This war is silent

      В следующие дни, похожие друг на друга как родственные искры, Ревайнд уяснил, что существует два Хромдома, и один сменяет другого, будто кто-то переключает тумблер в мозговом модуле мнемохирурга, изгоняя рассудок прочь, вытесняя его безумной жаждой – и интерфейса, и чужой памяти.       Когда начинался припадок, иглы выщелкивались сами собой, Хромдом сипел, в его верхнем шлюзе клокотал поднявшийся энергон, и Ревайнд был уверен: не будь этой гладкой, чужеродно белой маски, он видел бы розовые пузыри, срывающиеся с губ. Правда, «припадок» – неверное определение. Редкими были как раз часы, когда Хромдом способен был контролировать и корпус, и мысли. А большую часть времени он оставался сгорбленным, дерганым и одержимым. Отбиваться от него было бессмысленно, просить или орать – тоже; он понимал только один язык: энергетических пульсаций, выбивающих предохранители. Но боль, сопровождавшая впившиеся иглы, казалась Ревайнду куда острее.       Приоритет контроля над блоками памяти не сбивался, даже когда Хромдом забирался в архивы, руша структуру папок и взламывая все шифры подряд. Хотелось забыться, избавиться от всплывающих перед глазами воспоминаний, в которые Хромдом насильно возвращал его одной командой, стать просто гайкой, накручиваемой на винт; болванкой, на которую пишется чужой информационный мусор… Но – нет.       Так или иначе, вторжение мнемохирурга в мозг занимало всю оперативную память Ревайнда. Хоть благодари Праймуса за то, что тебе достался такой изощренный, но действенный способ абстрагироваться от физического насилия! Системы в это время переставали регистрировать нарушения функциональности: порванные шланги, подранную шлаковым мнемохирургом проводку, разъемы, плавящиеся от слишком сильного тока. Этот Хромдом контролировать себя не умел, он даже не умел толком довести себя до ребута; протоколы и правда сбоили. То, что он делал, сложно и коннектом назвать, но его возня была болезненной, очень болезненной, и когда иглы наконец-то переставали дрожать, отбивая по маске, оптике, аудиовыходам шлема рваный ритм, и входили в голову… Ревайнд мог забыть об одном насилии и оказывался смятым другим.       Хромдом и правда уничтожал его. Это отчетливей ощущалось после – когда попытки вывернуть Ревайнда наизнанку заканчивались, когда перегрузка заставляла надсадно воющие кулеры устало застучать и вернуться к стандартному режиму, а генераторы, истощив заряд, переставали так гудеть. Свою жертву мнемохирург чаще всего утягивал с собой – абстрагироваться от эмоций меха, полностью подчинившего твой мозговой модуль, просто невозможно. Но иногда что-то шло не так, и Ревайнд лежал, резко возвращенный в реальность, шипел от боли, ругался, но не мог шевельнуться. Обе приемных системы превращались в мятое, ломаное месиво вывороченных плат, запах сожженной оплетки и горелого масла постоянно сопровождал Ревайнда, но он не решался стонать.       Это могло вернуть Хромдома в онлайн.       Везло, если перезарядка мнемохирурга была долгой, тогда можно было привыкнуть к боли, запустить программы самовосстановления, немного… отдохнуть. А она часто была долгой – истощенный, Хромдом едва возвращался в онлайн, дергался снова, впустую сливая заряд, и снова отрубался. Ревайнд не мог ни спрятаться от него, ни отбиться, поскольку сам почти не заправлялся, а потому оставался интерфейс-игрушкой. Поломанной, но еще живой – и, главное, еще мыслящей.       Иглы, перебирающие его платы памяти… нет, не так. Иглы, плотно вошедшие и неподвижные, многочисленными микрозарубками подключившиеся к нужным каналам. Когда Хромдом был в оффлайне, подключение выходило… жгучим. Как будто голова чесалась изнутри. А когда Хромдом возвращался в сознание…       В лучшем случае, он становился другим. В худшем – все начиналось заново. Хронометр Ревайнда фиксировал течение времени, но оно все равно не ощущалось, сбитое загруженными воспоминаниями и вытянутыми из глубин памяти файлами, из-за которых мигрень никогда не проходила. В залитых данных не было системы, Хромдом просто избавлялся от чего попало, а взамен пытался взять что-то из архивов Ревайнда, но обычно терпел крах. В прямом смысле – скопировать что-то на разрушающиеся жесткие диски полностью он не мог. Если бы Ревайнду хотелось его пожалеть, он задумался бы о том, на какой ржавый мусор похожа память мнемохирурга, но… жалеть дрянь, ломавшую его каждый день? И в мыслях не было.       