This war is silent

      …вокруг – чистое, белое пространство, освещенное так ярко, что у неподготовленного меха будет сбоить видеоканал. У него не сбоит, он ведь работает здесь, в этом… храме. Он раньше работал в другом месте – оно смутными образами маячит в памяти: не темное, но скрытое, спрятанное. Напоминающее цех, заполненный специалистами, склонившимися над…       – В насилии нет необходимости, – говорит он, поднимая перед собой руки. – Я не буду сопротивляться.       – Сопротивляться чему? – интересуется невысокий автобот. Он постукивает по ладони стволом дробовика, но не целится.       Он выглядит довольно легким, хотя – судя по альтмоду – трансформируется в грузовой транспорт. При этом его колеса и вовсе кажутся неспособными выдержать вес. Солдаты Прайма обычно обвешивают себя броней и дополнительным вооружением, но этот как будто чувствует себя спокойно и в неусиленном корпусе.       – Вы пришли меня арестовать? – немного удрученно спрашивает он, все еще держа руки перед собой. Светло-бежевые пальцы не подрагивают, хотя он взволнован. Он привык не дрожать, он не просто проектировщик, не просто хирург, не просто…       У белого цвета стен и пола есть отчетливый, очевидный символизм. Чистота. Это и правда храм; он знает, что если поднимет голову, то увидит купол, в центре которого сияет огромный круг – будто линза эмпурированного, взирающая свысока на посетителей этого места.       Ему не надо поднимать голову, ему не любопытно взглянуть на гигантский круг, будто в сияющую оптику Праймуса; он и так знает, что это часовня формистов. Место, где мехи, готовые далеко зайти в своей вере, проводят в молитве последние часы перед тем, как их корпус подвергнется ритуальной перестройке. Он работает здесь, он – тот, кто руководит их перевоплощением, выводит из темной бездны навстречу сияющему божеству.       Его зовут Лоуб, он – священнослужитель, он – инженер, он – бывший мнемохирург, и он боится, потому что видит на темно-синей с красным броне пришедшего меха лиловый знак и не ждет ничего хорошего.       – Ха, – автобот продолжает бодро звенеть оружием по ладони. – Арестовывать! Нужен ты нам, как дезактиву катушки.       – Тогда чт-то вы хотите? Я ничего не сделал.       Он и правда ничего не сделал: не сопротивлялся новому режиму, не уходил в подполье, не выступал против Прайма. С тех пор как Оптимус у власти, формисты уже не в почете. Никто не думает о чистоте искры, поскольку Кибертрон сотрясает гражданская война, а на войне не отмоешься от грязи. У идеи равенства появились новые символы; больше не нужно отрекаться от своего прошлого, от своей личности, декларируя движение к единому озаренному светом универсальному образу. Достаточно прилепить знак к броне – и ты равен другим таким же, носящим инсигнию. Фиолетовую или красную – зависит от того, какую сторону ты займешь.       В их маленькой часовне давно не молятся зашедшие случайно мехи, только редкие верующие – приход сократился в разы с начала войны. Он думал о том, чтобы покинуть ее, улететь вместе с нейтралами, как сделало большинство формистов, но кто-то должен оставаться на Кибертроне. Во время смуты вера может оказаться важна… нельзя бросать город. Функционалисты свергнуты вместе с Сенатом, но для большинства кибертронцев формисты – не представители истинной веры, а всего лишь маленькая секта, а эмпурата… твой корпус – твое личное дело.       Проводя тут богослужения и наставляя тех, кто сомневается, он не делает ничего, что идет в разрез с новой главенствующей идеологией; по крайней мере, не больше, чем с идеологией функционалистов… Но те никогда не обращали на формистов особенного внимания, разве что поливали порой грязью в прессе – чтобы напомнить, кто главнее. Но что нужно от формистов новому правителю?       – Ваши закидоны Прайму не нравятся, – небрежно говорит автобот. – Ты же старший, как вас там… формист?       В его голосе звучит презрение.       – Я старший инженер-проектировщик, – он не опускает руки. – И я последний настоятель в Аяконе, это правда, но я не…       – Да налить, – перебивает посетитель, шагая по кругу.       