DURA LEX, SED LEX

      Обычно омеги в дни «икс» сидят дома, накачанные таблетками. Все нормальные омеги так делают, спроси любого. Но Лир Галлахер почему-то смотался из общежития на ночь глядя.       Лир мчался на своём новеньком «Субару» по вечернему городу, открыв окно. Сильный ветер трепал его длинные волосы, а на лице его застыла самодовольная улыбка. Пока ещё был способен сосредоточиться, он то и дело поглядывал в зеркала, следя за дорогой. В салоне гремела будоражащая музыка. Лир жевал жвачку, которую периодически вытягивал изо рта, растягивал и запихивал обратно — давняя дурная привычка.       «Ну что ж, профессор. Я разыграю свою последнюю карту, что у меня ещё осталась. Против неё у вас приёма не найдётся», — самодовольно хмыкнул он себе под нос. Лир вёз реферат профессору МакТавишу домой. Дедлайн был сегодня, а передать через однокурсника на сегодняшнюю лекцию он якобы не смог. И прийти тоже — по весьма уважительной причине, кстати говоря. Но надо успеть сдать его именно сегодня. Уже через несколько дней экзамен, причём один и тот же в четвёртый раз — с комиссией по отчислению. МакТавиш ясно дал понять — не будет реферата, не будет ничего.       Лир буквально сходил с ума от профессора, особенно когда тот смотрел на него своими полупрозрачными глазами и, казалось, впивался в самую душу. И, несмотря на ореол сгущающихся туч над головой, Лир забывал, как дышать и начинал ёрзать на стуле. Это волновало: заставляло сознание упиваться мыслями о строгом альфе.       Девятнадцатилетний омега привык всегда добиваться желаемого, но ничего он так отчаянно не хотел, как заставить этого непроницаемого, холодного, бесстрастного профессора потерять своё лицо, обнажить звериную сущность. Лир смотрел на его широкие кисти рук с проступающими венами и нервно облизывался. «Интересно, каково это — быть сжатым в его объятьях?» МакТавиш был высоким и крупным широкоплечим мужчиной статной выправки. «Наверное, он служил в армии или…» Лир любил пофантазировать на тему личной жизни профессора. Ему нравились чёрные, воронова крыла, прямые волосы, всегда зачёсанные назад и зафиксированные едва заметным обручем. На лекциях по гражданскому праву Лир витал в облаках.       Он резко затормозил под самым козырьком подъезда, заезжая на бордюр, и вышел из машины, зажав реферат под мышкой. Поглядев в боковое зеркальце, провёл пальцем по уголку губ; сам себе подмигнул, обнажив ровный ряд белых зубов в улыбке, и поспешил в квартиру профессора.       Нэйт МакТавиш пил чай, читая новое издание гражданского кодекса. Он ожидал звонка в дверь. Студент Галлахер попросил привезти реферат домой, ведь такая дурацкая ситуация получилась. Течка — уважительная причина не посещать занятия. А на волне всплесков гормонов можно вообще всё на свете забыть, даже приняв таблетки. Преподаватель всё понимал. Такое случалось, хоть и среди его учеников омег — по пальцам пересчитать.       МакТавиш был альфой, что редкость в этой профессии, как раз по причине самоконтроля. Связь преподавателей и студентов в принципе запрещена уставом, но это не мешало статистике подтверждать основное правило — альфы не должны работать с омегами. Однако профессор гражданского права — особый случай. Несмотря на то, что он половозрелый альфа тридцати двух лет, в его практике казусов не случалось и не планировалось. Это один из жесточайших профессоров, наводивший на студентов разве что ужас. Его пронизывающий жёсткий взгляд в мгновение ока делал даже из самого разносного потока безропотных оленят. Зачёты и экзамены у него — сущая пытка для студентов. МакТавиш требовал абсолютного знания своего предмета — его нельзя было разжалобить или уговорить хотя бы на тройку. Мало кто вообще желал бы остаться с ним наедине. И так было до определённого момента, пока два с половиной года назад в юридической академии не появился Галлахер. Лир Галлахер.       