Особенно невыносимо становилось, не когда Ревайнд корчился на чужом джампере, и не когда его бесцеремонно вскрывали, требуя острых, горячих, насыщенных эмоциями воспоминаний, а когда Хромдом приходил в себя.       Он лез с разговорами, как будто Ревайнду нельзя было просто отдохнуть. Перевести дух, перезарядиться, кое-как привести в порядок мысли. Вспомнить, кто он на самом деле и как оказался в этой активной рже. Иногда даже это давалось с трудом – потому что чаще всего он чувствовал себя свежим дезактивом, отчего-то смотрящим на мир чужой оптикой. Чтобы дефрагментировать смесь чужих воспоминаний с собственными, требовалось сосредоточиться и абстрагироваться от других процессов, а Хромдом дергал его, требовал внимания, а если даже нет – говорил, говорил, говорил…       Ревайнд научился понимать по звучанию речи, когда Хромдом вот-вот сорвется. Ему становилось сложно формулировать мысли, реплики звучали рвано, он путал слова и с трудом произносил их, а потом чужая вентиляция слышалась отчетливо близко…       И боль снова переходила в разряд приоритетных ощущений.       Он просил расслабляющих присадок. Легко обмануть датчики, если залиться синтезированным топливом. Но Хромдом отрезал четко и сухо: ему можно только чистый энергон, и Ревайнд будет заправляться тем же самым. До топливного коннекта ни разу не дошло – к счастью, – а шлакорезы Праула запломбировали Ревайнду нижний шлюз, чтобы у Хромдома не получилось снова сунуть туда провода. Но упорство, с которым Хромдом ломился во все отверстия, не гарантировало, что однажды этого не случится.       Все, что Ревайнд получал, это куб энергона и ремонт – не самый хороший, так, чтобы энергосеть восстановилась перед следующим заездом, который мог стать бесконечным. Иногда Хромдом вызывал медиков – и тогда садился в стороне, так далеко, как позволяла цепочка. Кто-то из охранников всегда стоял у двери, вооруженный шокером, и ясно было, что он готов стрелять не в беспомощную, почти обесточенную, поломанную флешку, а в мнемохирурга.       Неудержимого и опасного – когда слетает с шестеренок.       Даже кибертронские хищники так не ломали своих жертв. Хромдом едва ли был осознанно жесток, но это не мешало Ревайнду ненавидеть его. Каждый раз, когда иглы вонзались в мозговой модуль, Ревайнд, если удавалось продержать контроль несколько нанокликов, заполнял свой «эмоциональный фон» ненавистью, а если Хромдом возвращал себе рассудок – огрызался и оскорблял, но оба способа показать денты на самом деле были жалкими.       Несмотря на разницу в поведении, у двух ипостасей Хромдома было кое-что общее. Ревайнд подмечал это – поскольку выбора не было, весь его мир сузился до этой кварты и рваных образов, вывалившихся из чужой памяти и прилипших к нему, как заразная органика. Когда разум наконец-то возвращался к Хромдому, тот все равно оставался каким-то… нескладным. Неумелым, пусть не в интерфейсе – во всем остальном. Ломаный, скрипучий голос, неуверенные движения…       И эта неловкость была столь же обманчивой, как беспомощность скорчившегося на полу меха, рвано дергающего собственные провода. Когда Хромдому сносило шестеренки, он не всегда сразу замечал Ревайнда. Тот мог оттянуть момент, когда им заинтересуются, если вел себя очень тихо. Остановить вентиляцию, сократить процессы – превратиться в кусок мусора в кварте… Тогда у него оставалось немного времени, пока Хромдом не обнаружит сковывающую их цепочку, пока температура корпуса Ревайнда не станет вызывающе высокой, чтобы ее на расстоянии засекли датчики, пока взгляд тусклого розового визора случайно не упадет на него. А до этого мнемохирург хрипел и елозил по полу или платформе, и странно было представлять, что, трахнув флешку как следует и вдоволь порывшись в ее архивах, он спокойно поднимет Ревайнда на руки, переложит поудобнее и проскрипит ненавистно-скромно: «Спасибо».       