Летучий Голландец

Почти два месяца плаванья. За кормой остались один несильный шторм и несколько недель полного штиля. Корабль снова попал в штилевые воды. Паруса обмякли, и висели на реях. Жара стояла невыносимая. Чтобы хоть как-то спастись от беспощадного солнца, капитан распорядился набирать морскую воду, и остужать ее в трюме, после чего команда этой водой обливалась раз в час. Непокрытые головы спасали платками, вырезанными из простынь и клочков парусины. Но даже несмотря на запасливость капитана, запасы провизии оскудевали, а штиль и не думал прекращаться. Рацион воды урезали почти вчетверо, пайки вдвое. У нескольких матросов началась цинга. Матросы уже привыкли к такому скудному рациону, и опасения капитана о мятеже не оправдались. Единственное, что внушало опасение, это полное отсутствие ветра. Почти месяц на море не было ни ветерка, такого ван Мейер еще не видел. Сколько он себя помнил, штиль мог длиться неделю, две, но никак не двадцать восемь дней. Это было такое же утро, как и все двадцать восемь предыдущих. Паруса висели мешками, команда спасалась от жары в трюме. Капитан и старший помощник читали в капитанской каюте, когда в дверь постучали. - Войдите. - Капитан, мачты на горизонте, - В каюту протиснулся Бурен. - Как далеко? - Примерно полмили. Сложно сказать точно. - Флаг видно? - Нет, капитан. Они поднялись на палубу, и ван Мейер разложил подзорную трубу. Он долго всматривался в силуэт, прежде, чем убрать трубу. - Это французский фрегат. - Но флагов-то нет. - У кормы орнамент из королевских лилий. На палубе никого, это странно. Названия я не разглядел, но корабль очень старый. - Что прикажете? - Шлюпки на воду. Организовать спасательную команду. Каждому выдать по две фляги воды и абордажные пистолеты. Я поплыву в первой, ты, Филипп, за мной на следующей. Подготовка к спасательной операции прошла быстро и слаженно, уже через два часа шлюпки отошли от борта и взяли курс к неизвестному кораблю. Шлюпка капитана быстрее всех добралась до борта странного фрегата. Корабль был цел, за исключением истлевших парусов, но такелаж был еще пригоден. В море фрегат пробыл очень долго, судя по налетам соли на корпусе и снастях. Кошки забросили на борт, и матросы полезли на палубу. На палубе было пусто. - Эй, есть тут кто-нибудь? – Прокричал Филипп по-французски. Ответом ему была тишина, - Надо спуститься, капитан, может быть, есть раненые, и они просто не могут ответить. Но ни в кубрике, ни в трюме не оказалось никого. На столах остались тарелки с истлевшей едой, на бочках лежали игорные кости и монеты. Словно люди просто взяли и испарились в один миг, застигнутые неведомым роком за тем делом, каким они занимались. На борту фрегата не было ни единой души. Только в трюме нашли иссохшие мумии коз и кошек. В грузовых ящиках стояли голландские печати полувековой давности. Внутри них лежали серебряные и золотые слитки, изъеденный молью мех и вино. Ван Мейер и Деккен попробовали войти в каюту капитана, но она оказалась запертой. Выломав дверь, они обнаружили такую же картину, как и на всем корабле. За исключением одной детали. Дверь в каюту была заперта изнутри на железный засов. На столе лежали судовой журнал и перо. «4 октября 1686 года. Мы отплыли из Санта-Доминго. После стольких неудач я обязан выйти на добычу испанца, иначе – смерть. Команда перестает меня слушаться. Если я не верну влияние меня сместят. А кому нужен старый капитан? Море приберет за ними, выметет метлой все, что от меня останется. Де Рулинье намекнул, что у меня есть два месяца, чтобы подтвердить свой статус капитана. Они передали мне черную метку! Мне! Я стараюсь не показывать вида, что я боюсь