shut up and drive

Внутри маленькой кабинки космолёта от напряжения гудит каждая микрочастичка; тесно настолько, что молекулы превратились в полотно мелкой вязью, а пространство стало вязким и почти непроглядным. Сквозь марево прорывается неровное дыхание Хосока, идеально в такт щелканью стабилизатора. Выдох – щёлк. Вдох – клац. Выдох – щёлк. Детальной противоположностью снаружи – звенящая битыми стёклами пустота. Открытый космос настолько же прекрасен, как и январская прорубь. Ледяные волны межгалактической пыли и постхаос, может быть, ещё немного тоски по чему-то, чего ещё не существует. Если рассредоточить Хосока на атомы в расстояние между друг другом с целые галактики, то получится точно такой же космический макет. Но он предпочитает считать себя уродливым слизким плевком в проруби или, на крайний случай, запотевшим следом на стекле. Реактивная тяга бесшумна в абсолюте, но Хосок умудряется слышать её за собственным дыханием. Стабилизатор делает «клац-щёлк-клац», Намджун сопит невпопад. Уютная привычка сутулиться возникла не из-за того, что если он распрямится, то полоснёт потолок макушкой, а потому что в намджуновском нескладном теле живёт червь, который при виде расчетов, светящихся лампочек и бегущих строк сворачивается в молитве, прогибая за собой хозяина. Намджун яростный Верующий. Тот самый, которого зовут атеистом, потому что он верит в науку, а не Бога. На самом деле, без этого исследовательского блока, занимающего семьдесят процентов панели управления, главному пилоту жилось бы полегче. Хосок ненавидит механику космического полёта, тесные пространства и то, что вместо того, чтобы ненавидеть тесные пространства в обожаемой лаборатории три на три метра, он ненавидит тесные пространства тут, в кабине космолёта, переключая рычаги и следя за стабилизатором, который «клац-щёлк-клац». Зажиточные родители Хосока обанкротились как раз тогда, когда он переходил на последний курс аэрофизики и космических исследований. Магистратура не для неудачников, а вот армия – вполне себе. Остатка заначки с лучших времён хватило, чтобы отслужить мирно и по всем пацифическим законам. И если у дрыщеватого Чона спросят, как он справляется с чисткой картошки, то он ответит: - Насчёт картошки не знаю, а вот толчок зубной щеткой, это, дааа…, - и всё равно, что двадцать второй век, у армии всё ещё в приоритете унижение и вонючие портянки. К моменту дембеля удачно подоспел заранее провальный проект «Сверхдальнего полёта», подразумевавший под собой не полноценную космическую станцию, а выкидыш истребителя и школьного кабинета физики. Поэтому Хосок сейчас здесь, с застрявшей корочкой аэрофизического между зубов, переключает рычаги и долбится с задрочливого «клац-щёлк-клац». С точки зрения своего почти_диплома Хосок может гордо сказать, что то, чем здесь занимается Намджун (по легенде тоже пилот, но на деле всего лишь лабораторный червь, которого было не жалко) – жёсткая лажа. Не потому что Ким тупой, просто это всё сравнимо с охотником в тайге, вышедшим за дичью с рогаткой. К слову, ненавидеть рядом сидящего получервя у Хосока в порядке вещей большую часть времени, когда они не «на суше». Там, когда под ногами Земля, они лучшие друзья. Хосок действительно ценит это и даже позволяет сопеть невпопад. Но сопение прерывается, что вводит в режим «невпопад» всё остальное. Внутричерепное давление Намджуна шумно закипает, и он ошалело тычет в дисплей аппарата связи. «Код 000» - Что это за нахер? С каких пор мы используем коды? – Хосок даже за ухом почесать успевает, прежде чем видит. «Срочно возвращайтесь на Станцию» «Срочно возвращайтесь» «Куда-нибудь» «На нас напали» Одной рукой вбивая новые координаты, Хосок всё ещё держит другую у уха. - Напал кто, блять? НЛО? Шутка дерьмовая, особенно когда на проекторах внешних камер появляется картинка, где Земля горит. «Возвращайтесь куда-нибудь»