Он следит за ним взглядом, поворачиваясь следом. У него две оптики, не одна; у него на месте все пальцы, подвижные, умелые; он сам не прошел эмпурату, а потому не допущен к служению. Но ему приходится исполнять обязанности формистского священника, потому что больше никого не осталось.       Теперь он совмещает все роли. Универсальный – почти соответствующий тому, о чем говорит его вера. Забудь о своей личности, приблизься к идеалу, отрекись от личных стремлений и сосредоточься на пользе, которую способен принести.       – Ты, типа, главный, так что я должен донести до тебя официальный приказ Прайма. Он распускает вашу шарашку.       – Что… – он взволнован и растерян, но старается подбирать слова очень осторожно. – Чем мы… разгневали Прайма?       – Кибертрон отныне свободен от всей этой праймусовдохновенной чепухи, – автобот разводит руками, задевая вязь на стенке и сминая тонкий выступающий металл. Бесцеремонно нарушая виртуозную узорчатую гравировку – настоящее произведение искусства.       – Но в-вера никому не вредит! – он делает небольшой шаг навстречу, и дуло резко перемещается, смотрит в его сторону. – Мы не состоим в оппозиции! Мы п-просто…       С посетителем бесполезно говорить, понимает он. Он – не уполномоченный по принятию решений, хотя форма знака говорит о принадлежности к элитным войскам, но он здесь, чтобы закрыть последнюю часовню формистов в Аяконе, может быть, последнюю на всем Кибертроне.       Здесь обретали духовную свободу многие мехи, здесь освобождались от оков индивидуальности те, кто не мог найти себя в обществе, где ненависть между представителями классов разгоралась от маленькой искорки. Формисты учили принимать, учили терпеть, но – учили и выходить за рамки. Освобождаться от условностей. Белый цвет и приведенные к подобию корпусы – в которых горят искры, объединенные верой. Такими должны были стать символы единства и равенства.       Автоботы провозгласили иное, но он не возмущался и не роптал. Формисты не верили в священную реликвию – Матрицу; для них Прайм всегда был политической фигурой, а Оптимус и выступил сразу как политик, не духовный лидер. Ненависть автоботов к функционалистам была объективно понятна, но…       – Вы тут просто мозги промываете, – обрывает его автобот. – Ты ведь мнемохирург, да? На Сенат работал?       – Я оставил «институт», – глухо возражает он. Апелляция к его прошлому – нечестный удар, но он его выдержит. – Я не одобрял его методы. Мы поддерживаем… – нужно соврать, поэтому он врет; он даже не извиняется перед Праймусом, поскольку эта ложь может помочь ему сохранить церковь. Нет, на самом деле, не может, но он хочет верить, что – да. – Поддерживаем переворот.       – «Переворо-от»?       – Власть Оптимуса Прайма, – поправляется он быстро. Формисты просто не могут поддержать массовые убийства, но выбора нет. Или ты прогибаешься под Прайма, или он сомнет тебя. Это все быстро выучили.       – Не знаю, что ты тут поддерживаешь… – тон изменился. – Сенаторов ты перекраивал, а? Было такое?       – Сенатора… Шоквейва? – осторожно переспрашивает он. Нет смысла лгать, у них есть данные, верно?..       – Ну, ты или кто-то из твоих приятелей тут. Какой-то ты недостаточно беленький и это, – он хлопает пальцами, пытаясь имитировать традиционные «когти» эмпурированных. – Я думал, вы все себя уродуете. Шлак, короче, Шоквейв прятался тут, мы знаем. Прайм недоволен. Сенаторам место в плавильнях, а вы укрывали одного из них.       – Но Шоквейв оставил политику. Он представлял интересы нашей общины, а не… он не… – нельзя заикаться. Нельзя сбиваться – это вызывает улыбку у автобота, нахальную, самодовольную.       – Он – сенатор. Знаешь, где он сейчас?       – Нет, – и это не ложь.       Шоквейв был самым необычным, самым… неожиданным прихожанином в аяконской формистской церкви. Известный любовью к роскоши советник и ученый, чья деятельность считалась бы сомнительной, не будь он влиятельным политиком, он пришел к вере неожиданно – и прошел посвящение довольно быстро. Не Лоуб проводил таинства, но он работал над новым корпусом сенатора, а также над проектом психической коррекции, на которой настаивал духовный лидер формистов в Аяконе. Кающиеся – а Шоквейв каялся во многих грехах – обычно проходили первую ступень, редко – полную перестройку, а чтобы заслужить перепрошивку, требовался долгий духовный путь, иногда затягивавшийся на тысячелетия. В случае с сенатором все произошло как-то быстро.       