In the End (Immortals)

Автор главы — SickRogue

I have got a heavier heart I must give it away Maybe it’s not too late To regret now

      Они никогда его не слушали.       Донателло сам не понял, в какой момент ему пришлось вдруг резко ударить по тормозам. Бросившись вслед за младшим братом и их умчавшимся далеко вперед лучшим другом, черепашка не успел пробежать и десятка шагов — поочередный взрыв сразу нескольких, пускай миниатюрных, но все же достаточно мощных бомб вынудил его остановиться еще раньше, чем он успел осознать собственные действия. Ярчайшая вспышка, на мгновение залившая всю округу и слившаяся с чудовищным громовым раскатом, заставила его порывисто отвернуться и на автомате вскинуть обе руки, инстинктивно защищая лицо перекрещенными друг над другом запястьями. Что-то больно резануло его локти и предплечья, отчасти разорвав и без того подранную обмотку. По-хорошему, следовало бы броситься на землю, закрывая голову руками... Донни и хотел это сделать, только не в одиночку. В итоге опоздали все трое, включая Алопекс: как и черепашка в фиолетовой повязке, чьи концы едва не оторвало взрывной волной, так сильно они дернулись в воздухе, лисица была вынуждена прервать "погоню" и замереть на месте, крепко зажмурив глаза и спрятав заостренную морду за вертикально вскинутыми, в подобии боевого блока, кулаками... Мимо них с пугающим свистом пронеслись несколько особо крупных обломков, а вслед мутантов накрыло целое облако пыли и мелкой кирпичной крошки, грязно осевшей на бледно-оливковой коже Донателло и пышном мехе его напарницы. Еще несколько мгновений ребята молча стояли в этих донельзя напряженных позах, боязливо сгорбив плечи и сосредоточенно прислушиваясь к внутренним ощущениям — не ранило ли где, не зацепило ли шальным осколком... Вроде бы обошлось, если не считать досадных и до крайности болезненных ссадин и царапин, тут и там появившихся на телах подростков. Немного хуже дела обстояли со слухом — уши основательно заложило, — да и перед глазами, несмотря на вовремя принятые меры предосторожности, плясали яркие цветовые пятна, которые, впрочем, уже потихоньку растворялись, уступая место привычному грязно-серому мареву... Только вот теперь внушительная область крыши полыхала свирепым рваным костром. Большие и маленькие островки пламени не мог погасить даже проливной дождь, так ярко они пылали, озаряя всю округу неровным, золотисто-багровым отсветом... Медленно, с опаской убрав пораненные руки от лица, Дон развернулся лицом к эпицентру взрыва и застыл с донельзя потрясенным выражением лица, все еще не различая бóльшую часть звуков, но отчетливо слыша, с каким оглушительным стуком колотится его собственное сердце, отчего-то вдруг резко потяжелевшее и, кажется, заполнившее собой добрую половину грудной клетки. Взгляд широко распахнутых, точно зеркало отражающих пламя глаз юноши сполна отражал его шокированное состояние: теперь, когда зрение чуть прояснилось, он мог рассмотреть то, что осталось от его некогда самоуверенного и бесстрашного друга, с гордостью нарекавшего себя грозой местной уличной шпаны и защитником темных городских улиц... А осталось от него совсем немногое, всего лишь скрюченный, почерневший до неузнаваемости труп, наполовину охваченный потрескивающими огненными языками, мешающими рассмотреть черты его изуродованного лица. Погнутая взрывом, неровно треснувшая посередине маска отлетела куда-то очень далеко в сторону, да так и осталась лежать под затянутым тяжелыми грозовыми тучами небом, невидяще уставившись ввысь пустыми провалами глаз.       В воздухе медленно поплыл отвратительный запах горелой плоти.       "Кейси..." — как бы ни был умен Донателло, ему все же требовалось несколько мгновений, чтобы осознать смерть товарища и сполна прочувствовать боль утраты... только вот, провидение отказалось давать ему это время. Он хотел бы и дальше стоять под хлещущими по нему ледяными струями дождя, неверяще разглядывая останки бедного парня, думая о том, что уже никогда не услышит его тупых шуточек или преувеличенно-громкого, хамоватого гоготка, как и не поспорит с ним в тысячный раз о том, что есть "здравомыслие" и зачем оно вообще нужно людям вроде Кейси. Джонс ушел из жизни точно так же, как, наверное, уже много раз "пытался" уйти раньше, отважно бросаясь на заметно превосходящих его по силам бойцов с хлипкой деревянной клюшкой наперевес, оглашая город своим излюбленным кличем — и, должно быть, сейчас он был бы страшно доволен собой.. если бы только он остался жив. Донни непременно прокрутил бы в голове те многочисленные воспоминания, в которых он последними словами ругал Кейси за проявленную им беспечность, одновременно прикладывая пузырь со льдом к подбитому глазу виджиланте, или устало благодарил за банку энергетика, лихо переброшенную через мотор Шеллрайзера, или обменивался с ним озорной, многозначительной ухмылкой в особо напряженные моменты боя, готовясь устроить неприятный сюрприз их общему противнику...       Но ему просто не дали этого сделать.       Странный, нездоровый всхлип, изданный Микеланджело, дотоле молча стоявшего спиной к брату, вроде бы, как и он сам, ошарашенно взиравшего на гибель Джонса и тщетно пытавшегося переварить случившееся, поневоле отвлек Донни от отупелого разглядывания чужого трупа. Взгляд гения как-то нервозно метнулся сперва к панцирю, а затем — к веснушчатому затылку Майки, по которому уже лениво спускалась крупная, вязкая темно-алая капля... Потемневшая от пропитавшей ее грязи и влаги маска с тихим шелестом соскользнула вниз, подхваченная струями дождя, но прежде, чем она успела коснуться мокрой бетонной поверхности крыши, сам мутант тоже содрогнулся всем телом и начал опасно заваливаться вперед, грозя подстреленной птицей шлепнуться в побагровевшую не то в отблесках далекого пламени, не то от разводов капавшей в нее крови лужу. Но еще до того, как колени Майка окончательно подкосились, не в силах держать вес несчастного юноши, стоявшая рядом с Доном Алопекс издала отчаянный, исполненный глубочайшей душевной муки вопль, первым исказивший воцарившуюся на площадке сверхъестественную тишину. Не помня себя от ужаса, оба мутанта вновь бросились к шутнику, спеша подхватить его раньше, чем он с размаху ударится головой о твердый камень.       — МАЙКИ!... — их голоса слились в один. Подбежав к брату, Дон едва успел просунуть руку под его пластрон и таким образом, придержать обмякшее тело. Его вторая ладонь судорожно схватилась за бледное, похолодевшее плечо паренька, рывком переворачивая того на спину. Кажется, он сам ушибся больнее, чем потерявший равновесие Майк, когда с размаху рухнул коленями в лужу рядом с ним, но эта боль осталась проигнорированной: вне себя от страха, побелевший едва ли не с той же силой, что его раненный брат, Донни какими-то отрывистыми, рваными движениями притянул его к себе, устраивая панцирем на колени и затылком — на сгибе собственной руки, так, чтобы смотреть точно в лицо раненного. Или, правильнее сказать, умирающего... Хватило всего одного-единственного взгляда на торчавший изо лба Майки острый обломок металлической трубы, чтобы понять с леденящей душу отчетливостью: он обречен. С такими... с такими травмами просто не живут. Чудо, что подросток все еще оставался в сознании; провалившиеся, стремительно теряющие блеск, ставшие совсем огромными и бездонными глаза смотрели куда-то мимо лица изобретателя, едва ли вообще что-то различая перед собой. Он умирал... Умирал быстро и, должно быть, до крайности мучительно — сложно представить, что он сейчас чувствовал, и чувствовал ли что-нибудь вообще, кроме холода, боли и страха. Наверное, ему было больно и страшно... Алопекс бестолку пыталась дозваться до угасающего рассудка черепашки, с такой силой вцепившись обеими руками в его безвольную, скользкую и холодную ладонь, словно надеялась подольше удержать любимого рядом с собой, не дав сразу же погрузиться в вязкую тьму беспамятства и забвения. Сбивчивые, неловко подобранные слова нежности и утешения, переходящие в сдавленный, жалобный хрип — она баюкала его, точно маленького ребенка, силясь скрасить его последние мгновения, а он лишь тщетно пытался выдавить из себя хоть слово в ответ, все также пристально всматриваясь куда-то в сверкающие высоко над их головами молнии и, кажется, совсем ничего не слыша, не видя, не чувствуя... Падающие с небес капли ледяной влаги безжалостно ударяли его по открытым лбу, скулам, щекам и подбородку, заливали водой полуслепые зрачки и приоткрытые в едва различимом хрипе губы, и Донни, будучи не в состоянии сказать ничего теплого или толкового на прощание, да хотя бы просто утешить умиравшего на его руках брата, еще больше сгорбил плечи и крепче сжал без того судорожные объятия вокруг обмякших плеч юного мутанта, закрывая того от дождя и вообще всего мира.       — Майки... Майки, посмотри на меня, Майки, — безостановочно молил он хриплым, надтреснутым, все таким же до ужаса непривычным голосом, с лихорадочным блеском заглядывая в чужие глаза, всей душой желая, чтобы тот и вправду взглянул на него в ответ, в единственный и последний раз, перед тем, как окончательно уйдет из его жизни, — я здесь, Майки, слышишь? Я здесь, братишка, — теперь уже вовсе и не дождь бил по серому, покрытому кровавыми разводами, заострившемуся чертами лицу черепашки, но горячие, жгучие слезы, неконтролируемо струившиеся из глаз умника. Он зажмурился, еще ниже склонившись к брату, едва ли не касаясь лбом жуткого, заостренного обломка, чувствуя, что вот-вот умрет тоже от отчаяния и боли. Почему...       — Ну же, Майки... просто посмотри на меня...

I have gone into the deepest dark I stained my hands with blood And if the end won’t be painful I should be grateful

      — Д... Донни... Л... Ло... — странная тяжесть упирается в висок сидевшего точно на иголках Дона — то Алопекс касается его своим круглым лбом, неотрывно всматриваясь в лицо Микеланджело и беззвучно задыхаясь под тяжестью обрушившегося на нее горя. Вместе они безмолвно смотрят на то, как алые потоки устремляются по синевато-черным губам их брата и лучшего друга; с болью наблюдают за тем, как Микеланджело глухо давится собственной кровью, в бессильной попытке сказать что-то напоследок. — Выта... — несколько блестящих кровавых бусин накрывают кожу низко склонившегося, едва ли не упирающегося носом в лицо Майка изобретателя, и незавершенная мольба захлебывается в жутком предсмертном кашле. Донни не отстраняется, лишь плотнее прижимая брата к себе, и ощущает буквально всем своим существом, каждым оголенным в страдании нервом, последнюю неровную судорогу, пробежавшую по чужому телу, перед тем, как бледно-голубые, прозрачные глаза окончательно погасли и уставились в пространство ничего не значащим, бессмысленным взглядом. Он так и не посмотрел на него...       Он никогда его не слушал.       Еще какое-то время Донателло молча и неподвижно сидел все в той же сгорбленной, неуютной позе, кажется, совсем отрешившись от всего внешнего мира и не слыша раздающихся в ночи криков. Его больше не интересовали ни бой со Шреддером, ни реакция остальных ребят на случившееся, ни даже собственная душевная боль... Все это просто прекратило для него существовать. Как можно было жить, дышать, мыслить теперь, когда Майки больше не было рядом? Когда его вообще больше нигде не было... Донни продолжал немо прижимать к себе мертвое, неподвижное тело и отупело смотреть куда-то прямо перед собой, лишь чуть-чуть подвинувшись, когда Ло, уже не сдерживая рыданий, уронила голову на пластрон возлюбленного и случайно толкнула умника своим худеньким плечом — и только. Сколько они так пробыли вдвоем, полностью забыв о кровопролитной битве с Кланом и закрыв шутника собственными телами, одному богу известно... Признаться, механик даже не видел, куда в конце концов ушла Алопекс, он вообще не обратил внимания на ее исчезновение. Когда лисица бросила их с Майком в одиночестве сидеть под дождем, с совершенно обезумевшим видом рванув обратно в самую гущу схватки, гений лишь по-удобнее перехватил обмякшее тело и вновь посмотрел в застывшее лицо умершего, с удивлением обнаружив, что все еще держит его на своих коленях, с трогательной, болезненной нежностью прижимая юношу к собственной груди, точно отец — родное дитя. Так в свое время держал их мастер Сплинтер, когда черепашки были еще совсем маленькими... Как же он, Донателло, теперь сможет посмотреть ему в глаза? Сплинтеру, Лео, Рафу... Что же они скажут? Что он сам скажет им в свое оправдание? Почему он не смог спасти родного брата?... Спасти, уберечь, вытащить за шкирку из этого адского пекла... Что угодно, лишь бы не допустить его гибели.       Что же... что же он теперь скажет самому себе?...       