О, Хромдом не был дураком. Ревайнда устроило бы, если бы его новый – но столь же ненавистный – хозяин оказался отчасти наивным. Ждать этого от мнемохирурга изначально было глупо, но первое впечатление поначалу сбило с толку. Вскоре Ревайнду начало казаться, что его ничем не пронять. Забота, иногда проскальзывающая в тоне, это обман, мягкость – иллюзия, а вежливость – маска, надетая словно специально, чтобы Ревайнду было больнее. Или – игра, за которую сам Хромдом цеплялся, поскольку чувствовать себя добрым в клики самоконтроля ему нравилось больше. Но – никакой искренней жалости к флешке, никаких послаблений, никакого сочувствия. Как будто Ревайнд никогда не был свободным, не обладал волей в принципе…       Само собой разумеется, что вся его жизнь теперь принадлежит Хромдому. Когда Праул говорил это, такая жесткость казалась метафорой. Но в руках мнемохирурга он терял себя и превращался во что-то иное – в то, чего хотелось Хромдому. Ему требовались две вещи – порт и мозговой модуль. Остальное не имело значения; Ревайнд чувствовал, как все прочее сдирается с него, словно фальш-броня.       Впереди была вечность мелькающих кадров, вечность слабости и бессилия; и никакие отчаянные желания не могли помочь. Стоила ли Приварная башня этого жалкого актива? Может, Ревайнд и не мог ничего толком сделать с Хромдомом, но убить себя было бы в разы легче. Меху не так просто покончить с собой, однако Хромдом в невменяемом состоянии мог бы сломать его на раз-два, надо было только сосредоточиться и заставить иглы пропороть хрупкий мозговой модуль; взломать собственные протоколы самосохранения и открыться больше, чтобы обжигающие штекеры врезались куда-то под камеру и пережгли…       Стиснув денты, Ревайнд отказывался от этих мыслей. Он пережил Доминуса. Шлаков сенатор сгорел, а Ревайнд получил место в автоботской армии! А когда-то казалось, рабство не закончится. Он и теперь найдет способ выбраться – живым и сохранившим рассудок.       Казалось, Хромдом сам по себе – сплошное слабое место, но Ревайнд не верил словам и манере поведения, поскольку видел чужую агонию, прочно поселившуюся в голове мнемохирурга. Чувствовал ее, переживал – и знал, что Хромдом обожает ее настолько, что не желает расставаться, несмотря на риск полного обнуления памяти. Пусть прикрывается «делами Праула» сколько угодно, но искренний восторг – захлебывающийся, болезненный – не скроешь от того, с кем поделился чувствами, и кто едва может потом отличить чужие воспоминания от своих.       И все же у Хромдома еще найдутся настоящие уязвимые точки. Даже Праул не всемогущ, хотя у него десятки пар оптик и рук по всей галактике. Всех можно обмануть: влиятельных сенаторов, самоуверенных офицеров, безумных мнемохирургов… всех.       Нужно терпение, нужно время, нужно… как-то не сойти с ума. Насчет последнего пункта Ревайнд беспокоился сильнее с каждым сеансом препарирования памяти. Его самоощущение едва ли можно было назвать надеждой, скорее – упрямой решимостью.       По крайней мере, одно он успел понять. Переживающему приступ Хромдому достаточно было подсунуть яркое воспоминание, чтобы он зацепился за него и не полез дальше. Ревайнду требовалось только сохранять ясность и фильтровать данные. Принимать приходилось все, что в него засовывали, а вот извлекать из памяти требуемое он научился довольно быстро. Это давало небольшой шанс сохранить план освобождения в тайне – если он когда-нибудь появится.       