Это случилось не так уж давно. Шоквейв как будто предчувствовал, что Кибертрон скоро изменится, но… но эмпурата не способна защитить от преследований.       – С Мегатроном! – рявкает автобот, шагая вперед. Дуло почти перед самой оптикой. У солдата Прайма тоже не дрожат руки, он пристрелит, не дрогнув.       – Я… не знал… клянусь, я не…       – «Поддерживаете Прайма», значит? – сзади шуршит дверь, но он боится обернуться. Мир сжался до черного дула. – Шлакоделы! Ваш формизм – та еще ржавчина! Хотите шутить с нами, с автоботами? И вашим, и нашим? Не-а, ваш одноглазый сенатор сдохнет, и вы все – тоже!       Он уже был на прицеле у смерти раньше. Покинув «институт», он ждал, что за ним придут – но обстановка накалилась, и всем стало не до него. Как будто Праймус сберег его от злоумышленников, дав возможность служить ради всеобщего блага. Настоящего блага – гармонии искр, а не навязанных правительством правил.       Если бы сейчас рука божества отвела угрозу! Он молится молча, понимая, что сказать нечего. Что сделал Шоквейв, кроме того, что выжил? Зачем навлек на их маленькую церковь гнев Прайма? Мегатрон… о его восстании в Каоне многие говорят. Присоединившись к нему, Шоквейв нарушил важнейший постулат формизма… участвовать в военных действиях – значит нарушать мир в собственной искре! Ни один формист не возьмет в руки оружие, даже если ему целятся в голову.       – А, вот и ты, – автобот нехорошо улыбается. – Проходи, не топчись. Мы тебя только и ждем, Вирл.       Наконец-то он находит силы обернуться и видит – облегченный вздох вентиляции невольно срывается с раскрученных кулеров – эмпурированного меха, высокого, с тонкими частями усредненного по канонам перестройки корпуса. Летный альтмод угадывался по винтам на руках и выдающемуся честплейту.       Мех – Вирл, верно? – мнется, зажатый, неуверенный. Низко опустив голову, он так вздрагивает, будто вот-вот сорвется и выскочит вон.       – Свет в тебе, – улыбается он Вирлу. Видеть кого-то посвященного – такое облегчение. Зачем бы автобот ни привел другого формиста, сам факт, что единомышленники еще остались, вселяет веру.       Вирл едва не отпрыгивает от него, еще ниже опуская линзу. От него веет тревогой, каждый жест кажется болезненным, и постепенно становится понятно, в чем дело. Взгляд инженера замечает ошибки проектировщиков его эмпурированного корпуса. Слишком небрежные линии, примитивные решения перестройки; активная краска не вытравлена, серебристо-белый нанесен поверх – и оттого лежит неровно. Оптика мигает часто и беспомощно – как не должна мерцать линза, копирующая око Праймуса. Нерешительности не остается в тех, кто удостоился эмпураты, ведь это шаг на пути к очищению…       – Познакомься, Лоуб. Это Вирл. Ваши фанатики раскромсали его онлайн.       Он резко оборачивается. В эти слова невозможно поверить. Онлайн? Фанатики? Эмпурата проводится лишь по обращению верующего, после долгих бесед с кем-то посвященным; иногда мехам даже приходится получать разрешение на работе – унизительно просить о том, чтобы тебе позволили выразить любовь к Праймусу через приобщение к его священному образу, но маленьким религиозным ответвлениям остается лишь подчиняться правящей партии…       – Да, да, – заметив его замешательство, кивает автобот. – Насильно. Он не очень-то хотел. А, Вирл? Тебе хотелось, чтобы тебе оторвали руки? Он был часовщиком, кстати.       – Это преступление, – он снова поднимает ладони, на этот раз – к груди. – И ужасное. Мне очень жаль, Вирл. Кто бы это ни сделал, они нарушили заветы Праймуса. Ты пострадал, и…       – Бла-бла-бла. Вирл, это Лоуб. Он делает с другими то же, что сделали с тобой, – от его улыбки становится не по себе. Дробовик снова стучит по ладони. – И гордится этим.       Вирл все еще жмется у стены, не поднимая головы, но его клешни часто стучат. Острые когти поблескивают, и от этой скрюченной фигуры не оторваться.       – Тебе нужна помощь, – решительно говорит он. – Не слушай его. Я горжусь не этим. Мы отрицаем насилие.       