Никогда прежде МакТавиш не сталкивался с такими настырными омегами. Конечно, в его практике случались прецеденты с влюблённостями, но никто никогда не решался ни приблизиться к профессору, ни передать записку, ни, тем более, запрыгнуть на преподавательский стол, что, собственно, Лир и сделал на втором курсе.       Профессор не мог допустить тёмного пятна на своей репутации. Мужчины-альфы редко входят в преподавательский состав. По большей части работать со студентами идут беты. Поэтому, сколько бы он ни трудился в этой области — останется на птичьих правах. Его выгонят из университета и навсегда закроют доступ в любой другой, если на него падёт хотя бы малейшее подозрение. С наглым омегой пришлось действовать жёстко и молниеносно. МакТавиш объяснился с ним самым официальным тоном и заверил, что мальчишка вылетит из ВУЗа в одно мгновение, если осмелится сотворить нечто подобное ещё хоть раз. Также он популярно объяснил, что совершенно не интересуется своими студентами. Ни в каком виде.       Лир не признавался ему в любви — он просто нагло на него пялился, постоянно вытягивая изо рта жвачку и заталкивая обратно. С его лица не сходила ухмылка даже в тот момент, когда МакТавиш прожигал его тем самым взглядом своих прозрачно-голубых глаз, от которого впадали в панику даже преподаватели. Он просто спросил:       — Профессор, вы что, бета?       Но даже от такой наглости прочная непроницаемая маска на лице МакТавиша не дала трещину.       — У вас красивые руки, профессор, — продолжал Лир, проигнорировав речи об отчислении. — Вам кто-нибудь говорил об этом?       Он дерзко поигрывал ногой в миллиметре от преподавателя, но не задевая даже ткани брюк. Лир — провокатор. Этот студент не отличался большими способностями, и его поведение требовало корректировки.       — Покиньте кабинет, — произнёс профессор ледяным тоном, и студент легко спрыгнул со стола. Его длинные волосы коснулись щеки МакТавиша, свежий запах молодого омеги ударил в нос, но преподаватель и бровью не повёл.       После этого случая Лир не приближался к профессору, но не собирался избегать его. Наоборот, одаривал широчайшими улыбками: МакТавиш иногда спиной чувствовал взгляд этих демонически-тёмных, игривых глаз.       А когда Лир сдавал работы, неизменно наклонялся к столу низко-низко: через распахнутый ворот рубашки проглядывались тонкие выпирающие ключицы. Ухмылялся при этом так, чтобы только МакТавиш мог видеть развратный изгиб рта и пьянящий взгляд блядских глаз. Лир умел привлечь к себе внимание. Но профессор ни разу не покосился на смуглые запястья или родинку над верхней губой; не скользнул по светлому пушку на руках; никогда он не представлял этого омегу даже в своих фантазиях. Конечно, нет. Никогда.       — Профессор, у меня есть вопрос, — мурлыкал студент низким голосом, склоняясь над столом, роняя длинные пряди светло-каштановых волос на свою работу, заправляя выбившийся на лицо локон за ушко, и начинал вещать по делу. Альфа считывал все эти невербальные знаки. Естественно, он замечал изящество этого омеги, подобного молодому оленю на пороге зрелости: слегка угловатому, но хорошо сложенному; острые плечи, плавные линии тела, вечно туго обтянутый тканью штанов зад; вьющиеся волосы, спадающие мягкими волнами к пояснице, будто подчёркивая грациозность и стать этого юного тела. Но никогда профессор не скользил по нему взглядом альфы. Граница преподаватель-студент была абсолютной.       Несмотря на утонченность движений и манеры одеваться, Лир был до умиления неряшлив: ворот постоянно наперекосяк и небрежно закатанные по локоть рукава; ткань рубашки вечно выбивалась из-под тугого ремня и свисала треугольником, подрагивающим от движений мышц живота.       