In the End (Immortals)

Автор главы — FrolJoker

The clock ticks life away Its so unreal Didn't look out below Watch the time go right out the window

      Рафаэлю казалось, что это белое молоко, в коем он очутился по чьей-то злой воле, бесконечно. Вязкий, липкий туман пластом обволакивал мощный торс саеносца, снизив видимость практически до нуля. Здесь не было дорог, по крайней мере, совершенно непонятно, куда черепашке стоит двинуться, чтобы найти выход. Впрочем, было смутное подозрение, что выхода тоже не было.       - Эй! – неизвестно кого зовет Раф, делая пару шагов вперед и разводя руками щекочущую дымку, словно протискивался среди зарослей бамбука. – Тут есть заблудшие тела, кроме меня?       Лишь удручающая тишина была ему ответом.       Рафаэль зябко передернул плечами, чувствуя, как по коже расползаются покалывающие мурашки, нанизывая весь мышечный рельеф саеносца на маленькие ледяные копья. Странное ощущение не покидало сердце мутанта, что это был не простой холод январским утром. Казалось, что надвигается какая-то тень, особенно зловещая и необратимая, готовая сожрать в своей бездонной пасти любую заблудшую душу.       - Едрить меня дери в гребанный панцирь! – выругался Раф, стараясь не обращать внимания на столь непонятный страх, внезапно разлившийся по нему, и напористо продолжая шагать сквозь пелену туманного молока. – Еще дрожать от страха под всякой выдуманной коноплей!       Неожиданно мутант резко остановился и, недоуменно выпучив лимонные глаза, молчаливо уставился на образовавшийся прямо перед ним небольшой серый сгусток, тумана, разительно контрастирующего с окружающей белизной. Сгусток плавно клубился в причудливых формах, словно выпущенный джинн из лампы, и в конце концов образовал довольно знакомые, веснушчатые очертания.       - Майки? – воскликнул саеносец, сверля растерянным взглядам по витающему бестелесному образу из дымки. – Ты?       - Рафи… - туманный Микеланджело медленно, как будто ему что-то мешало, улыбнулся, но была эта улыбка какая-то неестественная. Рафаэль никогда не видел такой натянутой фальши на губах у настоящего Майка, который сейчас наверняка готовит очередной кулинарный шедевр. Значит, это был не Майк, а какой-то его зазеркальный клон. Но почему так неуютно стоять рядом с ним? Хотелось поскорее перешагнуть мимо него, чтобы двинуться дальше в свое никуда.       Впрочем спустя каких-то пару минут, клон сам начинает медленно исчезать с той же кривой улыбкой на устах. Будто кто-то всемогущий трет невидимым ластиком неудавшийся рисунок, который даже невозможно раскрасить. Дымчатый образ Микеланджело испаряется, неуклюже помахав на прощание лапой.       – Рафи…       - НЕТ! Подожди!       Рафаэль вдруг просыпается от собственного крика и, не удержав равновесие, звучно опрокидывается с гамака, чуть не придавив могучим торсом расстелившийся ковром хвост Ниньяры, которая медитирует рядом в позе лотоса. Хорошо еще, что у Лисы была молниеносная реакция, до автоматизма заточенная в многочисленных схватках – она мигом отмахнула свой роскошный хвост от верного сплющивания под приличным весом при падении черепашки.       - Малыш, что случилось? – с заботливыми нотками в голосе поинтересовалась куноичи, приоткрыв льдистый глаз и параллельно пытаясь закончить внезапно прерванную медитацию. – Снова тот кошмар приснился?       Рафаэль распластался на полу кверху панцирем и, придерживаясь за лоб, силился осознать, что сейчас произошло. Разгоряченная кожа покрылась испариной по всему телу – видать, температура снова поднималась. Слабость вновь атаковала тренированные мышцы, а в горле неприятно запершило, намекая на поток кашля, который вот-вот вырвется наружу.       - Да, - просипел Раф и все же поднес кулак ко рту, чтобы как следует откашляться. – Как плохо болеть… От болезни вечно кошмары снятся, хоть не спи теперь…       Он закашлялся снова и, шумно выдохнув скопившихся в простуженном горле микробов, грузно поднялся на ноги, чтобы обессилено повалиться обратно в гамак. Одному шуту было известно, где Раф умудрился простыть до раздирания горла и скачущей температуры, ведь здоровое закаливание и уж тем более зарядка всегда присутствовали в жизни черепашек. Разве только в проруби зимой не купались. Правда, он подозревал, что повинно было ведро мороженого, съеденное накануне аж в двукратном размере после насыщенного жарой дня, но не имел понятия – почему это Микеланджело, который схавал в два раза больше сего леденящего лакомства, скачет по-прежнему, без хлопот и забот, и ему хоть бы хны. А Рафаэль теперь вынужден валяться с сине-зеленой мордой, закашливать микробами Лису, которая самоотверженно несла вахту у больной черепашки, и терпеть различные способы лечения и проявления заботы, прилетавшие от каждого брата/друга/подруги/мастера Сплинтера/любимой лисы. Он уже был сыт по горло, да только кого это волновало, спрашивается?       И словно услышав его мысли, массивная дверь в комнату с грохотом отворилась, спровоцировав падение крошек штукатурки с потолка прямо на горячий лоб черепашки. Рафаэль вздрогнул всем телом и чуть не свалился с гамака обратно на пол, зато Ниньяра даже не пошевелилась.       - Привет, мужик! Как самочувствие? – звонкий голос Микеланджело эхом пронесся по всем углам комнаты, осаждая ушные раковины мутанта с лисой характерным беззаботным весельем. – Время обеда, чувак!       Рафаэль приоткрыл воспаленные веки и снова закашлялся, предварительно пошмыгав носом. Младший брат сиял на пороге, будто новогодняя елка, залихватски кружа в одной руке блюдо с ароматной пиццей.       - Если я сдохну от твоей стряпни, - упавшим голосом просипел Раф, не поднимаясь с подушки, - я тебе в кошмарах буду являться, чтобы съесть твои пропахшие жрачкой мозги!       - Бро, эта пицца тебе поможет поправиться! – Майк даже не огорчился на столь явное принижение его кулинарных способностей, да он, впрочем, и не собирался обижаться. Что взять с больного? – Эта уникальная пицца, с медом и малиной, приправленная детским Панадолом в качестве сиропа и посыпанная арбидоловой крошкой.       Услышав сей впечатляющий состав, Рафаэль в ужасе зарылся под подушку, прижав ее к своей голове руками.       - Убери эту отраву… – приглушенно донеслось из-под подушки, едва разборчивое. – Жри сам, садист оранжевой революции!       Но вместо ответа Микеланджело Раф вдруг почувствовал, как на его панцирь неслышно приземлилось что-то легкое и едва уловимое, но тем не менее прибавившее мутанту веса. Едва слышимый свист разрезанного стальными когтями воздуха – и вот от подушки над головой остаются одни лишь перья да воспоминания, неспешным вальсом разлетевшиеся по всей комнате. Зато к уху склоняется мелкая, остроносая лисья мордочка, поросшая белым мехом, и краем приоткрытого глаза Раф мог лицезреть частокол игольчатых зубов, сквозь которые доносятся почти ласковые слова:       - Это для твоего же блага, Раф. Рецепт лечебной пиццы был согласован с Доном и одобрен вашим Мастером.       - А ну, слезь с меня, Арбидолка! – Рафаэль дернул плечами, пытаясь скинуть назойливого песца. – Как будто мне мало Майка…       - Повезло тебе, что ты болеешь, - усмехнулась Алопекс, с такой же легкой ловкостью спрыгивая со спины саеносца. – Иначе сиять твоему носу красными дорожками.       - Сочтемся со временем, - буркнул Раф и грузно отвернулся к стенке. – Вы мне подушку должны теперь.       - Лови! – тут же, словно по мановению чьей-то волшебной палочки, в затылок Рафа со шлепком врезалась мягкая, цветастая подушка, с успехом заменяя собой погибшую от когтей Алопекс. – Я подумал, что мое вмешательство в твое нежелание выздороветь не будет лишним.       