shut up and drive

Юнги никогда не сможет увериться в том, что живой. Он слышал о синдроме Котара, но не считает себя разлагающейся молекулярной составляющей почвы. Его просто нет. Нет. Не существует. Юнги пропускает тонкие пергаментные пальцы сквозь поседевшие волосы и отмечает, что пора бы подкраситься. Розовый вымылся совсем, теперь больше похоже на персиковый пиздец. Мину приходится из раза в раз придумывать цвет поярче, чтобы сигнал доходил чётко и ясно. Но, нет, доказать себе, что ты жив, ещё сложнее, чем всем остальным. Он помнит тот день, когда Земля горела. Пламенем ярче Солнца. Так, что Земля на день стала центром системной орбиты; средневековые учёные ликовали бы, узнав это, не зря ведь горели все еретики. Пылали, как тогда Земля. Он помнит, как его ломало и шатало по коридорам под вой сирен, как жарко полосовало по всему телу, хотя Сеул оказался почти нетронут. Даже тут, в тысячах тысяч километров от очага нападения, Юнги слышал тот крик, ор чудовища, напавшего из космоса. Как будто в нём уже заранее жило всё то, что оно собиралось уничтожить. Жило и в _о_п_и_л_о. У Юнги вместо барабанных перепонок пробки, пропитанные тем звуком. Он помнит, как спросил у пробегающего мимо связиста: - Чон Хосок и Ким Намджун сейчас на рейсе, вы им сообщили? Вы сказали, что нужно возвращаться? Он помнит, как ему ответили: - Куда возвращаться? Он помнит, как заперся в собственной кабине космолёта, находящегося в отстойнике, потому что в бункере точно бы сошёл с ума вперёд смерти. Когда-то Юнги думал, что умрёт только в космосе, что его тело станет межгалактическим мусором, бороздящим время и пространство. Но это было бы слишком хорошо для одного человека. Поэтому Юнги исчез тогда, пока была возможность, в единственном месте, где время от времени бывал собой - в кабине космолёта. Юнги решает, что флуоресцентно зеленый – самое то. Он смотрит на себя в зеркало и не верит, что существует. Как оказалось, ему тоже некуда вернуться. Небо в баррикадах.