Рот, очерченный тонкой молочной полосой, чуть приоткрытый в недоброй усмешке, верхняя губа тоньше нижней. А ещё у него была привычка облизываться, обнажая зубы. И вечные черти в бесовских глазах.       «Где его носит? Уже на две минуты опаздывает», — мысленно ворчал МакТавиш. Понимал, что Галлахер проведёт какое-то время в его квартире, пока он будет проверять работу, и это уже заранее раздражало. Опять начнёт свои игры. У него сейчас течка. Надо расправиться с этим как можно скорее. Хоть бы на комиссии он провалился и вылетел наконец. Хотя какая ему-то, — МакТавишу, разница?       В дверь всё-таки позвонили: требовательно, но только один раз, и он одобрительно хмыкнул.       На пороге стоял третьекурсник, чуть опустив голову, скрывая тем самым глаза.       — Вы опоздали, Галлахер, — констатировал МакТавиш.       «Вот зараза, всё равно придрался. Буквоед несчастный», — подумал Лир, не шевельнувшись.       — Извините меня, профессор, — сказал он соответствующим своему смиренному виду тоном.       — Проходите.       Лир зашёл в логово преподавателя и огляделся по сторонам. Квартира была пропитана профессорским духом. Кругом книжные стеллажи, всё завалено томами с потолка до пола. Лир закатил глаза, пока профессор закрывал дверь.       — Вам в гостиную, налево, — МакТавиш посмотрел на омегу, который выглядел не совсем обычно, — более аккуратно, что ли. Волосы даже не так растрёпаны. Он знал о том, что сейчас у него течка, но запах не ощущал совершенно, — Лир хорошо зарядился таблетками.       Студент разулся и поспешил в указанном направлении. Там он застыл в нерешительности между креслом и диваном, так и не подняв голову.       «Омеги всегда так под таблетками. Как пришибленные, и будто чего-то боятся».       — Садитесь, Галлахер. Работу на стол, сами в кресло, — строгим профессорским тоном проговорил он.       Лир всё ещё не поднимал на него своих глаз. И это было хорошо.       МакТавиш сел напротив: взял реферат, ловко выдернул его из файла, провёл большим пальцем по внутренней стороне губы и отсчитал количество страниц.       — Восемнадцать листов. Вы превзошли самого себя.       Он пробежался глазами по титульному листу, оценив оформление; просмотрел план и погрузился в чтение первой главы. И не видел, как Лир отклонился в кресле, расслабился и сцепил ладони на животе, но почувствовал его пристальный, изучающий взгляд.       — Я старался, профессор, — тихо сказал Лир, закидывая ногу на ногу.       МакТавиш не видел зарождающуюся в уголках губ студента недобрую ухмылку; не видел, как ямочки на щеках обозначались всё чётче.       — Хотите чай? — не поднимая головы, поинтересовался профессор.       — Не откажусь.       — На кухне есть чайник. Заварка рядом с ним. На две чашки.       Он поднял голову, сталкиваясь взглядом с Лиром.       «Что за блядские глаза всё-таки у этого омеги? Должен же бояться. Они всегда боятся в дни своей слабости. Какого чёрта он с такой уверенностью смотрит на меня?» — пронеслось у него в голове. Профессор заметил улыбку, полную странной решимости, что так и прилипла к этой смазливой мордашке.       — Справитесь? — спросил он.       — Да, профессор.       Лир произнёс слово "профессор", как и всегда — со странной застенчивостью, но в тоже время с придыханием, и поспешил выйти из гостиной; без труда нашёл кухню и завозился там с водой и чайниками.       МакТавиш же погрузился в изучение работы. Он не мог допустить поблажек или халтуры ни при каких условиях. В университете все учащиеся равны. А сам он требователен и в первую очередь — к себе. Иначе с чего бы ему пускать в свой дом студентов, тратить личное время на работы, решая таким образом их ученические проблемы?       Он слышал кипение чайника на кухне, когда переворачивал четвёртый лист. Неосознанно расслабил галстук на шее. Почему-то ему становилось душно. Он недавно вернулся из университета и ещё не переоделся.       