Автоматически придерживая новую подушку рукой, Рафаэлю с нахмуренной мордой пришлось повернуться обратно. Его комната медленно, но верно перевоплощалась в вокзальное столпотворение, где на платформе переминаются с ноги на ногу ожидающие поезд. Присутствующие рассредоточились по всей жилплощади саеносца и, несмотря на довольно скромные размеры комнаты, чувствовали себя весьма вольготно. Микеланджело, водрузив лекарственную пиццу на небольшую тумбочку в углу, теперь смачно чавкал, сидя прямо на пирамидке массивных тренажерных блинов от штанги. Алопекс стояла рядом, прильнув к крепкому, веснушчатому плечу. Поняв, что ей так и не закончить медитацию в суматохе, Ниньяра плюнула на это гиблое дело и устроилась с ногами на небольшом, продавленном кресле в углу. В проходе в позе бога застыл Леонардо, с уверенным лицом обозревая периметр. Не хватало лишь одного брата, да только приближающееся издалека кряхтение Донателло возвещало о том, что недалека та минута, как самый главный врач также протиснет свою телесную оглоблю сейчас в комнату саеносца.       - Я не понял, вы сговорились что ли? – Рафаэль усердно закашлялся и со вздохом сел, свесив с гамака ноги. – Лео, ну тебе-то какого лешего от меня надо?       - Ну как… - старший брат скрестил руки на пластроне и, взглянув на саеносца, усмехнулся: - Зная твои постоянные увиливания от лечения, а также жалобы Дона…       - Вот ябеда! – недовольно пробухтел под нос Рафаэль . – А еще брательник называется!       - …то отныне… - Леонардо подошел к Майку, который шумно перешептывался с Алопекс, не забывая многозначительно усмехаться в сторону простуженного брата, и взял из его рук коробку с недоеденной пиццей. Выковыряв особо жирный кусок, мечник начал неспешно и необратимо, будто цунами, приближаться к Рафаэлю, стремительно готовясь задавить его ослиное упрямство волной своего безупречного авторитета. - …ты будешь принимать лекарства под моим чутким руководством!       Вытаращив глаза на вздрагивающий треугольник еды перед самым носом, Рафаэль попытался было огрызнуться, но вместо оскала в очередной раз зашелся в кашле, который как нарочно перешел в пространное чихание. Конечно Леонардо, в совершенстве владеющий броском кобры, не преминул воспользоваться моментом и, дождавшись, пока младший брат распахнет пошире рот, чтобы снова чихнуть, сунул лекарственный кусок прямо в глотку. От неожиданности Раф резко захлопнул рот, чуть не откусив Лео палец. Но тот даже не расстроился.       - Ну вот, так гораздо лучше, - довольно сказал мечник, вытерев руки об один из чистых бумажных платков. – Тебе удалось перебороть себя, Раф, и победить своего внутреннего дракона. – В голосе Лео послышалась легкая усмешка.       - Иди в свой пень сакуры! – Рафаэлю ничего не оставалось, как с кислой миной начать жевать лекарство и мечтать поскорее мстительно отпинать лидеру на будущей тренировке за такую пакость. А лучше всем сразу! Майку в шею – за тошнотворную пиццу вместо приличной еды, Алопекс в хвост – за растерзание единственной подушки, Дону в очки – вообще за креативность лечебного процесса, благодаря которому хочется не выздороветь, а покончить жизни самоубийством, чтоб не мучиться. Кстати вот и он, явился, наконец, со словами благодарности для Лео.       - Я вас ненавижу… - просипел Рафаэль, адресуя всю свою ненависть каждому, кто тут находился. – Вы мне не братья и сестры больше!       - Состояние больного пошло на поправку, - с облегчением вздохнул Донателло, проведя широкой ладонью по собственному лбу. – Благодаря моим фармацевтическим расчетам и некоторой доли риска, завтра болезнь должна отступить. Так, я должен померить температуру. – Опустив руки на плечи Леонардо, который порядочно загораживал проход своим тренированным телом, Донни легонько отодвинул лидера, чтобы не без труда протиснуться самому. – Прошу прощения, Лео, дай-ка мне пройти к нашему страдальцу.       - Виноват, прости. – Леонардо послушно посторонился, дав возможность их домашнему фельдшеру нависнуть злым роком над гамаком Рафаэля с зажатым в ладони градусником. – Если нужна будет помощь, только скажи, - многозначительно добавил лидер, намекая на неизбежность происходящего.       