их… Позор… Капитан, который боится собственной команды. Позор…» «12 октября 1686 года. Я приказал взять курс на Азорские острова. Там часто проходят испанские золотые флоты. Если удача все еще на моей стороне, обратно на Эспаньолу я снова вернусь уважаемым капитаном, а не неудачником.» Несколько листов было вырвано, но дальше записи были куда интереснее. Судя по всему, там были навигационные карты и лоты карибского архипелага. «20 ноября 1686 года. Вахтенный доложил, что на горизонте появились паруса. Это мой шанс. Отправляю «Ле Арди» в погоню.» «27 ноября 1686 года. Как я и предполагал, мы достигли Азорских островов. На беглецах теперь и невооруженным взглядом можно различить голландские вымпелы. … Корабли захвачены, на этот раз удача все-таки со мной. Грузы переправляют на борт. Надвигается шторм, надо поскорее закончить с погрузкой, и встать где-нибудь, где можно укрыться от ветра. Нас отнесло от захваченного судна. Из-за ветра не можем подойти снова. Я приказал держать курс к острову Синт-Жиор, встанем там на якорь, пока не стихнет буря.» «28 ноября 1686 года. С командой что-то не так. Они видят какой-то мираж в виде корабля, а на следующий день заболевают неизвестной мне болезнью. Команда начала роптать, они считают, что это проклятье. Чушь!» «30 ноября 1686 года. Команда во главе с Дюссоном попыталась выбросить золото за борт. Я застрелил Дюссона. Тело предали морю, как полагается. Моя речь, кажется, воодушевила команду, но болезнь распространяется.» «2 декабря 1686 года. Я видел его. Корабль, о котором они говорят. В груди жжет. Этот призрак появляется то впереди, то сзади, он словно преследует нас. И каждый раз он все ближе…» «5 декабря 1686 года. Я не могу выйти на палубу без помощи, нет никаких сил. Я с трудом добираюсь до стола, и беру в руки перо. В груди словно растопили кузнечный горн. Сегодня еще семеро матросов умерли. Я не смог выйти и проститься с ними. Скоро придет и мой черед предстать перед Господом. Мне тяжело дышать.» «11 декабря 1686 года. Кто будет судить судей? Кто похоронит последнего? Кто прочтет над ним отпускную молитву?» «20 декабря 1686 года. Я вижу его снова. Он зовет нас… Господи, помоги нам…» - У меня нехорошее предчувствие, капитан, - Филипп повернулся к ван Мейеру. - Капитан, мы нашли выжившего, - В каюту вошел один из поисковой команды, - Он прятался в бочке в трюме. Мы бы и не нашли его, если бы он не закашлялся. Филипп вышел на палубу. У грот-мачты скрючившись и раскачиваясь сидел древний старик, что-то невнятно бормочущий. Он был одет в такие лохмотья, что его редингот и санкюлот едва узнавались. - Вы говорите по-голландски или по-немецки, минхер? – Старик, казалось, его не слышит, он все так же раскачивался и заламывал руки, - Минхер? В мутных и выцветших глазах старика словно бы прояснилось. Он вдруг вскочил и схватил Филиппа за руку. - Sortez! Vous ne pouvez pas être ici! Il vous reprendra également, comme l'a enlevé le reste! - Что он сказал? – Спросил ван Мейер. - Говорит, что нам тут нельзя находиться. - Спроси, как его зовут. - Quel est votre nom? – Спросил он старика. - Mon nom est Henri de Rulin, j'étais un manœuvrier à bord du navire. - Его зовут Анри де Рулинье, он на этом корабле был боцманом. - Спроси, куда все подевались. - Nous ne avons trouvé quelqu'un d'autre? Où sont leurs corps? - J'ai enterré les morts en mer. Personne d'autre a été laissé. - Он предал тела морю. - Чей это корабль? - Comme le nom de ce navire? Qui est le capitaine? - Ce "Le Ardi", frégate Monsieur Michel de Grammont. - Уходим, быстро, - Тихо сказал Филипп, положив журнал обратно на стол. - Что он сказал? - Это «Ле Арди». Корабль Мишеля де Граммона. - Минхер