтобы не рвать на голове волосы.       Чимин стоит за дверью, прислонившись к ней спиной, и просто боится зайти; его трясет, не переставая, потому что он все слышит: каждый звук, всхлип, задушенный мат из-за закрытой двери. Больше всего давит, что он ничем не может помочь: Юнги вряд ли нуждается в психологической поддержке и в заезженном “все будет нормально” или в поглаживаниях по голове. Юнги нуждается в сильнейших обезболивающих и снотворном.       Внизу хлопает входная дверь, и Чимина пробивает холодом, а по спине пробегают мурашки. Ему не было так страшно с того дня, когда он прятал у себя в шкафу кошку с котятами, а мама зашла в комнату за грязными вещами. И сейчас ситуация покруче, конечно.       Чимин медлит и очень не хочет спускаться вниз, но сам хорошо понимает, что рано или поздно все равно придется. Он мнется у двери и не двигается. Куда ни сунься - со всех сторон пиздец. В комнате слышится звон бьющегося стекла - Юнги, видимо, снова что-то уронил - а снизу мать приказывает спуститься, и Чимин уже по голосу понимает, что все очень серьезно.       Подросток на подкашивающихся ногах спускается вниз, прогоняя в голове миллион оправданий и просьб, а сердце совсем не стучит.       - Садись.       Чимин послушно садится напротив и боится поднять голову.       Мисс Пак прикуривает и ставит на стол небольшую аптечку.       - Как там дела?       - Я не заходил, но, думаю, что все плохо, - Чимин мямлит себе под нос и все еще боится поднять взгляд.       - Мам, я не…       Он снова пытается найти себе оправдание и обязательно доказать, что он-то чист, не кололся, но его перебивают:       - Потом поговорим. Ты знаешь, какой у него стаж? Сколько он уже принимает?        - Кажется, три года. - Чимин отвечает несвязно и кашляет от дыма, отодвигаясь немного.       Мисс Пак вздыхает тяжело, потому что что нужно делать, что нужно сделать, но лишь молча тушит сигарету о столешницу и достает пару бутыльков из принесенной аптечки, несколько жгутов, пару пакетиков с физраствором и катетеры для капельницы.       - Было бы проще, если бы вы приехали в больницу. - Женщина вновь тяжело вздыхает.       - Я предлагал, но…       Кажется, Чимина даже не собираются слушать ни секунды, ни одного его слова: оправдания - это не то, что мать хочет услышать от сына, который привел в гости наркомана, чтобы тот соскочил.       - Взял на себя ответственность - будешь нести до конца. Записывай или запоминай.       Женщина берет один из стоящих бутыльков и двигает к Чимину.       - Налтрексон, две таблетки, два раза в день, ни больше, ни меньше, заталкивай ему их куда хочешь, потому что сам он их глотать не сможет.       - Грандаксин и трамал. Первый можешь впихнуть вместе с налтрексоном, трамал, только если пациент соберется умереть, - следом пододвинулись еще два бутылька.       Чимин честно старается запомнить, но его все еще трясет, а мать настолько холодна, что не по себе даже просто смотреть на нее.       - Капельницу поставим сразу, будешь сидеть там и смотреть, чтобы он ее не вырвал.       После краткого экскурса по медицинской части Чимину в руки сунули коробку, похожую на упаковку пластырей.       - А это тебе тест, будешь каждую неделю проходить.       Чимин удивленно пялится на упаковку и не может поверить, что ему настолько сильно не доверяют, что, блядь, будут тестировать!