Впрочем, Рафаэль уже давно понял, что избежать экзекуции градусником не удастся, а поэтому, покосившись снизу вверх на термометр в руке Дона, нарочито вяло задвигал щеками, словно последние остатки пиццы внезапно превратились в резину прямо на языке. Но Донателло даже своими умными бровями не дернул. Он не стал дожидаться, когда саеносец соизволит проглотить еду, и, уверенно сунув термометр в рот, с самым серьезным видом стал наблюдать за показаниями температуры.       - Шадишт! – только и смог прошепелявить Раф, пытаясь не прожевать градусник одновременно с пиццей. Под бдительным взором Леонардо простывший мутант был в заведомо проигрышном положении – уж кто-кто, а Лео умел убеждать даже такого упрямца, как второй по старшинству брат. Впрочем, через несколько минут, Донни забрал изо рта градусник и, технично пробежав по столбику глазами, сообщил:       - Жара нет, температура в пределах нормы. Отлично, завтра будешь как огурец, - расслабленно повернулся он к Рафу, который так и пялился с укоризненной миной на любительский профессионализм врачевания Донни.       - И завтра нам всем хана! – Микеланджело сбросил с колен пустую коробку, воровато оглянувшись по сторонам и не прекращая облизываться. Заметив его манипуляции, Донателло усмехнулся:       - Я знал, что ты не устоишь, поэтому рассчитал дозу так, что хватит и одного куска для полнейшего выздоровления. Ну а на тебя, Майки, лекарства все равно не действуют, так что передозировка тебе не грозит. Разве только в сон склонит.       - Кстати да, Рафу тоже не мешает поспать, - не без основания заметил Лео, переглянувшись с Донни. – Предлагаю всем рассеять это вавилонское столпотворение в пользу больного. Да, Рафи?       - Да, валите отсюда, нахрен! – Рафаэль почувствовал, как на него действительно накатывает сонливость. Веки становятся тяжелыми, будто каменные, а желание вскочить, всем дать по глазам и в носы - резко отпадает. Глаза беззастенчиво слипаются, соблазняя отрубиться этак на пару часиков как минимум. Упав кулем обратно в гамак, саеносец только и смог пробормотать заплетающимся языком, растягивая слова: - Завтра … я сделаю из вас…. фарш…       И все. Сон вкупе с простудой, наконец, поборол могучего черепаха, и он через какие-то считанные мгновения засопел в обе дырки. Леонардо, приложив указательный палец к губам в знак абсолютной тишины, гулко зашипел на присутствующих, призывая, чтоб все немедленно заткнулись и вообще задвигали свои хлебобулки в сторону выхода. Расходимся, господа. Стараясь не шуметь, Майк спрыгнул с тренировочных блинов и крадучись, усадив себе на плечи Алопекс, протек к двери. Но ползя на цыпочках мимо спящего саеносца, он не удержался и заботливо взбил ребром ладони подушку, чтобы тому было поудобней. Заметившая сей братский жест Ниньяра, со своего кресла коротко кивнула Майку, приподняв уголки губ в полуулыбке.       Когда в комнате никого не осталось, кроме безмолвной куноичи, которая некоторое время вслушивалась в глубокое дыхание своего дрыхнущего парня, повисла вязкая, будто лесное болото тишь, пронизанная духом болезни. Он пах практически ежедневными кошмарами, температурой, куриным бульоном вместо адекватной еды и ненавистными лекарствами и нескончаемой заботой тех, кто был рядом. Возможно, чрезмерной заботой, которая раздражала и без того импульсивный характер мутанта, однако в глубине души ему определенно нравилась вся эта родственная возня вокруг него. Ведь даже болеть приятно, когда знаешь, что есть те, кто ждет твоего выздоровления, как праздника.       Страшные сны могут оставлять гнетущее впечатление, особенно если они связаны с твоими друзьями и родней. Подавляют твою душу, запускают мрак и тяжесть от осознания, что случилось что-то нехорошее, пусть даже и во сне. Единственный шанс не сойти с ума от тревоги – проснуться и бежать к тем, кто готов тебя успокоить одним лишь появлением в поле зрения. И тогда на душе снова воцарится гармония от желания просто жить и наслаждаться каждым рассветом.

