Попутного ветра!

***

       — Хадкинсон, введи того сопляка в курс его работы, теперь он с нами, — говорю я своему советчику после выхода из комнаты.       Не дав ему дать мне ответа или возражения, ухожу прочь. Мне определенно нужно кому-нибудь пришить или отрубить ему же пару конечностей. В моей голове как будто случился водоворот, унесший все остатки способности логически мыслить и действовать. Я не могу понять в чем проблема, почему мне не по себе. Бенджамин получил боль, которую я ожидал, но у меня нет удовлетворения. Точнее сказать, наслаждение я получил, но не от его страданий. Но во всем этом есть плюс — у меня появились новые идеи следующих игр, которые принесут неимоверное блаженство. В этом мне помогут веревки, которые завалялись где-то в моей каюте. Надеюсь, Хадкинсон не выкинул их за борт.       Обдумывая свои дальнейшие выходки, я вышел на палубу, где ни одна душа, кроме меня, не ходила без страха в груди. Команда занималась своими обычными делами, но они знали, что каждый их шаг находится под контролем, что их малейшие отступления, небольшие ошибки, будут высечены мною самыми изощренными способами на их судьбах. Таковы мои правила. Вселив в них когда-то ужас и не прекращая пополнять его в их жилах по сей день, я управляю ими, как марионетками, которые не могут двигаться сами по себе. Я никогда не задумывался над тем, хорошо это или же нет, ведь в чем разница? То, что нравится мне, вселяет панику в других, но ими любимое мерзко для меня. Но это ненужная сейчас тема для мыслей. Я — капитан, время вновь доказывать это. ———       День сменяется вечером, и выглядит это прекрасно. Вокруг меня — просторы бесконечных вод, на которых единой линией озаряется свет луны. Бесшумные волны заполняют эту картину жизнью, отчего все видимое ощущается реальностью. Каким бы извращенцем я ни был, величие природы для меня неоспоримо. Кстати, об извращении, где там мой Бенджаминушка с его фарфоровым задом? Я не шучу, он настолько белый и гладкий, что кажется, будто он вот-вот разобьется в моих руках. Мне надо найти эту ходячую тушку, чтобы осуществить свои фантазии.       Внезапно вижу промелькнувшие светлые пряди, после чего направляюсь к ним. Парниша не успевает сказать и слова, когда я уже шепчу ему в ухо приказ отправиться в комнату и провожу языком на небольшом участке горла, затем сразу ухожу искать те веревки, замечая на нас взгляд Гая с другого конца палубы. Сейчас он раздражал меня больше всех.       Нахожу, наконец, эти чертовы нитки, которые толщиной втрое меньше моего хера, и держу курс в свою излюбленную комнатку. Дойдя до места, стучусь, я же вежливый, мать вашу, но не настолько, чтобы ждать ответа, поэтому вхожу и вижу покорно сидящего на краю кровати совершенно голого Бенджамина. На моем лице небольшая улыбка, которая сулит боль в заду, наслаждение и, возможно, слезы одной размазни. Он медленно поднимает глаза и останавливает взгляд на моих. От плохого освещения я не могу разобрать, какие мысли у него могут быть. Он смирился со своей участью? Нет? А кого это, собственно, волнует? Ведь от его мнения не зависит совершенно ничего на этом корабле. Но тут он уже смотрит на веревки в моих руках и, как я понял, выражает недоумение.       Не снимая улыбку со своего лица, подхожу к Бенджамину и двумя пальцами правой руки приподнимаю его подбородок, чтобы лучше разглядеть глаза. Он без эмоций, но, даю слово, это лишь на время. — Встань, куколка, сейчас мы поиграем, — требую я, но выражение его лица не меняется. — Как пожелает мой капитан, — последовал ответ, от которого у меня появились смешанные чувства, но я заинтригован.       