Чей-то предостерегающий, взволнованный крик тщетно пытается прорваться к нему сквозь шум дождя и шум возобновившейся битвы, но Дон не слышит, не реагирует — он буквально парализован собственным горем, и совсем не замечает грозящей ему смертельной опасности... И лишь когда прямо над самым ухом изобретателя раздается приглушенный, чвакающий звук пронзившего чужую плоть острия копья, он слабо вздрагивает и нехотя вскидывает голову, запоздало осознав, что только что едва не погиб сам. Взгляд покрасневших, полных боли и растерянности глаз, наконец, отрывается от белого как простынь лица Микеланджело и скользит в сторону, заторможено наблюдая за падением вражеского бойца в опасной близости от мутанта, а затем, чуть прояснившись, останавливается на маленьком, хрупком силуэте Моны Лизы, с напуганным, но, в то же время, донельзя серьезным и собранным видом замершей в порядочном отдалении.       "Черт! Я совсем..." — стиснув зубы, умник коротко и вымученно кивает своей подруге, желая показать, что он в норме и готов продолжить бой, — "...потерял бдительность..." — невыносимо даже просто думать о том, чтобы выпустить Майка из объятий и оставить лежать здесь, под проливным дождем, точно какую-то сломанную, никому не нужную игрушку... Но он должен подняться и вернуться к остальным. Должен помочь им отразить атаки футов и победить Шреддера. Должен... должен убедиться, что ни с кем из его родных или друзей более не случится ничего плохого. Осторожно подхватив умершего за плечи, так, чтобы верхняя часть его туловища была поднята над землей, гений не без труда оттащил тело брата к дальнему краю площадки, усадив его под стеной примыкающего здания и аккуратно прислонив панцирем к грязной кирпичной кладке. Голова Микеланджело низко склонилась на его влажный, залитый водой и кровью пластрон — в такой позе он выглядел особенно... беспомощным, и гений с трудом заставил себя не думать об этом. В последний раз сжав мокрой, грязной ладонью плечо навсегда умолкнувшего весельчака, Дон с тяжелым сердцем отвернулся прочь, вновь отыскав взглядом саламандру. Та, очевидно, чувствовала себя до крайности неуютно, оставшись с пустыми руками, после того, как ее копье проткнуло грудь вражеского солдата, угрожавшего жизни ее возлюбленного, и теперь лихорадочно рыскала в поисках подходящего оружия. Едва заметив это, Донателло невольно и сам повертел головой по сторонам, силясь вспомнить, где же он бросил свою нагинату... Ладно, ее он найдет позже, а сейчас нужно было поскорее вернуть Моне ее копье. Порядком встревоженный всей этой дрянной ситуацией, умник спешно отвернулся к тому месту, где лежал убитый ящерицей фут, чтобы выдернуть тонкое деревянное древко, столь удобно ложившееся в перепончатую ладошку его подруги, из чужой груди и перебросить его обратно. Однако в тот самый момент, когда Донни уже схватился было рукой за влажную деревянную рукоятку копья, сдавленный, полный негодования и боли вскрик заставил его вихрем обернуться к саламандре. Зрачки гения сузились до двух свирепых, полных ледяной ярости точек: на его глазах, атаковавший Мону фут с силой пнул бедную саламандру ногой по ребрам, отчего последняя снова сдавленно охнула... А затем в пелене дождя тускло блеснули два острых продолговатых клинка, сложенных крест-накрест, точно лезвия огромных ножниц, готовых в одну секунду перерубить тонкую нить чужой жизни. И прежде, чем Дон успел сделать рывок в сторону нападающего, тот уже с хладнокровным, пугающе-равнодушным видом начал разрезать обнаженный живот его содрогнувшейся от боли противницы.       Короткий, судорожный не то вздох, не то всхлип — Донателло с такой силой втянул воздух в легкие, будто резали вовсе не Мону, а его самого. На мгновение, всего лишь на одно краткое мгновение, глаза гения расширились от леденящего кровь осознания; как и в случае с Микеланджело, ему хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять всю тяжесть ситуации... В груди как будто бы вдруг резко что-то оборвалось, а затем юноша, не помня себя от охватившей его животной, первобытной ярости, метнулся к упавшей возлюбленной, в несколько стремительных прыжков преодолев разделявшее их расстояние. Фут явно не ожидал нападения, ну, а гений не особо церемонился, коршуном рухнув на противника и буквально сметя его с Моны, вдавив в землю собственной массой и тут же нанеся несколько сокрушительных ударов кулаком по голове и лицу. В спешке, мутант даже забыл подхватить оружие, но оно ему и не требовалось: Донни был так зол, что мог убить этого солдата голыми руками, наплевав на все свои принципы и всю свою врожденную ненависть к насилию. Эти ублюдки убили Микеланджело... а теперь один из них попытался убить Мону. Этого обстоятельства вполне хватило, чтобы обычно тихий и сдержанный изобретатель неожиданно обратился в страшную, гротескную копию разъяренного Рафаэля, с утробным ревом пытающуюся вбить чужой нос вглубь черепа противника; просто тонким слоем размазать его мозги по влажному серому бетону, обрушив на него всю мощь бушевавшего внутри урагана боли, гнева и отчаяния... Стоило отдать должное вражескому бойцу: тот все никак не желал умирать и оказывал черепашке более чем яростное сопротивление, в результате чего Донателло также получил несколько весьма ощутимых ударов, два в лицо и один коленом в живот, отчего в глазах стремительно потемнело, а сам умник оказался опрокинут на панцирь. Хрипя, рыча, шипя, с гортанным рыком молотя друг друга кулаками и напрочь позабыв обо всех своих хваленных боевых навыках, Донни и его противник кубарем покатились по грязи, сцепившись точно два диких, обезумевших зверя, и в какой-то момент, порядком израненный фут снова оказался сверху, железной хваткой сдавив шею мутанта... Но затем вновь рухнул на землю, опрокинутый очередным ударом кулака в висок. Не тратя зря времени, Донателло тут же бросился на врага сзади и обхватил чужую голову своими крепкими, здоровенными ручищами... Короткий, неприятный, какой-то даже пугающе громкий щелчок — и солдат неожиданно безвольно обмяк, сползя затылком по пластрону умника, неестественно отвернув скрытое под маской лицо куда-то в сторону. Дон с отвращением выпустил его из своих объятий, и убитый футовец с тихим плеском опрокинулся в мутную дождевую лужу, так там и оставшись. Тяжело, с присвистом дыша, держась одной рукой за слегка помятое горло, Донателло быстро огляделся по сторонам, выискивая взглядом свою подругу. Как ни странно, но на старом месте ее не обнаружилось...       Зато нашлось огромное, расплывчатое кровавое пятно, да цепочка рваных, неровных следов, ведущая куда-то в тень от соседнего строения.