***

      Два дня спустя.       Лениво развалившись на широком пледе в шотландскую клетку, Рафаэль с удовольствием наблюдал за тем, как вокруг него бабочкой порхала Ниньяра, собирая ромашки и васильки. Черепашка обожал такие моменты, когда лисица сбрасывала с себя личину беспристрастной королевы полков и перевоплощалась в обычную девушку, которой больше не нужно держать свои чувства под замком. Ибо слабо представлялась куноичи Ниньяра, с букетиками полевых цветов в обеих руках вместо катаны, а вот Умеко, та самая, несколько наивная и открытая девчонка-лиса, отлично смотрелась в россыпи цветущих растений. И даже идиотский венок из ромашек, который она профессионально сплела и изящно украсила свои каштановые волосы, лишь дополнял и совершенно не портил ее нынешнюю ипостась. А вот венок из васильков, перекатывающийся по зеленой лысине саеносца, оставлял совершенно противоположное впечатление. В нем Рафаэль чувствовал себя идиотом и мечтал поскорее избавиться от столь необходимой атрибутики заядлых романтиков. Тем не менее, он был согласен терпеть столь милые издевательства с ее стороны, но только когда они были вдвоем. Он вообще на многое был согласен ради нее. И лиса никогда не злоупотребляла столь трепетным расположением черепашки к своей персоне, а наоборот, старалась лишний раз самостоятельно решать проблемы, не особо свешивая лапки с его могучей шеи. Набрав великое множество полевых цветов в довольно увесистый букет, лисица с легкостью подбежала к черепашке и удобно уселась на краешек пледа, подогнув под себя колени.       - Правда, они красивые? – Ниньяра зарылась носом в ромашки и колокольчики, глубоко вдыхая их луговой аромат, который знаком, наверное, каждому с детства. Пестрые бабочки с присущей им легкостью кружились вокруг букета в своем летнем танце, дополняя собой образ стоявшего лета. – А как пахнут…       Рафаэль недоуменно покосился на нежные растения в руках куноичи, силясь понять особенность этой самой заурядной флоры. Ромашки. Колокольчики. Васильки. Клевер. Что там еще? Репей? Словом, ничего экстраординарного, чтобы восхищаться так, будто букет состоит по крайней мере из голландских орхидей.       - Что в них особенного? – хмыкает Рафаэль, приподнявшись на локте. – Обыкновенные… И завянут быстрее, чем мы домой вернемся.       Томно взмахнув ресницами, лиса поворачивает взгляд на своего парня.       Какой же ты еще затворник, мой милый. Оглянись вокруг, пока еще есть время.       - Ты не понимаешь, Рафаэль. Цветы – это жизнь. И если обращать внимание на всякую ерунду, то жизнь может пройти мимо. А потом совершенно неожиданно выяснится, что пришла осень, и пора засыпать. – Ниньяра протягивает черепашке букетик, мысленно предлагая вглядеться в каждый лепесток ромашки, который тоньше и нежнее любого шелка. – И не каждый цветок может пережить осень, а эти вообще ее не переживают. Но каждый цветок способен сделать свое лето самым лучшим. Наверное, в этой скоротечности их жизни и есть своя прелесть.       Все истинно живое должно умереть. Никогда не умирают только искусственные цветы.       Им не так часто удается куда-нибудь вырваться вдвоем, просто чтобы остаться наедине друг с другом. Без всяких мыслей о предстоящем патрулировании, например. Нет, конечно, юные существа умели уединяться ото всех и даже не без успеха, но вот чтобы так, окружив себя той, безмятежной романтикой из всего живого вокруг них… Когда можно смотреть, уютно устроив массивную голову у нее на коленях, в бесконечное небо, по которому бегут облака, напоминающие пушистых барашков, и вдруг заметить, как оно переливается лазурью. Когда мускулы внезапно почувствуют каждый луч яркого солнца, отдающий свое тепло прохладной коже, словно пытаясь ее согреть; разбавить буйную кровь, так яро вскипающую на поле боя, столь нехитрым желанием просто жить и радоваться тому, что еще способен дышать ароматом луговых цветов и нежиться под покровом нового дня. Когда она, щурясь от солнечного света, бьющего ей прямо в васильковые глаза, подставляет свою лисью мордочку навстречу легкому ветерку, который пролетая, поигрывает ее локонами также, как и концами лент красной банданы, примятые крепким затылком, а он, расслабленно лежа на ее коленях, тянет руку к небу, словно хочет потрогать всю бесконечность мгновения, заключенного в таких простых и ярких вещах.       Неужели все, что у нас сейчас есть, рано или поздно должно завять, подобно цветам?       - Умеко, - зовет Рафаэль приглушенным голосом свою рыжую. Лисица немедленно откликается, вопросительно опустив морду к нему и легко, словно крыльями бабочки, неспешно проглаживает бархатистыми пальцами траекторию нежности по зеленому, шероховатому лбу. Она не пропускает ни единого шрама, ни одну ссадину, а самый длинный и уродливый, рассекающий бровь саеносца надвое и переходящий через щеку к уголку рта, исследует с особой трепетностью. Рафаэль млеет от накативших чувств, напрочь позабыв о своем бунтарском эго и о том, что Ниньяра тоже не представляет собой аленький цветочек. – Знаешь, иногда я бы хотел родиться человеком… Ну быть как все. Сводить тебя куда-нибудь, например, в пиццерию или в кино при свете дня, не боясь, что нас заметят и в ужасе попадают прочь. Ходить с братьями в колледж и играть с Кейси в составе команды… Люди живут себе по домам, ни от кого не прячась. Им не нужно защищать свои семьи от Шреддера и Клана Фут, они не орут ночами от кошмарных снов в преддверии решающей битвы… - Взгляд Рафаэля посерьезнел, и он, с горечью вдохнув, резко замолчал. Ему было не по себе всякий раз, когда речь заходила о том, что им предстояло через каких-то несколько дней. Впервые в жизни ему страшно не хотелось рваться в бой, и он как мог оттягивал сей непреодолимый момент. Почему не чувствуется обычная, пожирающая его воинственное сердце жажда, которую необходимо насытить битвой? Он не может объяснить даже себе. Уж не трусость ли это часом?...       Внимательно выслушав речь саеносца, которая граничила с каким-то тягостным отчаянием из-за бремени, с коим им всем повезло родиться, Ниньяра приподняла кончики губ в полуулыбке и, склонившись совсем близко к лицу черепашки, сказала со свойственным ей спокойствием:       - Посмотри на это с другой стороны, Рафаэль. Мы не можем выходить открыто на поверхность, это верно. Зато мы знаем такие места, куда нет дороги «тем, как все». Будучи людьми, мы вряд ли могли с тобой встретиться. Там, где живут люди, нет места таким удивительным созданиям, как ты и твои братья. Мир без тебя мне не нужен. Ну а кошмары исчезают очень просто – достаточно лишь проснуться.       Впервые черепашку не убедили слова рыжей куноичи.       - Очень хотелось бы проснуться, Умеко. Кошмар не отпускает меня до сих пор. А знаешь, что самое забавное? В этом сне нет ничего особенного. Просто дымка, по которой я, как дурак, брожу несметное количество времени. И вдруг эти сгустки тумана принимают очертания лиц моих братьев, а потом… Потом они исчезают все по очереди. Просто растворяются во всей этой пелене. А у меня такое дикое чувство, что я хочу панически куда-то успеть, а не получается. – Рафаэль оборачивается на подругу и несколько виновато улыбается. – Несусветная хрень, правда?       Нежные поглаживания по шероховатой коже лица были ему ответом. Ее губы невесомо касаются широкого, покатого лба, словно успокаивающий ветер пролетает над злившемся морем. Она чувствует, как медленно, но верно складки морщин на переносице, прикрытые багровой маской, разглаживаются, а тревога, витающая во взгляде, постепенно испаряется. Мутант прикрывает глаза, всем нутром отдавшись ласке.       - Постарайся заснуть, милый, - шепчет она черепашке. – Я помогу тебе избавиться от сна. А вечером мы приедем домой, и ты убедишься, что ничего не случилось с твоими братьями. – И куноичи начинает мурлыкать на японском языке колыбельную, на которую немедленно откликается подсознание Рафаэля, вырубившись практически с первых же слов. Но она не останавливает песню, ласково продолжая вести ее убаюкивающий ритм в оставшийся день, который также уже начинает засыпать, готовясь к неизвестному завтра.

И однажды ночь придет, мальчик ляжет и уснет. Пламя в пепел превратится, никого не обожжет. Был один, теперь нас двое. Пред глазами промелькнет человек мой дорогой. На Землю выльются мечты, мечты. Глаз серебром мелькнет в ответ. Тогда родишься в свете ты, лишь ты. И пусть года летят навстречу солнцу – но тот, кто верит, тот домой вернется. Я буду продолжать молиться. Любить других, пока любовь теплится. Союз ладоней поцелуем закрепится. И однажды ночь придет, мальчик ляжет и уснет. Пламя в пепел превратится, никого не обожжет. Был один, теперь нас двое. Пред глазами промелькнет человек мой дорогой. На Землю выльются мечты, мечты. Глаз серебром мелькнет в ответ. Тогда родишься в свете ты, лишь ты. И пусть года летят навстречу солнцу – но тот, кто верит, тот домой вернется. Я буду продолжать молиться. Любить других, пока любовь теплится. Союз ладоней поцелуем закрепится. Я буду продолжать молиться. Любить других, пока любовь теплится. Союз ладоней поцелуем закрепится.