Бурен, возьмите трех ребят покрепче пробейте дно кораблю, и быстро возвращаемся на «Деметру». - Груз забирать? - Оставьте его. - Но капитан, там же золото!... - Оставить. Груз. На месте. - Есть капитан. - Минхер Бурен. - Капитан? - Если я узнаю, что кто-то взял с этого корабля хоть гвоздик, лично вздерну на рее за мародерство. Стоя на палубе «Деметры», Филипп смотрел, как «Ле Арди» медленно уходит под воду. Когда они уже взошли на палубу своего корабля, брошенный фрегат уже наполовину погрузился в море. Бурен и его ребята сделали все как по учебнику – корабль тонул без крена, просто медленно погружаясь в воду. Старик де Рулинье смотрел на исчезающий в воде «Ле Арди» и плакал. Не было понятно, были ли это слезы радости или горя. - Знал ли ты, что мы встретим призрака? – Капитан подошел неслышно. - Не знал. Впрочем, одной загадкой меньше. Граммон слишком долго наводил ужас на Флибустьерское море. Слишком много крови он пролил, чтобы горевать о нем. - Звучит так, словно он нанес тебе личное оскорбление. - Ненавижу пиратов. - Как считаешь, этот старик долго протянет? Он не может есть нашу пищу, она слишком жирна для него. - Надеюсь, он доживет до Эспаньолы. Или хотя бы до Понта-Делгады. Он слишком много пережил, чтобы просто умереть в море. - Ты жалеешь его? Он ведь тоже пират, как и Граммон. - За столько лет он искупил свою вину. - Считаешь, ты можешь судить, кто искупил вину, а кто нет? - Не знаю. Мне просто его жаль. Я не вижу в нем пирата. Я вижу просто испуганного старого человека. - Могу я тебя попросить? - Конечно. - Поговори со стариком. Мне кажется, он знает куда больше, чем говорит. - Несомненно. Но в мире есть такие секреты, которым лучше не всплывать на поверхность, капитан. Я не хочу знать, что это была за болезнь. И не советую вам заносить этот случай в судовой журнал. Иначе нас могут не пустить в порт, объявив на «Деметре» карантин. - Тут, пожалуй, соглашусь. Но со стариком все-таки поговори. После стольких лет одиночества ему не помешает дружеская беседа. - Наверное. - Как считаешь, это был тот же мираж, какой видели мы перед входом в Лиссабон? - Не хочу об этом думать. Хочется верить, что мне это все-таки приснилось. - Этот корабль тебя так напугал? - Напугал? Вовсе нет. Скорее, насторожил. - Что в нем такого особенного? - Кроме того, что это корабль-призрак с командой мертвецов на борту? - Кроме этого. - Название. «Гадес». Или Аид, если по-гречески. Бог мертвых. Пристанище упокоенных. - Вот уж не думал, что ты такой суеверный. - Считай это инстинктом самосохранения. И да, я не считаю, что они видели «Гадес». Это был, скорее всего, просто мираж. - А если нет? - Тогда им сильно не повезло. Для де Рулинье выделили небольшую каморку, где держали швабры для уборки палубы, навесили для него гамак и нашли ему новую одежду. Старик не мог успокоиться и по-детски плакал, свернувшись в своем гамаке. Филипп выполнил просьбу капитана, и приходил к старику каждый день, и читал ему книги. Де Рулинье переставал плакать и слушал, странно улыбаясь каким-то своим мыслям. Но стоило Филиппу закрыть книгу, тот снова мрачнел, и на его глазах снова появлялась пелена безумия. Команда с большим уважением отнеслась к спасенному, и старалась его чем-то угостить с общего стола, пытались его разговорить, но судовой врач на это сильно ругался, потому что здоровье старика было сильно ослаблено. Однажды, когда Филипп очередной раз закрыл книгу и собрался уходить, де Рулинье вдруг спросил его: - Как ваше имя, молодой человек? - Меня зовут Филипп ван дер Деккен, я старший помощник на этом корабле. - Такой молодой… Жаль. - Почему жаль? - Вы еще не успели пожить вволю. - Я пока не собираюсь