Летучий Голландец

Гавань осталась далеко позади, и теперь над головами матросов пело тугое наполненное свежим бризом полотно парусов. Капитан стоял на мостике «Деметры» справа от штурмана, и задумчиво курил. Несмотря на несколько угрюмый вид, было видно, что настроение у него было хорошее. Позади него стоял молодой человек, облаченный в обычную матросскую рубаху и синее кепи. Солнца на небе почти не было видно, облака затянули небо серой хмарью, из-за чего обычный бриз казался холоднее, чем при солнечной погоде. - Минхер Деккен, как вы считаете, стоит ли поднимать фор-брамсель? - Это тот, которого у нас нет? – С улыбкой ответил старший помощник, уже давно привыкший к таким странным вопросам. - Да, верно. Мне кажется мы идем слишком медленно, как считаете? - Мне кажется, что можно поднять лиселя и повернуть круче к ветру бизань, капитан. - Хорошо. А что еще? - Также можно выбросить из трюма груз, тогда судно будет еще быстрее. - Все шутите? А я вам намекал про блинд и кливера. - Не стоит, капитан. От блинда не будет толку, его закрывают брамсели, ветер в него не попадет. А кливера снизят маневренность. Капитан удовлетворенно кивнул. Он уже давно думал уйти на покой, и рассматривал своего старшего помощника как своего преемника. Молодой парень сделал головокружительную карьеру всего к двадцати годам, его знания и опыт превосходят знания и опыт даже многих моряков и постарше. Его цепкий взгляд выхватывал мельчайшие детали, он всегда был в курсе всего. И самое главное – он был настоящим лидером; Филипп ван дер Деккен пользовался таким авторитетом среди команды, что порой капитал думал, что он сам капитан только формально. Но он не злился и не завидовал молодому старпому, скорее напротив, он его безгранично уважал за целеустремленность и остроту ума. Капитан ван Мейер планировал этот рейс как последний, после чего он хотел отдать корабль под командование своего старпома, и организовать небольшую торговую компанию. - Капитан. - Да? - Ветер меняется. Я бы рекомендовал убрать паруса, поднять кливера и лечь в дрейф. - Думаете, будет буря? - Уверен, - Молодой человек показал рукой на запад, - Небо чернеет. Не успеем обойти. - Жаль, что вышли сегодня. Переждали бы бурю в порту, и вышли бы под ясным небом. - Разворачиваемся? - Не успеем до порта. - Может, встанем у ближайшей бухты? - Если ветер будет слишком сильный, сорвемся с якоря. Рискнем пройти прямо. - Я бы не советовал, капитан. - Командуйте, старший помощник. Молодой человек спустился и стал выкрикивать команды. На лицах матросов ясно читалось недоумение – идти в бурю с такой низкой осадкой было явным самоубийством. - Закрепить шкоты, рули по ветру, спустить лиселя, оставить бом-брамсель, поднять блинд, подготовить шлюпки, задраить все люки, приготовить страховочные лески! Кстати говоря, это нововведение, страховочные лески, были как раз изобретением молодого старпома. Во время бури матросы привязывали себя к специальным блокам на грот-мачте, чтобы их не смыло с палубы. Хитроумная система бегущего такелажа, придуманная старпомом, не позволяла лескам путаться и мешать матросам выполнять свою задачу. Очень многие на корабле были обязаны жизнью этому изобретению. «Деметра», несмотря на предпринятые меры, летела, казалось, быстрее ветра, рассекая быстро растущие волны. Ветер крепчал, и вскоре первые тяжелые капли дождя коснулись палубы. Раннее утро, светлое, хотя небо было затянуто облаками, быстро превратилось в мрачные сумерки. Ветер выл в такелаже, словно тысячи неприкаянных душ погибших в море моряков взывали теперь к команде корабля, предупреждая о своей горькой участи. Матросы суетились на палубе, готовя корабль к суровому испытанию. Капитан ушел с палубы в каюту, где на столе расстелил карту, достал из ящика стола компас и судовой журнал. Немного поколдовав над компасом и картой, капитан открыл журнал. В такую качку заносить что-либо в журнал было задачей непростой, но капитан ван Мейер с привычной ловкостью внес несколько строк: «27 июня. 51°50’19’N; 2°51’47’E Вошли в шторм, ветер ю-з. Состояние команды удовлетворительное. Состояние корабля удовлетворительное. По рекомендации старшего помощника Филиппа ван дер Деккена были спущены все паруса, кроме бом-брамселей, а также поднят блинд. Разворот на 1,5 галса по ветру. Шторм