Бенджамин поднялся с кровати, не изменяя выражение своего взгляда. Надеюсь, его зад все еще болит с прошлого раза, ибо я хочу максимально ощутить его боль. У меня есть четыре крюка, игрушка и больные мозги. ———       Через десять минут пленник висел «волной» над кроватью. Четыре клюка на потолке формировали прямоугольник, в размеры которого мог вместиться человек. Ноги Бенджамина я подвесил над остальной частью тела, то есть его хер оказался выше уровня головы, а руки висели под второй парой крюков, спина Бена почти касалась кровати. Если смотреть сбоку, то Бенджамин висел диагональю, в которой стопы были самой верхней точкой, а плечи и голова оказались в самом низу. Будь я художником, я бы написал этот кадр своей жизни на холсте. — Как тебе? Удобно? — последовал мой вопрос. — Вполне, — ответил он, однако демонстративно поджал губы, что говорило о противоположном, но всем плевать. Да, такова реальность, мне просто стало интересно, что он ответит.       Встаю на кровать, мне даже не нужно раздвигать ноги Бенджамина, поэтому просто подхожу ближе и пахом оказываюсь рядом с его. Смотрю на его безэмоциональные глазоньки сверху вниз, и, следует признаться, такой вид возбуждает. Я не хочу слишком много предварительных ласк, поэтому сразу приступаю к делу. Ставлю правую руку на его торс и медленными, мучительными движениями веду его вниз, ко рту пленного. Доходя до его губ, настойчиво прохожу внутрь и заставлю облизывать. Сначала он делает это с нежеланием, но после моего грубого проталкивания руки к стенке его горла делает это с большим усердием и смачным звуком. Левой рукой поглаживаю его белоснежный зад, отчего на руках застывает настолько мягкое ощущение, словно атлас пробегает по моим пальцам.       Но я не умею быть нежным, поэтому перестаю это все делать и оголяю себя. Достаю из-под кровати еще одну веревку, но она тоньше тех, которыми я подвесил Бенджамина. Вновь возвращаюсь на свое место, беру в руки половой орган пленного, до покраснения обматываю дыру, через которую, по идее природы, должна просачиваться сперма, после охватываю уже весь член до самого основания. Туго завязываю все и смотрю на лицо пленника. В его глазах, наконец, появилась эмоция. Любопытство и, возможно, страх. Этот ход был сделан для того, чтобы парниша не посмел кончить без моей воли.       Без предупреждения ввожу в Бена средний палец, но он не издает никакого звука, только безразличие играет на его лице. Растягиваю его и постепенно от одного довожу до трех пальцев, но все меняется лишь ненамного — небольшой стон от боли. Это не то, что мне нравится, но я добьюсь своего.       Не предупреждаю, вхожу в него почти до основания и слышу крик, который сулит о наличии у него каких-либо эмоций. Мне мало, я выхожу и снова повторяю свои действия, но уже быстрее. — Господи, да!       Было неожиданно услышать это, но я рад. Продолжаю трахать свою маленькую фарфоровую куколку в его задницу, и до моих ушей все громче доходят крики и стоны, которые слышны на весь корабль. Не хочу знать, что подумает команда. Меняю немного угол, отчего у самого разум сносит, и не останавливаюсь. Учащаю свои проникновения настолько, что колени начинают дрожать и болеть. — О-о, блять, да! — кричит он, пытаясь скрыть свою боль, заглушая наслаждением.       Вколачивания доходят до того, что он сам по импульсу шлепает свой зад о мой хер. Это неописуемо. Скоро моя разрядка, я ощущаю это. Довожу последние грубые толчки и изливаюсь прямо в него, на пару минут теряю самообладание.       Суть в том, что ему я кончить не дал. Его умоляющие глаза выдают это, и я развязываю веревки. Он не может дотянуться до своего члена, отчего я начинаю ему дрочить. Вижу, что он на пределе. — Открой рот, — приказываю я. — Н-но зач-чем? — шепчет он через стоны. — Немедленно.       Наконец он слушается и открывает свой рот. Продолжает стонать от наслаждения. До него еще ничего не доходит, но я целюсь его членом в его же открытый ротик. Он подвешен почти вниз головой, моя задумка сработает. — О-о-о, да!       Кричит он и кончает, однако струя спермы попадает ему прямо в рот, отчего его глаза становятся похожими на груди проституток. — Глотай, живо! — говорю я самым своим обычным приказным тоном, он не смеет ослушаться и выполняет.       Он только что проглотил собственную сперму. Его лицо пожелтело от мерзости и отвращения. Какая жалость, я испортил оргазм своей куколке. Пока он переваривает случившееся, я одеваюсь. Не снимаю его с крюков, мне так больше нравится. Оставляю его наедине с таким позором и выхожу из комнаты.