I know fate’s deciding for everyone And that for everything That we do there’s reason All my life I have been asking why I never thought I would get it Together but finally now As I’m leaving life Has a meaning

      — Мона!... — в который уже раз за эту ночь, собственный голос кажется ему до постыдного слабым и беспомощным. Бегом преодолев то небольшое расстояние, что с огромным трудом смогла осилить тяжело раненная, истекавшая кровью саламандра, гений вновь с размаху падает коленями на жесткую бетонную поверхность рядом с ней, обхватив ее посеревшее личико обеими ладонями, только что лишившими жизни вражеского бойца — столь нежно и бережно, точно он прикасался к стремительно увядающему цветку, грозящему вмиг лишится всех своих последних лепестков от одного неосторожного прикосновения. Впрочем, эти же руки тотчас опускаются ниже, накрыв тонкие, покрытые липкой красной влагой кисти девушки, вынуждая ее отнять ладони от собственного живота. — Тише, тише... не шевелись, я сейчас, — она тщетно пытается оказать ему сопротивление, закрыть от глаз до смерти перепуганного юноши жуткую зияющую рану от двух острых клинков, едва ли не перерубивших ее напополам. Кровь так и хлестала тугими, пульсирующими струями, ручьями стекая по трепещущим не от боли, не то от шока бокам ящерки, обильно заливала землю под ними... Недолго думая, Донателло тут же попытался сделать то, что он обычно делал в подобных случаях: пережать артерии, как-то остановить этот неконтролируемый поток, пока девушка не скончалась от критической потери крови... Счет шел на секунды, и гений правда старался сделать все, как надо, только вот страшная правда заключалась в том, что порез был слишком глубоким, слишком обширным, и одной пары рук здесь явно не хватало: стоило зажать сосуд в одном месте, как все равно оставалось еще несколько кровоточащих участков, которые также нужно было проконтролировать. Будь у него под рукой стандартный хирургический набор с ватными тампонами и зажимами, он бы, возможно, и справился, но... — Черт! Черт, — он едва слышно выругался сквозь зубы: его руки были уже чуть ли не по самые локти в чужой крови, а он все никак не мог остановить этот фатальный процесс... Но он не мог, просто не мог позволить Моне умереть! Только не она... нет, только она, и не сейчас, когда он только что потерял любимого брата и хорошего друга, и едва-едва нашел в себе силы сражаться дальше... сражаться ради нее!... ради них... Слезы вновь начинают беспорядочно капать из глаз умника, пока он, все больше сатанея, продолжает усердно бороться с кровотечением, теперь уже просто судорожно зажимая рану обеими ладонями, хоть и понимал, что все тщетно, это не поможет, нужны зажимы или хотя бы самодельные жгуты... Но даже если он успеет найти все, что нужно (а он уже не успеет), ему в жизни не справиться, так как заполняющая рану кровь помешает ему найти места разрывов у артерий, тут и целой команде опытных медиков не справиться, а ведь он даже не врач... Может, устроить прямое переливание? Нет, так тоже бессмысленно, чужая кровь не будет задерживаться в теле саламандры, она вся вытечет наружу через рану, и тогда они оба умрут... — Все хорошо, родная, все нормально, я все исправлю, — он сам не осознает, как судорожно бормочет под нос слова утешения, не способные успокоить ни Мону, ни, тем более, его самого.       — ...умница моя, — девушка едва шевелит губами, тяжело упершись лбом в низко склоненную макушку изобретателя. Даже сейчас, будучи на грани жизни и смерти, она все еще пыталась утешить его в ответ... Едва заслышав сонные нотки в ее заметно ослабевшем, дрожащем голосе, Донателло порывисто вскинул голову, вновь схватившись ладонями за ее скулы и слегка встряхнув. Она засыпала... этого ни в коем случае нельзя было допустить!       — Нет, нет, нет, — скороговоркой выпалил изобретатель, не то сердито, не то с плохо скрываемой мольбой уставясь в постепенно меркнущие янтарные глаза. — Не спи, слышишь? Не вздумай сдаваться! Еще ничего не кончено, я найду способ все исправить... Только не засыпай, девочка, не надо, — он с удвоенной яростью зажимает ладонями ее рану, кажется, причиняя девушке серьезную боль, но не может иначе — так надо, так нужно, так необходимо... Едва ли, впрочем, Мона ощущает эти лихорадочные манипуляции. Тихое "шшшш", кроткая просьба отпустить ее — какое, к дьяволу, "отпусти"?! Куда?! Зачем?! Неожиданное прикосновение к собственным губам вынуждает его замереть с широко распахнутыми от шока глазами, потеряв дар речи на несколько мгновений и лишь отстранено подивившись тому, как холодны и пугающе безвольны уста его возлюбленной... а также дурному металлическому привкусу на языке — подбородок мутанта запачкан кровью, но не своей, а чужой. Кровью Моны Лизы... Ящерка вымученно кашляет, и багрово-алые брызги беспорядочно ложатся на грязный пластрон умника. Что-то до боли знакомое... Сердце сжимается от тоски: их время на исходе. Совсем скоро девушка начнет захлебываться, а по ее телу пробегут последние слабые судороги, сопровождающие предсмертную агонию. Он опускает взгляд на губы ящерки и как наяву ощущает, будто чей-то невидимый нож безжалостно кромсает его души на мелкие лоскутки, рвет и треплет их, причиняя все бóльшие страдания, которые он, кажется, уже попросту не сможет вынести.       Если Мона тоже умрет... если он потеряет ее этой ночью...       — Прости, — он с трудом сглатывает на веки вставший в горле комок, уже не в состоянии ни бороться, ни сдерживать слезы, ни даже просто думать о чем-либо. Это слишком больно. — Донни, — гений молча опускает голову, вопросительно заглядывая в белое, как снег, лицо, — мне очень холодно, — его не нужно просить дважды. Оставив в порядке несчастную рану, края которой уже давно приняли нездоровый бледно-розовый оттенок, гений с неожиданной силой и нежностью прижал Мону к собственной груди, постаравшись вложить в это объятие всю свою любовь, все сожаление, весь мучительный сердечный трепет, с которым он к ней относился... Ее чешуя кажется совсем тонкой и прозрачной, и куда, скажи на милость, подевался тот маленький вулкан, который всегда бушевал в глубинах тела этой маленькой, но энергичной ящерки, согревавший их даже в самые холодные и тоскливые ночи? "За что ты так со мной?" — он прижимает ее к себе не менее горячо и мягко, как до того прижимал к себе умирающего Микеланджело, а может, даже и крепче, ведь теперь он уже заранее готов к неминуемому концу и хочет напоследок дать Моне столько любви и тепла, сколько только могла отдать его пускай замученная и порядком истерзанная, но все еще живая душа. Просто на несколько мгновений спрятать ее от всего мира, от страха, от боли, от самой Смерти, терпеливо дожидавшейся своего часа в стороне от обнявшихся мутантов.       Ничего не может длиться вечно.       — Не бойся... — Дону приходиться наклониться еще ниже к едва шевелящимся, обескровленным губам, чтобы не пропустить ни единого ее слова. — Мы будем... ждать тебя там. Я, Майки... Кейси... Я люблю тебя, — слезы изобретателя беспорядочно ударяют саламандру по щекам, он еще крепче сжимает ее в объятиях, стараясь не выдать себя глубоким, низким всхлипом. Он не станет так ее расстраивать... но она должна знать, как сильно ему не хочется ее отпускать. Погруженный в пучину бездонного, невыразимого отчаяния, юноша ласково трется щекой о холодный разгладившийся лоб Моны, покрывает поцелуями обморочную бледную мордашку, и хочет сказать в ответ, что он тоже ее любит, но все слова теряются, сминаются, растворяются в океане сердечной боли и отчаяния. Он лишь еще раз с искаженным, влажным лицом прижимается губами к ее виску, после чего вновь утыкается носом в растрепанную, мокрую шевелюру.       Почему?       Сквозь этот вязкий, леденящий туман, до гения с огромным трудом доносятся чьи-то протяжные крики о помощи. Кто-то ранен... или даже убит, но Донни ничего и никого не слышит, из последних сил пряча Мону в своих судорожных объятиях и глубже зарываясь лицом в ее пышные волосы. А вот ящерка, похоже, не может оставаться спокойной, зная, что кто-то из их друзей тоже попал в беду: ее губы покрыты страшными розоватыми пузырьками, предвестниками скорой кончины, но, даже стоя одной ногой в могиле, девушка все равно пытается обратить внимание умника на эти призывные вопли. Поначалу, гений никак не реагирует, еще больше сжав руками хрупкое тельце возлюбленной, но затем ее тихая, переходящая в шепот мольба заставляет его отвлечься и, на миг ослабив хватку, повернуться на эти странные, пугающие звуки... В таком состоянии, ему было ужасно сложно на чем-либо сосредоточиться, и уж тем более — понять, что за беда стряслась с другими ребятами. Слишком шумно, слишком людно... и еще этот чертов дождь. Почему они не подумали о том, что пойдет дождь? Глядишь, вспомнили бы о погоде — и Майки остался бы жив. И Мона... Мона?       Повернувшись обратно к саламандре, Дон весь обмер при виде ее зябко съежившегося, свернувшегося в подобие каланчика силуэта. Все еще отказываясь верить в происходящее, юноша порывисто схватил руками низко склоненное на грудь лицо девушки, приподняв то обратно. С замиранием сердца вгляделся в утомленно сомкнутые, окруженные бледными тенями, тяжелые веки, будто бы ожидая, что Мона вот-вот снова откроет глаза и посмотрит на него, пускай тусклым и ничего не понимающим, но все еще живым взглядом... Она не могла так с ним поступить, не могла уйти в тот самый момент, когда он, сердобольно вняв ее просьбе, все-таки позволил себе отвернуться!       — Мона? — он осторожно провел большим пальцем по ее холодной, бесчувственной щеке. — Мона!... — и снова легкая, но требовательная встряска. Проснись, ну же! Донни крепче сжал ладонями безвольно раскачивающуюся голову любимой, откинув ее назад и требовательно уставясь в плотно закрытые глаза девушки. Ноль эмоций... вообще ничего, кроме странного, умиротворенного и чуточку жалобного выражения, кажется, навеки запечатлевшегося на лице бывшей студентки. Еще пару мгновений, Донателло молча смотрел на умершую, не шевелясь, не моргая, не дыша, с немым напряжением во взгляде выискивая в ее чертах хоть малейший признак жизни; наконец, пальцы мутанта, дрогнув, скользнули к тонкой шее саламандры, дотронувшись до крохотной, некогда живо пульсировавшей жилки, и замерли так еще на какое-то время, тщетно силясь ощутить привычное биение родного сердца.       Ничего.       Лишь холодная, леденящая душу тишина... Ни пульса, ни слабого, усталого вздоха — ничего, за что он мог бы ухватиться в самым последний раз, вобрать в себя целиком и полностью, подобно тому, как пловец напоследок жадно глотает порцию свежего воздуха, перед тем, как уйти глубоко под воду... и уже никогда больше не выплыть на поверхность. Она просто тихо ушла, пока он не видел, точно также, как она делала это раньше, считая, что так будет быстрее и проще... Что, будучи всерьез рассерженным на ящерку за ее нечестный поступок, изобретатель сможет легче пережить боль от ее утраты. Проклятье... Она снова это сделала, как уже очень давно пыталась сделать, и все-таки оставила гения в дураках. Какой же, черт подери, во всем этом смысл? Взгляд мутанта странно потусклел, а плечи — поникли, будто внутри него вдруг что-то резко потухло, или сломалось. Он и вправду... чувствовал, что какая-то часть его души только что умерла вместе с этой глупой маленькой упрямицей, снова осмелившейся решать что-то за них двоих. И все-таки... он совсем на нее не злился. Перепачканные кровью ладони подростка скользнули чуть ниже по ее щекам, но так и не выпустили личико Моны из своей ослабевшей хватки. Он, как и прежде, едва владел собственным голосом, но чувствовал, что все-таки должен что-то ей сказать... пускай и осознал, что девушка уже никогда не сможет его услышать. Наклонившись вперед, Донни вновь едва ощутимо прижался лбом к макушке Моны и устало закрыл глаза, чувствуя, как по его носу пробегает очередная крупная слезинка, тут же срываясь вниз, на замершую без дыхания грудь саламандры.       — Останься... — его собственное дыхание слабо всколыхнуло упавшую на лицо умершей прядь. — Останься со мной...