оказался неожиданным, при выходе из порта не было ни одного признака неблагоприятной погоды.» Капитал отложил перо и откинулся в кресле. Как же сильно у него сейчас болела голова. Тридцать лет он отдал морю, но до сих пор не смог полностью избавиться от морской болезни. Из-за двери каюты доносились крики команд и грохот тонн воды, грозящих раздавить флейт как пустую яичную скорлупу. Вдруг корабль судорожно содрогнулся, и почти по-человечески застонал, раздался оглушительный треск. Капитан выбежал из каюты на ют. Из-за ветра не выдержала бизань-рея, и, повиснув на блоках, раскачивалась, подобно тарану, сметая все на своем пути. На ют взбежал боцман и старший помощник, каждый нес на плече по бухте веревки. Обломок реи развернулся от борта, и как намеренно полетел им навстречу, раскрошив по пути край штурвала. Оба матроса упали на палубу, прикрыв головы руками. Капитан понял, что они хотели сделать. Они собирались поймать обломок реи веревками и стащить ее с мачты, закрепив на палубе у борта. Но из-за ветра им никак не удавалось перекинуть веревку на обломок. Старший помощник что-то прокричал боцману, тот кивнул и вытащил пистолет. Он разрядил его и привязал к одному концу веревки. Старший помощник проделал то же самое, и, когда обломок реи полетал недалеко от них, оба кинули пистолеты, заарканив его. Поначалу они позволили веревке размотаться, а потом, приспособив крепления шкотов как блоки, начали понемногу притягивать обломок к палубе. Взвыл натянутый такелаж, обломок завис в воздухе. Капитан бросился помогать, и крепления лопнули. Все трое покатились по скользкой палубе. - Ну вот и обошлось… - Начал было старший помощник, но его прервал второй обломок реи, сорвавшийся с такелажа. Тяжелое окованное дерево сшибло его с ног, а и молодой человек как подрубленный упал лицом вниз. Палуба под ним начала окрашиваться в темно-багровый цвет. Последнее, что услышал ван дер Деккен, прежде чем потерять сознание, был выкрик капитана: - В кубрик его! Позовите врача! *** Туман. Густой как молоко, и плотный как лед. Филипп стоял посреди тумана, не в силах пошевелиться. Под ногами плескалась вода, в которой он стоял по щиколотки. В тумане раздается едва различимый шепот. Он все ближе, но Филипп не может понять, откуда он раздается. Из-за тумана кажется, что шепчет сам туман. Отовсюду. Вдруг его тело скручивает судорогой, он падает на колени, и понимает, что снова может двигаться. Он бежит, не чувствуя усталости. Все равно куда, лишь бы подальше от этого тумана. По его лицу градом катится пот. Или не пот? Он остановился и приложил руку к лицу. Ладонь была в крови. Он упал на колени и посмотрел на водную гладь у себя под ногами. В воде отразилась оскаленная гримаса, у него не было левой половины лица. Кожа была содрана, обнажив потрескавшиеся кости. Он закричал. От крика гримаса стала еще более страшной. Он снова побежал, крича и плача. Туман начал рассеиваться, и он увидел впереди две фигуры. Одной из фигур была женщина. Она держала в одной руке сложенный зонтик, а в другой руке держала пухлую детскую ручку. Рядом с женщиной шел мальчик лет семи-восьми, он что-то рассказывал ей, указывая свободной рукой по сторонам. Филипп узнал этого мальчика. И узнал женщину. Это была его мать. И он сам. Он попытался закричать, но вместо крика из его рта полилась горькая от соли морская вода. Он попробовал откашляться, но вода лилась все сильнее. Любой вдох отзывался невыносимой болью в груди. С трудом он прохрипел: - Мама… помоги! – Ребенок вдруг резко обернулся на него. Левой половины лица у него не было. А мать, как ни в чем ни бывало шла дальше, и вскоре они пропали во вновь сгустившемся тумане. Филипп с трудом поднялся на ноги, и побрел, не зная, куда. В тумане раздавались звуки уже давно, казалось, забытые. Стук кузнечных молотов, крики зазывал с рынка около главной площади Брилле, грубые выкрики его предшественника старпома. Но все эти звуки были смазаны, словно его вдруг оглушило, как это иногда бывало, если он не успевал закрыть уши при пушечном залпе. Вокруг него в тумане начали мелькать неясные тени. Они кружились вокруг него, словно готовясь напасть, но все никак не решаясь. Он попробовал догнать их, но они словно растворялись в густом тумане. Он побежал вперед, пытаясь найти хоть