Через несколько минут в комнату вернулся Лир и поставил чашки на стол так, чтобы не задеть работу. Снова опустился в кресло напротив преподавателя и стал увлечённо разглядывать свои ногти. МакТавиш чуть тряхнул головой, даже не заметив этого; краем глаза глянул на омегу, наблюдающего за ним из-под бархатно-чёрных ресниц. Лир видел, как расширились зрачки профессора.       «Я всё правильно рассчитал».       Нэйт расстегнул пуговицу воротника, всё ещё сосредоточенно глядя в текст реферата. Лир пошевелился в кресле, тряхнул волосами, зарылся в них пальцами и стал от нечего делать прореживать пряди. Едва ощутимый ветерок донёс до чувствительных рецепторов альфы слабый запах течного омеги. Он растерялся на мгновение и поднял на него глаза. Тот, как ни в чём не бывало, уже стоял у стеллажа и разглядывал корешки книг.       — Вы давно принимали таблетки? — не будь он Нэйтом МакТавишем, его голос дрогнул бы.       Лир резко обернулся и удивлённо распахнул глаза, прижав ладони к щекам. Он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, но доиграл свою роль до конца.       — Господи, простите! Несколько часов назад принимал, я думал!..       — Быстро примите, — МакТавиша едва ли не прошиб холодный пот. — Живо, сию минуту.       Он говорил обычным тоном, смотрел равнодушно, но в глухом баритоне появилась новая, странная, необычная нотка. Лир затрепыхался весь, похлопывая себя по карманам, округляя глаза и изображая близость к истерике. Наконец, он нашёл свои таблетки и быстро засунул в рот три штуки сразу.       Профессор в это время ходил по квартире, открывая окна в каждой комнате.       — Простите, — снова взмолился омега. — Вы же не выгоните меня на улицу?       МакТавиш окинул его взглядом убийцы и процедил сквозь зубы:       — Нет. Если с вами что-то случится, я буду отвечать головой.       — М-можно я... Воспользуюсь вашей ванной, профессор? Мне необходимо...       — Конечно.       — Душем, профессор. Пока таблетки подействуют… Я должен попытаться смыть...       — Я понял. Скройтесь. Возле раковины в шкафу возьмите любое полотенце. Там чистые.       Как только студент исчез в дверях, МакТавиш кинулся к окну, пытаясь наглотаться свежего воздуха. Его кровь уже среагировала на начавший проступать запах. Он стиснул зубы и закрыл глаза.       «Убить мало. Какого?! Больше никогда. Зачёт перенесу, экзамен, или позволю отчислить, но никогда не пущу в дом течного омегу. Хоть под целой пачкой таблеток».       Он провёл руками по лицу, продолжая дышать ртом. Его отпускало. Запах набирал силу постепенно, пока действие таблеток отступало, поэтому не вызвал сильной реакции, но преподавателю и этого хватило. Подобное безобразие непозволительно. Никакой угрозы для студента быть не должно, даже если это чёртов Лир Галлахер!       Лир провёл в ванной минут десять. Профессор вернулся к реферату, но с трудом концентрировался на строчках.       «Надо отправить его домой как можно скорее».       Он услышал тихие шаги босых ног по полу. Запах ударил в нос с новой силой, в висках застучало. МакТавиш сглотнул.       «Они что, не действуют?»       Он медленно поднял глаза на Лира и ему стало плохо: омега стоял перед ним весь мокрый, в одной лишь рубашке, и то распахнутой, да в трусах. На губах его прочно закрепилась полная самодовольства усмешка. МакТавиш в очередной раз выдохнул. Перед глазами мутилось. Он видел, как по этой медовой коже стекают прозрачные капли. Запах кружил голову раза в три сильнее, чем десять минут назад. Лир медленно прошёл мимо него и закрыл окно.       — Вы в ловушке, — сказал он, едва разжимая губы.       — Я же сам видел, как вы приняли три таблетки. Сильнее стать не должно было. Что происходит? — прерывисто ответил профессор, по его телу пробежали первые импульсы и заставили содрогнуться. Пальцами он вцеплялся в обивку подлокотников, пока его пах наливался огнём.       