умирать. - Если бы мы только могли сами выбирать, когда умереть, если бы мы только могли… - Знаете, мсье Деккен, когда мы отплывали из Санта-Доминго, я был примерно вашего возраста. Может, чуть постарше. Знаете, когда я стал ходить под началом мсье Граммона, он был моим ровесником. Он был превосходным мореходом, отличным капитаном и просто хороших другом. Вино и слава его испортили. Он стал горделив, замкнут, вспыльчив… - Думаете, меня тоже ждет такая судьба? - Не знаю, на все воля Бога. Вы даже не представляете, как это приятно… Как приятно снова говорить с живым человеком… - Сколько вам лет? - Я уже и не помню… Признаться, когда не знаешь своего возраста, проще представлять, что ты снова молод… - Мсье Рулинье, кстати о годах. Удовлетворите мое любопытство. Прошло столько лет, как вы выжили? Запасы должны были закончиться давным-давно. - Тот, кто хочет выжить – по-настоящему хочет – выживет. Я ловил рыбу и дельфинов. - А вода? Ее запасы же тоже не безграничны. - Несколько кастрюль, морская вода, несколько медицинских трубок и яркое солнце. Вода выпаривалась, а соль оставалась на дне. На вкус омерзительно, но жажду утоляет. - Скажите, мне нужно знать… Вы видели, как назывался тот корабль-призрак, о котором писал капитан Граммон? - Видел. Но я не скажу вам. Я не хочу вспоминать. - Прошу вас… - Нет, не просите! Уйдите… Оставьте меня… - Он назывался «Гадес»? - Уходите! Оставьте меня в покое! - Я должен знать! - Да! «Гадес»… Прошу, не мучайте меня… - Как он выглядел? - Он сказал что-нибудь? - Нет. Говорит, ничего не помнит. - Жаль. А он не рассказал, как он выжил? - Ловил дельфинов и рыбу, а пил выпаренную морскую воду. - Умно. - Он очень плох. Он не дотянет до Эспаньолы. - Хорошо бы дотянул до Азорского архипелага. - Хорошо бы нам самим дотянуть. Припасы заканчиваются, а ветра все нет и нет. Ветер подул спустя два месяца после их отплытия из Лиссабона. Не передать словами, как радовалась команда легкому бризу, заполнившему паруса. «Деметра» шла на юг к Понта-Делгада с максимальной скоростью, на какую только была способна. Несмотря на все старания врача, Анри де Рулинье умер. Он скончался во сне, от старости. Наутро его похоронили со всеми почестями. За то недолгое время, какое старик провел на «Деметре», команда успела проникнуться к нему определенного рода уважением, особенно после рассказа Филиппа о том, как старик выжил на «Ле Арди». Оставшийся путь до Понта-Делгада прошел безо всяких происшествий. Ветер был попутный, море было спокойным. Сломанная рука Филиппа уже почти зажила, и он снова стал частым гостем на палубе «Деметры». Когда они причалят к Понта-Делгада и пополнят запасы, их путь будет лежать уже до самой Эспаньолы. Капитан уже собирался ко сну, когда вошел старший помощник. - Филипп? Я думал, ты уже спишь. - Надо поговорить. - Садись. Что случилось? - Я хочу остаться на Эспаньоле. - Зачем? Я думал, мы вместе вернемся домой, и я тебе отдам «Деметру»… - Ван Мейер был явно удивлен и расстроен. - Я тоже так думал. Но я должен кое-что узнать. - Сколько денег тебе нужно дать? - Только мою долю. - Что ты хочешь узнать? - Я солгал, капитан. Де Рулинье рассказал, что он видел в тот день, когда погибла команда на «Ле Арди». Он видел «Гадес». - С чего ты решил, что он видел именно его? - Я ему верю. Он сказал его название, и подробно его описал. - Зачем ты ищешь «Гадес»? - У меня дурное предчувствие, капитан. Мне кажется, если я останусь на борту «Деметры», я накличу на вас беду. - Ты точно не передумаешь? - Не передумаю. - Твоя воля. Я, разумеется, это не одобряю… Впрочем, неважно. Это свой выбор. На следующее утро прямо по курсу показались горбатые очертания земли Понта-Делгада.