что-то, кроме этого тумана, но вокруг не было ничего. Он кричал, ругался, плакал от усталости и боли, и наконец он совершенно обессиленный упал и замер. *** В кубрике было тесно. Почти весь офицерский состав столпился у койки старшего помощника, над которым колдовал корабельный хирург. Шторм еще не кончился, и было видно, что хирург очень нервничает. Рядом стоял бледный капитан. Он видел лицо старпома. Левую половину лица ободрало обломком бизань-реи, глаз вытек, и он, страшно покачиваясь в такт волнам, свисал из раскрошенной глазницы. Щеки больше не было, вместо нее зияла страшная дыра от края губы почти до самого уха, обнажая зубы раненого. Рука была неестественно вывернута, а из бока торчала большая щепа. - Он выживет? - Пока не знаю, - Раздраженно ответил хирург. Из-за качки швы ложились криво, еще больше уродуя некогда привлекательного молодого человека, - Сделаю, что смогу, но ничего не обещаю. Я прижег раны, как сумел, и наложил швы. Дальше он сам решит, жить ему или умереть так и не проснувшись. *** Капитан стоял на мостике и давал команды. Прямо по носу был виден порт Плимута. Ван Мейер очень торопился. Нужно было как можно скорее отнести раненого старпома ко врачу, на корабле не хватало лекарств. Из-за невозможности поставить бизань «Деметра» еще плелась. Путь, который она могла проделать за два-три дня, теперь она прошла больше, чем за неделю. Плюс сказывалось то, что шторм сорвал рули, и ремонт дорого обошелся по времени. Но теперь медлить было нельзя. Ван дер Деккен всю дорогу бредил, что-то кричал, пытался вырваться, не приходя в сознание, когда ему пытались влить в рот горячий пунш. Он был очень плох. Вокруг раны на боку начинала расползаться гангрена. От раны шел невыносимый смрад гниения. Хирург денно и нощно дежурил у койки старпома, заново накладывая швы, которые так уродливо легли во время шторма. Пришвартовав «Деметру» в порту, ван Мейер отправил нескольких матросов в ближайший госпиталь. Сам же он отправился на верфи, потому что корабль был сильно поврежден в буре. Следовало заменить бизань-рею, укрепить саму бизань-мачту, закупить новый комплект парусины, заменить штурвал, перевесить штуртрос, починить несколько участков палубы, законопатить и заткнуть все пробоины и трещины по корпусу от носа до кормы, и закупить новую партию пороха, так как старый порох из-за пробоин попал в воду и стал непригоден для использования. На этот непредвиденный ремонт корабля, по расчетам капитана, потребуется не меньше полутора тысяч реалов, при всей их кассе в пятьсот шестьдесят золотых испанских дублонов. А ведь им еще нужно добраться до Лиссабона, где следовала докупить продовольствие на три месяца, и отплыть в Порт-о-Пренс на Эспаньоле. Кассы грозило не хватить. Тем временем боцман и еще несколько матросов спешили в госпиталь. Сам госпиталь находился на территории монастыря Св. Иосифа, и их даже не пустили на порог. Но привратник, прежде, чем захлопнуть смотровое окошко, посоветовал обратиться в местное бюро Мальтийского ордена. К слову сказать, Мальтийский орден имеет очень богатую историю. Узнав историю этого Ордена, читатель сможет понять, почему именно туда монах-привратник отправил матросов с «Деметры». История этого рыцарского ордена начинается в 600 году, когда Папа Григорий Великий отправил в Иерусалим своего друга, аббата Проба, для строительства первого христианского госпиталя на Святой Земле. Госпиталь переживал упадки (во время сарацинских набегов) и подъемы (когда Святая Земля снова оказывалась в руках католиков), и наконец, после Первого крестового похода Жераром Благословенным, Папа Пасхалий II в 1113 году дарует госпиталю статус рыцарского ордена, название которого происходит от рода деятельности монахов – Госпитальеры. Не будем сильно углубляться в историю, поэтому отметим, что в последствии Орден был переведен из Иерусалима на Кипр в Никосию, занял отобранные у Тамплиеров земли, затем в Родос, и окончательно рыцарский Орден Госпитальеров, уже успевший прославиться как Госпитальерский орден, орден Св. Иоанна и Родосский орден, получил окончательное название Мальтийского рыцарского ордена Св. Иоанна. Примечательным было то, что рыцари и кавалеры ордена практически не участвовали в войнах, потому что сама цель ордена – забота о раненых и больных. В