Give me one more night I will make things right I have changed my ways All I need is time Give one more day Let me clear the way I’ll make up my crime I will do my time and…

      Еще один протяжный, исполненный невыразимого ужаса вопль... Теперь он узнал этот крик, каким-то чудом пробившийся к нему сквозь общую мешанину звуков и преодолев бескрайний океан горестного отчаяния, в котором он, кажется, с радостью мог бы утонуть. Затуманенный болью взгляд изобретателя с огромным трудом оторвался от лица возлюбленной и скользнул в том направлении, откуда, как ему показалось, кричала Эйприл. Несколько мгновений потребовалось только на то, чтобы вспомнить, где он находится и с кем; но прежде, чем Дон успел окончательно прийти в себя, поблизости от него вдруг раздался еще один до ужаса знакомый голос, принадлежавший, вне всякого сомнения, Караи. Стремительным прыжком выскочив откуда-то из-за угла, девушка на мгновение отвлеклась от преследовавшей ее троицы солдат-фут и рявкнула на отчаянно мешкающего изобретателя, по всей видимости, раздраженная тем фактом, что он не спешит возвращаться в строй, а предпочитает страдать в дальнем уголке, пока его друзьям, возможно, угрожает смертельная опасность.       — Ди, в панцирь тебя дери! Какого хрена ты здесь... копошишься, — взгляд куноичи быстро скользнул по неподвижному телу Моны Лизы, и что-то в нем тут же неуловимо поменялось... Но в следующее мгновение, лицо Караи приняло прежнее суровое выражение, и она вновь сердито рыкнула на сводного брата, одновременно с тем отбивая мечом выпад одного из противников: — Ну же, надо узнать, что там с Эйприл и остальными! ВСТАВАЙ ЖЕ, — отданный ею грубый и требовательный приказ, кажется, подействовал на умника не хуже, чем отрезвляющая пощечина. Вздрогнув, Донателло послушно поднялся на ноги. Видимо, Караи вполне удовлетворила его реакция, так как она тут же адресовала ему короткую подбадривающую улыбку и вновь скрылась из виду, уводя за собой вражеских бойцов. Проводив ее беспокойным, все еще до крайности ошеломленным и потерянным взглядом, Дон быстро оглянулся на Мону, словно бы пытаясь найти в себе силы оставить ее здесь одну... Но затем еще один жалобный крик Эйприл заставил его отвернуться и спешно ринуться прочь, заставляя себя поверить в том, что теперь-то с его возлюбленной точно все будет в полном порядке. Она просто будет терпеливо ожидать его там, сидя в луже собственной крови и устало прислонившись спиной к каменному бордюру, точно заснув... Тихая и умиротворенная, как и оставленный у дальней стены Микеланджело. Как лежащий под проливным дождем Кейси...       Они просто будут его ждать.       Наклонившись на бегу, гений резко подхватил доселе одиноко валявшуюся в луже нагинату и с прежней скоростью двинулся дальше, без малейшего проблеска жалости разя встречных футов, пытавшихся преградить ему дорогу. Глаза мутанта вновь оказались затянуты плотными защитными бельмами: на какое-то время, умник предпочел забыть о тех, кого он оставил позади, и сосредоточиться на том, чтобы как можно скорее добраться до Эйприл и остальных. Вполне возможно, что именно от его скорости сейчас зависели их жизни... Так оно и было — черепашка понял это сразу же, как только выскочил на относительно свободный участок крыши и отыскал взглядом знакомую огненно-рыжую шевелюру. Эйприл сидела чуть поодаль, спиной к Донателло, до странности напряженная и сгорбленная, и с какой-то странной, болезненной нежностью прижимала к себе чье-то неподвижное тело... Сердце механика немедленно сжалось, пропустив несколько ударов: он понял, что все-таки опоздал, и теперь узнавал в подруге самого себя, минутами ранее точно также, как она, убаюкивающего на своих коленях сперва давящегося кровью Микеланджело, а затем медленно засыпающую Мону Лизу. Древко нагинаты выскользнуло из резко ослабших пальцев, гулко ударившись о землю и вновь оставшись лежать под проливным дождем; напрочь забыв про оружие, Донни бросился к Эйприл и шлепнулся в грязь рядом с ней, успев перехватить долгий, какой-то даже беспомощный взгляд юной воительницы. Ее веер также валялся на земле чуть поодаль... А на руках неподвижно лежала Ангел, из обмякшего тела которой торчало несколько оперенных стрел со знакомым ярко-алым значком Клана Фут. Взгляд поблекших, некогда таких живых и ярких лаймовых глаз был устремлен куда-то в грохочущие небеса, и это делало ее до ужаса похожей на мертвого Майки. Слегка дрожащая рука умника скользнула к мокрой от дождя шее девушки с прилипшими к коже тонкими черными прядями волос и прижалась пальцами к сонной артерии, силясь уловить пускай слабый и затихающий, но все же пульс... Эйприл следила за его действиями с широко распахнутыми, полными слез глазами, в которых, помимо шока и невыносимого душевного страдания, можно было с легкостью прочесть исступленную надежду. Несколько мгновений, мутант и его подруга молча и напряженно ожидали чего-то — какого-нибудь чуда, возможно? Но секунды шли одна за другой, а гений все никак не мог расслышать биения чужого сердца. В конце концов, он медленно, нехотя убрал ладонь и расслабил плечи, одновременно с тем глубоко, мучительно выдохнув и утомленно прикрыв глаза.       Все-таки опоздал... снова. В который уже раз за прошедший вечер? Третий? Или в четвертый?...       — Она умерла, — тихо, с сожалением шепнул умник потрясенно взирающей на него студентке. Коснувшись худенького плеча Эйприл, мутант вновь наклонился к Ангел и бережно, одними кончиками пальцев опустил ей веки, не желая больше видеть ее тусклый, бесцветный взгляд, устремленный в никуда. После этого его ладонь мягко легла на потерявшую былой румянец щеку девушки, огладив посеревшую холодную кожу: он сожалел... правда сожалел о том, что не смог прийти сюда раньше. Если бы он только сумел вовремя взять себя в руки... и ни на секунду не выпускал друзей из поля зрения... вполне возможно, Ангел все еще была бы жива.       