Автобот продолжает посмеиваться, но не мешает ему подойти.       – Н-нет, нет, – бормочет Вирл. – Я не хочу…       – После эмпураты… очень тяжело вернуть прежний корпус, – внешние признаки нарушения нейросети очевидны, и он уже сам содрогается – от праведного негодования. Принудительная эмпурата – отвратительное осквернение самой идеи чистоты. – Но я могу исправить ошибки, а после, когда ты достаточно восстановишься…       – Нет! – визжит Вирл, вжимаясь в стену. – Хватит! Я хочу уйти! Кап, я…       – Смотри, они от тебя не отстают, – подначивает его автобот, вставая так, чтобы оказаться на пути эмпурированного вертолета к выходу. Он вдвое меньше, но отчего-то нет сомнений, что это ему не помешает остановить Вирла. – Сектанты снова тянут к тебе руки, а? Им мало было забрать твой корпус…       – Прекрати! – возмущенно восклицает он. – Как много у вас медиков, специализирующихся на полной перестройке?! Почему никто до сих пор не помог Вирлу с настройкой нейросети? Он же весь дрожит…       Психологический стресс от подобного акта невыносимо разрушителен. Вирлу не повредит легкая коррекция психических блоков, но если она не поможет, ему придется обратиться к психологу. Но основную работу Лоуб сделать может – и должен; ведь если их церковь породила еретиков, сломавших Вирла, то и ответственность лежит на нем… Он же – последний священник в Аяконе.       – Обещаю, все будет хорошо, – его не смущает даже то, что ниже стекла на белом фюзеляже отчетливо выделяется лиловая инсигния. Он смотрит только на нездорово подрагивающие пластины. – Я исправлю проблемы с откликом брони и…       – Хочешь снова попасть к формистам на верстак, а? – тянет автобот, глядя мимо Лоуба. – Смотри-ка, он уже все распланировал!       – Нет, я не хочу, – стонет Вирл одновременно испуганно и капризно, – я хочу уйти! Я не… я-а…       Вирл не хочет быть здесь, в часовне Праймуса. Возможно, его оптика даже не откалибрована толком, и интенсивность света воспринимается болезненно.       Он тянется, чтобы коснуться и успокоить вертолета, и не успевает заметить, как на ладони смыкаются отточенные когти.       Вирл дергает его руку в сторону, и он, не удержав равновесия, падает, чувствуя, как скрежещет металл. Вирл бьет по горлу наотмашь, и резкое падение давления подсказывает, что он распорол магистраль. Не ожидавший нападения, он даже не сопротивляется, лишь пытается защититься от ударов. Боль просто невероятная, искры перед оптикой – больше не метафора. Вирл разодрал что-то, и видеопоток едет помехами.       – Остановись! – хрипит он, не понимая, что вызвало слом в поведении вертолета. – Прошу… ты ошиба…       – О, славно как, – стук ствола по ладони напоминает теперь аплодисменты. – Оторвись как следует, Вирл, – улавливают аудиодатчики сквозь скрежет его собственной брони. – Этот шлак заслужил!       Единственная оптика все еще мерцает прямо перед фейсплейтом. Он пытается выползти, но вертолет тяжелее; пытается сказать Вирлу, что не хочет ему вреда, что больше и не заикнется о помощи, если он не попросит, но Вирл не слушает. Вентилирует лихорадочно, нависая над ним, упираясь острым коленом в пластины живота, и упрямо загоняет когти под шлем, как будто хочет…       Вместо мыслей о Праймусе – только панический страх перед смертью. Вирл пытается срезать с него лицо, пока он еще не отключился; повторяет то, что сделали с ним. Из вокалайзера вертолета вырывается сбивчивый поток проклятий, Кап смеется, а он…       Он вопит и слышит треск отдираемого фейсплейта…              Ревайнд пришел в себя с тонким и хриплым воплем и вцепился в маску до скрежета замков. Невероятно долго его не успокаивало даже то, что все датчики подтверждали целостность. Треск был таким реальным! Боль в разодранных магистралях, липкое ощущение хлещущего на броню энергона… Если Ревайнд когда-нибудь встретится с Вирлом, то едва ли сможет сохранить спокойствие. Одно дело – смотреть на записи, как сорвавшийся врекер кромсает всех в стружку. Другое – чувствовать, как он вламывается в твой корпус.       Фраг! Хромдом будто полжизни «читал» мертвецов! Сцены чужих смертей смешивались в памяти Ревайнда: вчера он мнемохирург, сегодня священник (и тоже мнемохирург), а завтра кто будет? Сливающий отработку кон? Или Хромдом только коллегам в башки залезал?       