Хромдом мог и врать, когда сказал, что почти ничего не запоминает, пока не придет в себя, но поймать его на лжи ни разу не удалось, а учет Ревайнд вел старательно. Правда, иногда он находил следы исчезнувших папок в кэше. Остатки стертых файлов, болезненно-искалеченный код – последствия небрежности Хромдома. Благодаря обширным архивам Ревайнд мог восстановить факты, но не сами воспоминания. Новейшая память страдала от внимания мнемохирурга меньше, как будто видеть чужой оптикой самого себя Хромдом избегал.       Тем лучше.       Но успеть разобраться с ним нужно до того, как Ревайнд превратится в бестолковый, лишенный личности банк памяти тысяч прочитанных Хромдомом мехов.              …он сосредоточен и раздражен, но у раздражения есть еще один оттенок – мрачное удовлетворение. Та причина, по которой он так недоволен, скоро будет устранена.       Перед ним на верстаке лежит светлый небольшой мех, его корпус зафиксирован блокираторами, а голова закреплена особым образом – слегка приподнята. Чтобы было удобно работать.       – Готов? – спрашивает он.       Его напарник – Кроссдрайв, придурок невыносимый, но незаменимый – кивает и запускает частичную трансформацию. Маленькая циркулярная пила шустро разрезает воздух. Бирюзовая оптика десептикона на столе вспыхивает тревогой, он дергается, но вырваться не может.       Проняло, наконец.       – Ты слишком много энергона у нас выпил, – говорит Кроссдрайв. – Нет чтобы просто раскрыть свою башку. Неуязвимая маленькая дрянь, – пила медленно приближается к фейсплейту кона.       Он наблюдает, как коллега играет с пленником, и раздражение усиливается. Можно уже и к работе приступать. Да, это важный пленник, но у них тут полно мозгов, ждущих вскрытия. И сегодня стажеры проставляются в честь завершения учебы, хорошо бы закончить до того, как все деликатесы выдуют бездельники.       – Над ним уже достаточно попрыгали, – говорит он ворчливо. – Режь! Только осторожно. Не повреди ничего, как ты любишь. Другого из ДЖД мы когда еще заполучим…       Кроссдрайв взмахивает рукой, десептикон коротко вскрикивает, а пила визжит, врезаясь в фейсплейт прямо под оптикой. Летят искры, оптогрань трещит и рассыпается осколками, а Кроссдрайв двигает запястье ниже.       Другие специалисты «института» уже сломали иглы об этого пленника. В графе «альтмод» в его личном деле значится, что он трансформируется в силовой щит, но не только поля его были прочными – и сам металл тоже. Проткнуть его шлем и не повредить мнемоиглы оказалось невозможно. К счастью, есть инструменты, не настолько уязвимые и хрупкие. Например, хирургические пилы.       Кроссдрайв продолжает кромсать, а десептикон – кричать. Больно, должно быть. Стоило отключить его, чтобы не вертелся и не напоролся на вращающийся диск чем-то важным. У него в голове должны быть данные, которые помогут покончить с ДЖД. Стоило поделиться ими добровольно, и дезактивировался бы тогда с целым фейсплейтом. Упрямый шлак. Все они, коны, упрямые.       Даже когда Кроссдрайв вырубает пилу, объект – Вос, ха, только психи называют себя в честь городов, которые почти сравнены с землей, – все еще хрипит. Единственная оптика жалко помаргивает, а пальцы скребут по верстаку.       Он берет самый маленький ломик и осторожно поддевает край развороченной пластины фейсплейта. Когда-то тут носовой выступ переходил в губы. Надо разогнуть образовавшиеся в результате этой – хе – операции мятые металлические лепестки, чтобы получить доступ к мозговому модулю.       У Воса не осталось ни жестов, ни мимики, и боль выражалась в звуке. Жалобном, бессильном потрескивании. Когда он направляет в получившуюся прореху тонкую трубку и подает воздух, чтобы высушить протекшие капли энергона, треск превращается в дроновский вопль.       Кроссдрайв смеется:       – Тоже мне, щит!..       – Не болтай, – перебивает он, поднимая взгляд. – Работай! Я собираюсь еще напиться сегодня.       – Напиться? – переспрашивает Кроссдрайв ехидно, поглаживая выключенную пилу. Не протирая, поглаживая. Как же он бесит иногда! – Признайся, ты просто хочешь завалить того голубенького новичка. И боишься, что Свитчер успеет первым.       – Фраг, перережь себе глотку уже, – сердито бурчит он.       Кроссдрайв прав, споить и облапить Файвза – программа-минимум на сегодня. И никакие пациенты, будь они хоть из ДЖД, хоть из ставки Мегатрона, на пути к стажеру с голубой броней не встанут.       – Ладно, ладно. Кто я, если не помогу другу, когда у него чешется джампер?       Он убирает пилу, активирует иглы и склоняется над Восом с другой стороны.       Немногие мнемохирурги способны работать в паре. Эффективность, как правило, падает, когда в модуль залезают сразу два специалиста, поэтому такое практикуется только во время учебных курсов. Но они с Кроссдрайвом – исключение. У них идеальная синхронизация, и любой взлом они проводят вдвое быстрее, чем любой их коллега в одиночку.       Возмутительная несправедливость, что у него вообще есть какая-то синхронизация с этим помешанным на пилах придурком. Все равно что иметь нечто общее с гелиосвинкой.       Вос все еще скрипит, но он уже почти на ладони. Распотрошить его больше не представляет сложностей.       Кроссдрайв ухмыляется, поднося иглы к обнаженному мозговому модулю. Запястья соприкасаются, подключение проходит совсем близко. И первым делом лог инфообмена, конечно, занимают эмоции десептикона.       Надо же, это не страх. Злится! Ярость, как сгустки свернувшегося от болезни энергона, проваливается по установленному каналу. Кроссдрайв подмигивает и делает то, что так в нем бесит. Нет, многое бесит, но этот прием – особенно. Если вламываться в память объекта как можно глубже, не выбирая воспоминания, а смешивая их все без разбора, воля к сопротивлению угасает. Порой встречаются талантливые уникумы, которые могут водить мнемохирурга за кончики игл, даже когда тот, казалось бы, видит их насквозь. Но это – не тот случай. Этот крепкий только снаружи, но Кроссдрайв все равно балуется. Специалистам-то несложно найти нужное, а вот объект связи уже не отслеживает.       – Обожаю это, – в подтверждение своей полной профессиональной непригодности заявляет Кроссдрайв.       Отвратительно даже частично разделять с ним сознание. Никогда не может просто взять и сделать свою работу. Все равно они прикончат Воса после допроса, и с этой кашей вместо памяти жить ему не придется. Так зачем силы тратить?       Он одергивает коллегу, не прибегая к вербальным сигналам, и тот успокаивается. Вос все еще попискивает. В его голове истерично помаргивают миниатюрные огоньки. Это сигналы для врачей – не для него самого.       Не, приятель, лечить тебя никто не будет.       Ему некогда анализировать службу Воса в ДЖД и быт таинственного десептиконского подразделения. Он просто копирует данные, чтобы позже ими занялись специалисты. За такую успешную операцию им должны сделать поощрение. Он бы выбрался куда-нибудь из «института». Им запрещено покидать место службы, так что…       Мерцание становится все интенсивнее, пока не достигает подозрительной частоты.       А потом – последние кадры удивительно медленные и четкие – под локтем что-то вспыхивает. Светящаяся полусфера рождается в узких черных отверстиях в белом корпусе. Силовое поле разворачивается стремительно.       Фраг! Они не…       Сначала болью пронзает честплейт, но это пока поверхностные сигналы, вызванные паникой. Настоящие данные не успели еще поступить в мозговой модуль.       Ржавь! Эта мелочь из ДЖД, он же щит! Щит! Не ору…       Вос уже не хрипит, но единственная сохранившаяся оптика мерцает бирюзовым. Шлак! Он видит? Понимает? Он ничего уже не должен понимать, Кроссдрайв сделал из его памяти перфорированный лист!       Поле отделяет кисть от руки так легко, как не способна разрезать броню и эндоскелет самая острая пила.       Он видит, как Кроссдрайв падает – так глупо распадаясь надвое, так неловко, так… медленно. Энергон брызжет из вскрытых топливных артерий.       Он видит свои пальцы и пальцы Кроссдрайва торчащими из развороченного фейсплейта, а потом яркая вспышка вырубает все рецепторы.       Поле вскрыло каме…