Лир склонился над ним, открывая влажный рот и выталкивая все три таблетки языком. Они упали МакТавишу на живот.       — Вы что творите, Галлахер? — прошипел альфа, пытаясь совладать с собой.       Лир обнажил ровный ряд зубов и провёл по ним языком.       — Вы хоть понимаете, что делаете? — МакТавиш тяжело дышал, вжимаясь в спинку кресла, неотрывно глядя на это полуобнажённое чудовище. Зрачки альфы, чуявшего течного омегу, расширились, лицо покрылось красными пятнами от напряжения.       — Вы не хотели по-хорошему, профессор. А я всегда добиваюсь того, чего хочу, — чуть дрожащим голосом проговорил Лир. Его дыхание учащалось. — Я ведь люблю Вас... — добавил он игриво.       — Думаете, у меня есть причина сию минуту не вышвырнуть вас из квартиры? — прорычал МакТавиш, силясь подавить собственную природу и мыслить адекватно.       — Вы становитесь альфой, — радостно, но напряжённо улыбнулся омега и склонил голову набок. — Я не смогу сопротивляться, даже если захочу. Вы можете выкинуть меня хоть в окно. Только вы не сделаете этого, правда... Профессор? — Лир издевался.       Альфа ясно видел, как по внутренней стороне бёдер этой сволочи стекают капли смазки. Уже сейчас в штанах было невыносимо тесно, а течка ещё не вошла в полную силу, таблетки сдерживали преподавателя и студента последние минуты, если не секунды.       — А кем, ты думал, я являюсь, когда шёл сюда с этим планом? Ты подстроил ситуацию. А теперь скажи мне: твой маленький, хитрозакрученный мозг дал тебе представление о том, что тебя ждёт?       — О, мы перешли на ты! — вселенский махинатор всплеснул руками. — Да будет вам! Неужели думаете, что в свои девятнадцать я девственник?       — Медаль тебе. За смелость. Ты, конечно же, проводил течку с альфой? — рыкнул МакТавиш, сорвавшись с места и приблизившись к омеге, навис над ним орлом. Всё его тело уже горело от желания, и он понимал, что сможет говорить ещё минуты две максимум. Открывать окно бесполезно. Заставлять его глотать таблетки тоже. Теперь всё бесполезно. Точка невозврата пройдена.       — Нет, — честно ответил Лир и передёрнул плечами. Он сглотнул от возбуждения. Его грудь высоко вздымалась от тяжёлого дыхания. Ему тоже приходилось контролировать себя, чтобы самому не наброситься на альфу, чей запах и само присутствие заставляло течку усиливаться. Его глаза лихорадочно блестели, по телу пробегали разряды тока. Он добился своего.       — То есть ты понятия не имеешь, что я могу с тобой сделать, и какой опасности ты себя, идиот, подвергаешь? Включая... — он не договорил. Содрогнувшись, посмотрел на омегу совсем другими глазами. Лиру стало не по себе, но его тело мгновенно отреагировало на внутренний импульс альфы.       МакТавиш буквально смял Лира в руках, опрокидываясь на пол вместе с ним.       — Профессор, вы теряете своё лицо, — дрогнувшим голосом проговорил Лир и осклабился. Низ живота налился таким жаром, что он уже не контролировал себя. — Неужели-таки трахнете студента? А как же ваши принципы? — продолжил он, ощущая, как горячие пальцы альфы сомкнулись на его горле, а разгорячённое тело придавило его всем весом к полу. Омега будто плавился под этими прикосновениями. Он тут же начал раздирать рубашку альфы, стремясь сорвать все покровы; нетерпеливо шипел, пытаясь освободить его и от ремня. Проворные пальцы Лира задевали местами оголённый живот МакТавиша, и альфа выверенными, отточенными движениями развязывал и стягивал с себя галстук, другой рукой с силой давил на грудь вероломного омеги, видя под сбившейся тканью рубашки его затвердевшие, чуть разбухшие коричневые бисеринки сосков... Альфа пророкотал глухим голосом приговор, обжигая ушко омеги горячим дыханием:       — Твоё дело — дрянь, Галлахер. Допрыгался. Dura lex, sed lex*. __________________ *— Закон суров, но он закон