Предсмертные воспоминания такие яркие благодаря испытываемым эмоциям, и эти эмоции Хромдом впихивал в его контуры вместе с кадрами. Извращенный калейдоскоп дезактивов. Праул сказал, у них схожие вкусы? Он неплохо пошутил. Ревайнд подготавливал почву для других и находил удовольствие в превращении бессмысленных кадров в иллюзорное, но ужасающее полотно. Хромдом же наслаждался прямолинейно и грубо. Архив Ревайнда существовал для постоянного совершенствования, а мнемохирург лишь потакал своим фетишам.       Ревайнд все еще не отладил истерящую вентиляцию. По крайней мере, игл в голове нет. Хромдом, видимо, вытащил их прямо перед перезагрузкой. Постепенно к Ревайнду возвращались реальные ощущения.       Вес шлакова мнемохирурга приходился только на ноги. Поворочавшись, Ревайнд смог немного сдвинуть его и осторожно – шипя – потянулся пальцами к забитым портам. Отсоединять вручную неудобно и больно – очень больно, – но лежать и чувствовать внутри беспорядочно перепутанные провода еще омерзительней. Извлекаемые штекеры царапали внутреннюю поверхность. Сегодня повезло – ничего не сплавилось, не сгорело.       Ревайнд не перезагрузился – выбить в ребут партнера никогда не было целью Хромдома. Он же даже не стыковался толком. Половину отката получал от самого себя, когда контактные иглы замыкались друг на друге внутри корпуса Ревайнда. Если мнемоиглы оставались внутри, тогда импульс изощренного удовольствия впивался жертве прямо в мозг, и вне зависимости от интенсивности обмена наступала перезагрузка. Износ чужой приемной системы Хромдома не волновал, об удовольствии флешки он тем более не заботился, и, очнувшись после атаки чужих воспоминаний, Ревайнд едва умудрялся погасить неуместное, ненавистное и болезненное возбуждение нейросети, разумеется, чисто механическое.       Перед оптикой все еще мелькал шестиугольный светлый зал с круглой голубой люстрой – последнее, что видел мех по имени Лоуб перед смертью. Зачем Хромдом его взламывал? Хотел убедиться, что сектант ничего не знал про Шоквейва и Мегатрона? Лоуб оказался совершенно бесполезен – но хоть подарил Хромдому эти выдающиеся последние клики функционирования. Тот, наверное, с радостью ими любовался… и вот участок памяти, в котором хранилась информация, рассыпался. Тончайшие пластинки разрушались от многочисленной перезаписи, и столько приятных чужих страданий исчезало с ними.       Но теперь Хромдом сможет пересмотреть смерть Лоуба, если захочет. Когда захочет. Ревайнду, если он не мечтает снова лишиться фейсплейта, придется тщательно скрывать от него сам факт существования этого воспоминания.       Еще можно попробовать угробить Хромдома прямо сейчас, пока он в оффлайне. Вывернуть руку с иглами – и попытаться пробить ими не голову, а искру. Такие отчаянные мысли часто посещали Ревайнда, и он отчетливо понимал, что ничего не получится. Ему едва хватало сил, чтобы выпутаться из чужого интерфейс-оборудования. Боль он причинить сможет, но уж точно не дезактивирует. Да и покушение не имеет смысла, пока они сидят тут под надзором Праула. Ведь Праул смотрит, да? Наверняка смотрит. Какая-нибудь его копия специально определена под то, чтобы пялиться на экран, на котором драгоценнейший мнемохирург трахает орущую флешку.       Фраг, фраг, фраг.       Если он хочет попасть на свободу, им нужно выйти отсюда. Пока Хромдом так часто ломается, пока он бросается на мехов, вывалив джампер, и машет иглами, о побеге можно забыть.       Ревайнд уставился на свесившуюся с платформы голову Хромдома. Черный выключенный визор безразлично глядел в грязный угол комнаты.       – Придется тебя вытащить, – проскрипел он. Наверное, он много орал, раз вокалайзер так перегружен, что выдает лишь сип. – Будешь идеально соображать, когда я тебя прикончу.       В погасшем визоре даже слабой вспышки розового света не промелькнуло, и, окончательно выбравшись из-под мнемохирурга, Ревайнд включил охлаждение на полную и поторопился вырубиться. Он ценил теперь каждый клик оффлайна и научился отключаться, даже когда поврежденную приемную систему не удавалось закрыть.