бюро Мальтийского ордена гостей приняли тепло и учтиво. Когда боцман рассказал о случившемся, приор Кристофер, начальник бюро велел трем братьям пойти с моряками и оказать посильную помощь. - Но вы понимаете, с момента ранения прошло очень много времени. Мои люди могут не справиться с ранами. - Он долго держался, минхер Кристофер, может быть, он еще сможет продержаться. По прибытию на корабль, братья спустились в кубрик, где лежал раненый старший помощник. У него была горячка. *** Наступала ночь. Сквозь туман стали видны звезды. Да и сам туман словно бы начал отступать, ложась и стелясь по водной глади. Филипп сел, обхватив колени. Лицо больше не болело. Он ощупал лицо, оно снова стало нормальным, не было ни рубцов, ни ссадин. Он встал и побрел по этой странной пустыне. Не было слышно ничего, кроме плеска воды от его шагов. Вдруг впереди показались проблески света, и Филипп ускорил шаг. Когда он увидел, что это был за свет, он невольно остановился, в изумлении глядя на открывшуюся ему картину. По туману, словно по морю, легко покачиваясь, плыл огромный фрегат. Старый, с облупившейся краской и истлевшими парусами, он испускал вокруг себя мертвенно голубой, переливающийся в зеленоватый свет. С рангоута свисали темные, казавшиеся в этом жутком свете черными, длинные водоросли, которые сначала можно было бы принять за часть парусов. На палубе стояли призрачные фигуры, больше похожие на бледные прозрачные тени. Тишина нарушалась только негромким скрипом старого дерева и позвякиванием цепей. У штурвала на мостике стояла фигура еще более темная и мрачная, чем фигуры на палубе. Раздалась песня. Не передать словами, насколько эта песня была прекрасной и пугающей одновременно. Нельзя было разобрать слов, но печаль горьким комом подкатила к горлу Филиппа. Он сумел разобрать название корабля – «Гадес». Капитан отошел от штурвала и подошел к рынде. Раздался тяжелый вязкий звон, словно склянки отбивали церковным колоколом. Песня умолкла, а корабль, словно густой дым растворился в тумане. *** - Ну, вот и все. Больше мы ничего не можем сделать. - Как он? - Все еще бредит. Мы, как сумели, зашили ему рану на лице и остановили омертвение на боку. Глаз, к сожалению, спасти не удалось. Если на то будет воля Господа, он будет жить. Нам остается лишь верить и молиться. *** Дневник корабельного хирурга. «13 сентября. Мы отплыли из Плимута и взяли курс на Лиссабон. Капитан урезал пайки, что вызвало некоторое недовольство среди команды. Впрочем, оно быстро улеглось, когда самым ретивым показали расходную книгу – очень много денег ушло на ремонт корабля после шторма, а часть провианта пришлось выбросить, так как он был испорчен морской водой. Очень кстати я побывал в аптеках Плимута. Мне удалось достать хирургический шпагат и новые иглы для наложения швов. Почти все мои запасы ушли на спасение старшего помощника, который все еще не пришел в себя. Стоит отметить, что после помощи Мальтийских братьев, раны стали быстро затягиваться. Господь смилостивился над бедным молодым человеком, не иначе. Бред и горячка у него все еще не прошли, хотя начинают понемногу отпускать его. Надеюсь, через дня три-четыре он очнется. На ужин была сухая солонина и несколько галет. Запить это все можно было стаканом вина, разбавленного с водой. Надо будет попросить капитана включить в рацион хотя бы сушеные яблоки, иначе цинги не миновать.» «14 сентября. Из-за непогоды капитан решил плыть вдоль берега, не сильно приближаясь к нему. Удачное решение, как я считаю – еще один такой шторм пережить будет трудно. Несколько ребят из команды попросили меня записывать состояние старшего помощника. Видно, они очень за него беспокоятся. Филипп сегодня ночью и до сего момента не бредил, лихорадка оставляет его, а раны затягиваются невероятно быстро. Еще вчера рана на боку гноилась и выглядела довольно скверно, но сегодня она уже покрылась тонкой кожей. На ужин снова была солонина. На мою просьбу включить в рацион фрукты, капитан, подумав, согласился. Каждому члену экипажа выдали по два куска сушеного яблока. Во время ужина вахтенный доложил, что впереди виднеется маяк. Капитан удивился, и сказал, что этого не может быть, поскольку ближайший маяк должен быть по левому борту не раньше, чем через два-три дня, и уже в самом Лиссабоне. Вахтенный