***

      Юнги до крови обдирает себе костяшки, когда случайно проезжается в очередной раз по тумбочке, но даже не замечает этого. Ссадина - это такая мизерная вещь, когда тебя выворачивает наизнанку каждые пять минут, а потом вворачивает обратно, что вот вообще ни о чем. Ощущение, будто под кожей скребутся миллиарды плотоядных муравьев, мышцы сводит и Юнги вообще не контролирует свое тело. Дверь в комнату открывается и закрывается, но репер не видит, кто зашел - ему нет дела: он сосредоточен только на боли и на дозняке.       - Перекись принеси и пластыри.       Чимин чувствует себя ассистентом на серьезной операции, хотя ему просто показывают, как ставить капельницу. Вообще, дается это очень тяжело, потому что Юнги все время дергается и трясется, кашляет и извивается, как уж на сковородке. Страшно смотреть. Чимину приходится держать его руку обеими своими, чтобы получилось ровно поставить катетер.       -Если вырвет катетер, будут неприятности, так что держи так, пока весь пакет не прокапается.       В Юнги заталкивают около пяти видов таблеток и даже становится полегче спустя полчаса, которые кажутся по-настоящему бесконечными: он немного успокаивается (но не мозгами) и перестает дергаться, но все еще пугающе сильно дрожит. Парень, кажется, даже сквозь полусон чувствует, как по венам течет кровь и как все тело ноет, стонет болезненно при каждом прикосновении или движении, а Чимин наблюдает молча, сжав от жалости губы в тонкую нервную линию, то за Юнги, то за тем, как капает физраствор.       Несмотря на весь этот кромешный пиздец, на зареванного и пропитанного холодным потом Юнги, несмотря на то, что мать явно их убьет, когда все закончится, честно говоря, все равно даже на то, что его комнате конец, потому что выветривать запах придется месяцами, а чтобы убраться понадобится машина уборщиков, потому что все уделано кровью, желчной рвотой и салфетками, Чимин все еще не жалеет, что предложил помощь. Потому что уверен: никто больше бы не предложил.        Он просиживает в одной позе около четырех часов, пока до жути медленно и муторно не прокапывается весь пакет. У него ужасно затекли плечи с кистями и тупо ноет все тело. Он злился из последних сил на то, что Юнги придурок, злился на Тэхена, на себя, на мир, на все подряд, но зато руки уже не дрожат. Какого-то черта он просто стопроцентно уверен, что все получится, что у него хватит сил, что Юнги справится, что все это пиздецовое дерьмо закончится рано или поздно, ведь это, блядь, очевидно для его оптимистичной натуры, ну, потому что по-другому и быть не может.       Мама заглядывает переодически, проверить, как там дела, но не говорит ни слова: наверное, тут каждому нужно время, чтобы осмыслить происходящее.       Чимин снимает осторожно капельницу, чтобы ничего не испортить и Юнги ещё хуже не сделать, и на цыпочах уходит за тряпкой, потому что если оставить этот срач, то парень, наверное, сдохнет от недостатка чистого воздуха: от этого запаха даже здорового Чимина воротит, что уж говорить о никаком Юнги.       Мин не спит: чувствует, как Чимин держит его руку, слышит, как тот встает и уходит, слышит, как Пак матерится, пока надраивает полы, и как сокрушается, что он разбил его любимую фигурку. Юнги абсолютно все слышит и все чувствует, просто не может ничего сказать, даже долбаное "спасибо" - только давится слюной в попытках поблагодарить.       Чимин выдраивает всю комнату и почти топит ее в освежителе воздуха, приоткрывает форточку и никакой плюхается на стул. Сил на поднять руку или спуститься вниз поесть нет: он просто вымотан морально, психологически и физически. Наблюдать за таким больно, блядь, и страшно.

***

“Отрицательно”       Мама Чимина, наверное, сейчас испытывает такое же чувство, что испытывают неподготовленные девочки-подростки, которые думали, что по глупости залетели, а оказалось, что нет. Это даже не камень, это - китайская стена с плеч, потому что Чимин не принимал и не соврал об этом. Теперь можно взять себя в руки, собраться с силами и согласиться с тем пациентом, который убедил ее встать на сторону своего ребенка, потому что был прав. Чимин бы не справился один, да и тот паренек наверху тоже.