Почему это происходило вновь и вновь? Одна потеря следовала за другой... Какая-то жуткая, безостановочная карусель смерти, каждый стремительный оборот которой безжалостно уносил с собой жизнь одного из членов их семьи. Донни молча поднял взгляд на бледное, потерянное лицо Эйприл, чувствуя, что теперь он несет полную ответственность за ее дальнейшую сохранность. Он просто не мог позволить ей умереть это ночью... только не она тоже. Никто из них больше не должен погибнуть в этой ужасной битве. Хватит... хватит, правда. Достаточно. Он... он просто не выдержит, если потеряет еще кого-нибудь из братьев или их друзей. Что-то во взгляде изобретателя вдруг резко ужесточилось, но тон, с которым он обращался к плачущей Эйприл, оставался предельно мягок и даже нежен. Склонившись к подруге, Дон осторожно накрыл ладонями ее худенькие, острые плечи, заставляя, таким образом, посмотреть прямо ему в глаза.       — Пойдем... я уведу тебя отсюда, — Эйприл растерянно уставилась на него в ответ, явно не понимая, чего он от нее хочет... Но затем ее зелено-голубые глаза сверкнули негодованием, и девушка тут же сердито дернулась, отказываясь подниматься на ноги и уж тем более бросать мертвую Ангел. — Ну же, Эйприл, тебе правда лучше уйти! — Донателло легонько встряхнул ее в ответ, глядя на подругу с откровенной мольбой. — Мы уже потеряли четверых... нельзя, чтобы с остальными тоже что-нибудь случилось, — ну, разумеется, именно поэтому она собиралась сражаться дальше! А он, трус эдакий, мог бы валить куда глаза глядят, раз ему так не терпится... Эти слова заставили гения застыть, на мгновение потеряв дар речи, но он быстро справился с собой и удержал Эйприл на месте, не позволив сломя голову броситься в самую гущу схватки. — Эйприл! Прошу тебя! Я не хочу чтобы и ты тоже... — неожиданная перемена в лице девушки заставила его умолкнуть, напрягшись от крайне недоброго предчувствия. Округлив глаза и приоткрыв рот, Эйприл молча уставилась куда-то поверх плеча изобретателя, и взгляд ее выразил такой ужас, что Донателло в тот же миг все понял. Выпустив подругу из хватки широких трехпалых ладоней, мутант порывисто обернулся назад, уже заранее приготовившись к тому, что она там увидит... а точнее сказать, кого.

I have done terrible things I must pay for the sins I’ve done And now my world is in pieces I got lost down in the blazing fire Traded my soul for a minute of pleasure And now I must pay for the worthless treasure

      Сложно представить, как он сумел подобраться к ним на такое близкое расстояние... По правде говоря, он и не особо старался остаться незамеченным. Он просто неторопливо приближался к ним сквозь пламя и дым, игнорируя проливной дождь и участившиеся вспышки молний где-то высоко над головой — хотя, будь Донни на его месте, он бы побоялся выходить на крышу в грозу, будучи с головы до ног облаченным в сверкающие стальные доспехи. Но когда Шреддер вообще демонстрировал им свой страх перед чем-либо? Пожалуй, именно это и пугало в нем больше всего остального: почти полное отсутствие страха или инстинкта самосохранения в бою... Он совершенно ничего и никого не боялся, но зато сам внушал своим противникам какой-то необъяснимый трепет. При виде его рослой, внушительной фигуры с рубиновыми огнями глаз в узкой прорези металлического забрала, Дон почувствовал уже хорошо знакомый холодок, пробежавшийся по его коже — как он здесь очутился? Ему казалось, после того, что этот ублюдок сотворил с Майком и Кейси, оставшиеся члены их команды должны были дружно обрушить на него весь свой гнев... Но, похоже, что Ороку Саки и в этот раз удалось выйти сухим из воды. Каким образом? Да черт его знает. Возможно, он предпочел не вступать в бой, а в очередной раз укрыться за спинами своих верных псов... Едва подумав об этом, Донателло внезапно ощутил резкий, ничем не объяснимым всплеск ледяной ярости. И весь страх, как ни странно, вдруг резко куда-то отступил, сменившись безудержной жаждой крови... и справедливого отмщения. Глаза умника вновь затянула знакомая белая пелена, а сам он быстро огляделся, выискивая взглядом брошенную впопыхах нагинату. Вот и она, валяется в нескольких метрах от сидящих на коленях подростков как раз на пути у медленно подступающего Шреддера; достаточно лишь быстрого, торопливого рывка, и оружие вновь окажется у него в руках...       — Эйприл... беги отсюда, — он порывисто поднимается на ноги и вскидывает одну руку в сторону, загораживая, таким образом, рыжеволосую девушку и лежащее у нее на коленях безжизненное тело Ангел. — Пожалуйста, уходи, СЕЙЧАС ЖЕ! — куда же, черт возьми, запропастились все остальные ребята?! Раздумывать об этом совершенно некогда; сорвавшись с места, гений прыжком преодолевает половину разделяющего их со Шреддером расстояния, и только успевает подхватить свою нагинату, одним концом подняв ту из лужи, как сокрушительной силы удар тотчас отбрасывает его назад, заставив рухнуть панцирем в грязь где-то сбоку от Эйприл. Жесткий карапакс благополучно выдерживает столкновение с твердым бетоном, но это, увы, не делает посадку менее болезненной. С шипением приподнявшись на разбитых при падении локтях, Донателло успевает заметить яркий блеск остро заточенных лезвий-кастет, поднятых высоко над его головой для, вне всяких сомнений, фатального удара... Однако прежде, чем Саки успевает опустить руку, в его запястье с тонким, пронзительным свистом врезается изогнутый полумесяц веера-тэссэна. Оба противника, и Шреддер, и распростертый на земле Донни, дружно переводят взгляд на замершую в боевой стойке Эйприл О'Нил: растрепавшаяся огненно-рыжая коса девушки языками пламени трепещет в воздухе, а ожесточившийся взгляд красноречиво говорит о том, что она отнюдь не намерена бросать своих друзей в беде.       — Глупая девчонка, — голос Саки, как обычно, полон льда и свирепого презрения, а опущенное на лицо забрало делает его звучание еще более жутким, чем оно есть на самом деле. Отвернувшись от замершего в грязи техника, лидер Клана Фут делает широкий, стремительный шаг по направлению к юной воительнице — ему до смерти надоело возиться с этими детьми в их огромной песочнице, и на сей раз Эйприл даже не успевает вскинуть руку для нового броска. Тэссэн со звоном вылетает из ее ладони, а сама девушка с тихим вскриком отлетает прочь, больно ударившись затылком о землю... Этого зрелища вполне хватило, чтобы изобретатель лихорадочно вскочил на ноги и, крутанув древко нагинаты в воздухе, отчего во все стороны каскадом брызнули влажные дождевые брызги, бросился на Шреддера сзади.       Лишь бы только он успел...       — ОСТАВЬ ЕЕ! — больше в безвыходном отчаянии, нежели в бешенстве выкрикнул Донателло, уже оказываясь за спиной Саки и направляя лезвие точно в узкую косую прореху между шипастыми пластинами доспехов — нет уж, больше он никому не позволит умереть этой ночью! Острие клинка почти касается плеча воина, но еще раньше рука Шреддера успевает перехватить древко чужого оружия, с силой потянув то на себя. Полностью обернувшись к атаковавшему его подростку, Саки неуловимо выдергивает нагинату из скользкой от крови и грязи ладони изобретателя, а сам делает короткий шаг в сторону. Не замедляя бега, вдобавок ускоренный неожиданным рывком, Донателло по инерции полетел дальше, вероятно, рискуя в конечном итоге разминуться с противником и рухнуть перед медленно приходящей в себя Эйприл, как следует пропахав носом залитый дождем бетон... Тех кратких долей секунды, что потерявший равновесие умник падал вперед, оказалось достаточно, чтобы осознать собственную ошибку — но, увы, гений так и не успел продумать свои дальнейшие действия и понять, что именно замышляет Шреддер, и как, собственно, избежать его последующей атаки.       У него просто не хватило времени.       Изящно прокрутив рукоять посоха в собственной "когтистой" ладони, Саки с присущей ему быстротой и стремительностью развернул лезвие нагинаты в обратном направлении и, размахнувшись, вонзил его точно в пластрон изобретателя, с такой силой, что остро заточенный клинок с пугающей легкостью пробил жесткий барьер из защитных пластин и вошел глубоко в грудную клетку мутанта, разрубив одно из легких и вскользь зацепив его сердце. Одновременно с тем, Шреддер сам же и воспрепятствовал дальнейшему падению черепашки, заставив того беспомощно повиснуть на древке посоха, по-прежнему крепко удерживаемом чужой рукой. Короткий, сдавленный хрип — вот и весь звук, который сумел издать несчастный, в тот самым момент, когда оказался буквально нанизан на острие собственного оружия. Всегда ясные серые глаза потемнели от боли и шока, но все же Дон умер не сразу: все еще тяжело наваливаясь на согнутую в локте конечность Шреддера, обеими руками схватившись за скользкое, липкое от собственной теплой крови древко нагинаты, мутант с резко побелевшим лицом поднял взгляд на лежащую поодаль Эйприл.       "Панцирь..." — он еще не успел толком осознать, что именно с ним произошло, как запястье Саки слегка повернулось, а вместе с ним начало оборот и впившееся в тело умника лезвие, кромсая продырявленное легкое и до конца перерезая аорту. Это заставило Дона еще разок судорожно дернуться, в безуспешной попытке высвободиться из этой мучительной хватки; ладони мутанта чуть крепче стиснули треснувшую деревянную рукоять, неосознанно желая прекратить невыносимую пытку, но силы вдруг резко оставили тело мутанта, и тот еще больше скрючился от страшной боли в груди. Из распахнутого не то в немом крике, не то в судорожном глотке воздуха рта выплеснулась порция крови, коротким водопадом ударившая по земле и залившая ту причудливыми, хаотичными брызгами. Поначалу сузившиеся в две невидимые точки, а затем вдруг снова резко расширившиеся зрачки юноши хаотично заметались по округе, словно бы выискивая что-то... или кого-то, но затем все-таки замерли в относительной неподвижности, случайно выцепив из однообразной черно-багряной мешанины тел одну из немногих родных сердцу физиономий.       — Рафи, — несмотря на то, что тьма стремительно заволакивала зрение умирающего гения, он все-таки узнал в скалящемся, израненном, покрытом копотью и грязью незнакомце одного из любимых старших братьев. Дон тщетно силился позвать его по имени, но в итоге смог лишь беззвучно прошелестеть что-то ставшими вдруг абсолютно непослушными губами. Ему до крайности не хотелось видеть этот ужас, застывший на лице саеносца... Поэтому, гений попытался улыбнуться в ответ, пускай криво и едва заметно, но все-таки приподнять уголок окровавленного рта в подобии неловкой усмешки, мол, смотри-ка, как по-идиотски все вышло...       Жаль, не починишь теперь.       Лезвие нагинаты с неприятным звуком вышло из груди изобретателя, заставив того слабо дернуться от боли и стереть бледное подобие улыбки с лица, после чего Донни, окончательно потеряв опору, как-то неловко, полубоком рухнул в глубокую лужу под ногами Шреддера. Удара о землю он, впрочем, уже не почувствовал, но зато смог напоследок ощутить тяжелые удары дождевых капель по собственному лицу — точно ласковый поцелуй на ночь, или касание нежной перепончатой ладошки к онемевшей скуле... Смерть оказалась на удивление быстрой и незаметной, и гений едва ли даже успел осознать, что он умирает, прежде, чем его глаза навсегда померкли, со странным, отчасти даже удивленным и растерянным выражением уставясь куда-то вдаль, поверх подернутой рябью прозрачно-алой водяной поверхности.

I just wanted to see the sky Open the one last time I just wanted to feel the shine It could have been divine

I have got a heavier heart I must give it way Maybe it’s not too late To regret now...