ответил, что знает это, и видит землю по левому борту, но маяк светит по правую. Капитан поднялся на палубу, но никакого маяка не было видно ни по левому, ни по правому борту. Капитан рассердился и обругал вахтенного за выдумки. Кто-то из команды рассказу вахтенного о маяке все-таки поверил, и сказал, что это дурной знак. Капитан обругал и его, посоветовав меньше верить глупым россказням.» «15 сентября. Мы обогнули северный испанский берег и взяли курс на юг. Несколько матросов пришли ко мне с сыпью в паху и в подмышках. Я решил, что это из-за соли и грязи и попросил капитана пристать к берегу, чтобы команда могла помыться в пресной воде, поскольку из-за растираний мокрыми тканями у них появилась неприятного вида сыпь, которая может быть в добавок ко всему еще и заразной. Капитан согласился, и мы пристали недалеко от деревушки под красивым названием Виана Каштелу. На свои деньги, я купил у местных несколько корзин апельсинов. Капитан одобрил эту мысль, и обещал вернуть потраченные деньги на Эспаньоле, когда он продаст груз. Команда отнеслась к этой покупке крайне положительно, и каждый вернул мне часть стоимости фруктов. Капитан отнесся к этому благосклонно, и заявил, что учтет это при разделении дохода от продажи. Во время ужина прибежал дежурный по кубрику. Старший помощник очнулся. Я побежал с ним, и увидел, как тот лежит, о чем-то расспрашивая одного из друзей из команды. Я осмотрел его, и могу с уверенностью сказать, что он был полностью здоров, за исключением потерянного глаза, и сломанной руки, которая теперь лежала в шине на перевязке. Сам старший помощник сказал, что глаза ему хоть и жаль, но главное, что он жив. Филипп спросил, когда он сможет снова приступить к обязанностям. Капитан ответил, что хоть с утра, но я возразил, и сказал, что не рекомендую сейчас так нагружаться работой. Тогда капитан, подумав, разрешил старпому вернуться к обязанностям по отплытии из Лиссабона. Если не знать Филиппа, можно было бы сказать, что он спокойно воспринял это решение, хотя я, знающий его уже достаточно лет, уверен, что он был сильно расстроен.» «16 сентября. Несмотря на рекомендации и решение капитана, старший помощник сегодня с самого утра торчит на палубе, делая вид, что просто прогуливается. Капитан особенно не возражал, так как они со старшим помощником были очень дружны. Плотник вырезал для Филиппа новый глаз из куска красного дерева, лежащего у него в запасах. Он сказал, что начал вырезать его уже по отплытии из Плимута. Команда идею поддержала. Раскрашивать глаз взялся наш казначей, так как у него было много различных красок, которые впитываются в дерево, и которые не пачкались. Я предоставил плотнику мерки, чтобы глаз не доставлял дискомфорта, не натирал, и не давил на и без того покалеченный глазной нерв. Глаз получился очень натуральным, хотя мне пришлось напомнить, что форма глаза должна быть не идеально круглой, а больше напоминать вогнутую монету. Ближе к обеду плотник закончил работу, и мы почти всей командой в шутливо торжественной форме вручили наш подарок Филиппу. Он, в такой же шутливо торжественной форме, заявил, что теперь ему осталось потерять ногу и руку, чтобы у него появились новые, а затем и голову. Но голову он потеряет, как он отметил, в ближайшем лиссабонском борделе. Несмотря на похабные шуточки, которые капитан так не любит, старший помощник славный малый. На ужин подали кукурузную кашу и солонину. Капитан разрешил откупорить бочонок рома в честь выздоровления старшего помощника. После ужина Филипп решил остаться на палубе вместе со мной, капитаном и штурманом. Солнце уже село, и было уже довольно темно. Штурман вдруг показал куда-то вперед. Мы увидели странный голубовато-зеленый огонь. Если бы не его цвет, его можно было бы принять за маяк. Я заметил, что Филипп сильно побледнел. Он сказал, что это не маяк, а корабль, и он этот корабль уже видел, пока пребывал в горячке. Он попросил капитана либо сменить курс, либо бросить якорь хотя бы до утра. Капитан сказал, что это скорее всего просто мираж или огни святого Эльма, и не велел менять курса. Было видно, что старпому это не понравилось, но он не стал возражать. Он спустился обратно в кубрик, и до самого утра оттуда не выходил. Надо будет расспросить его поподробнее об этих огнях.»