This war is silent

      Постепенно Ревайнд учился классифицировать информацию, которую Хромдом заливал ему в голову. Поначалу казалось, что использованные им участки памяти заполняет бессмысленный хаос, но однажды, когда скука стала невыносимой, Ревайнд, преодолевая отвращение и внутреннюю дрожь, принялся за анализ. Оказалось, работать с чужими воспоминаниями пусть и сложнее, чем с архивами, но вполне возможно. У закачанных файлов сохранялись вшитые шифрованные данные, по которым Ревайнд определял примерное время записи, если оно было неясно из содержания. Главное было – не зацикливаться на ощущениях, которые щедро заполняли эмоциональный контур, стоило вспомнить очередной бесславный конец какого-нибудь «клиента» Хромдома.       К мертвецам его, кажется, особенно тянуло. К ощущениям, которые дарило чтение дезактивов. Оказалось, подавляющее большинство умирающих не испытывает ничего кроме ужаса и боли. Красоты в их истерической панике было мало. Или Ревайнд просто не умел абстрагироваться? Смотреть со стороны, а не окунаться с головой?       Возможно ли, что Хромдом видит и переживает их совершенно иначе? Шанса поговорить об этом пока не выдавалось.       Сортировать на досуге чужие смерти – сомнительное развлечение. Волей-неволей Ревайнд ловил себя на мысли, что поддержать разговор с Хромдомом, чтобы не свихнуться самому, не такая плохая идея. В конце концов, едва ли тот выйдет погулять в ближайшее время и возьмет его с собой, чтобы Ревайнд мог адекватно пообщаться с другими мехами.       Он провел уже два месяца в информационном аду. Видел и переживал то, с чем никогда не хотел бы иметь дела. Хромдом не отлипал от него сутками, впившись в голову и вырубаясь, только когда наступало истощение. После – подолгу бормотал что-то, расхаживая вокруг, иногда дергая, чтобы задать вопрос, ответом на который всегда была грубость.       Но когда Ревайнд добился своего, когда Хромдом перестал донимать флешку разговорами, мир, замкнутый внутри этой маленькой кварты, стал еще безумнее. Остались только вопли разных голосов в голове и беспорядочные хрипы вентиляции дергающегося на нем Хромдома.       Как уяснил Ревайнд, за неделю ни разу не произнеся ничего кроме: «Хватит, нет, будь ты проклят, ты меня сломаешь, нет, шлак бракованный, нет!», – оказывается, он был невероятно общительным мехом до заключения. Бесед – последовательных, вменяемых, интересных – ему остро не хватало. К тому же, смирившись с тем, что флешка предпочитает молчать, отвернувшись, Хромдом стал заметно грубее. В том, как он вел себя после коннекта, больше не чувствовалось и тени заботы, только равнодушное признание необходимости привести Ревайнда в порядок.       Он обиделся. Он обиделся – и недалеко до того, что он перестанет ценить своего пленника.       Ревайнд под маской искусал губы до потеков энергона, решая, что делать: идти на попятный или продолжать упираться. Хромдом все еще не ломал его нарочно, только случайно, и всегда приглашал медиков и отводил в мойку, если требовалось, однако вторжения в мозг становились все грубее и болезненнее. Хромдом словно нарочно старался пройтись по самым неприятным воспоминаниям, и не всегда Ревайнд успевал подкинуть ему что-то иное, чтобы отвлечь. Мнемохирург определенно чувствовал себя все увереннее в его голове, и тот миг, когда он не остановится перед разрушением чужого сознания, забыв о его ценности, казался Ревайнду все ближе.       Ревайнд уже проходил через это, когда пытался показывать норов перед Доминусом Амбусом. Что бы ты ни делал, нельзя допускать, чтобы цена упала. Для своего хозяина он проворачивал невероятные аферы. Шантаж, шпионаж, спекуляции, ложные доказательства и доносы – вся грязь сенатского закулисья скапливалась в его архивах. Порой приходилось прыгать выше головы, чтобы заслужить энергон, и только после этого самонадеянные выходки сходили с рук.       В его жизни были и попытки сбежать, и предать хозяина в надежде получить свободу, но все же долгая служба у Доминуса сделала его ценность высокой. Насилие насилием, но сенатор никогда не убил бы его и не искалечил бы непоправимо.       Хромдом – мог.       Ревайнд еще недостаточно хорошо знал его, чтобы чем-то подкупить. Использовать можно было только то, что он любит поболтать. Оставалось продемонстрировать раскаяние в прежнем упрямстве, покладистость и полезность, не только как зарядки для джампера, но и как собеседника. Личности.       Шлак, он отвык от этого. От лизоблюдства и подмахивания ради выживания. От беспомощности.       Придется привыкать снова.              В самом начале знакомства мнемохирург сказал Ревайнду чистую правду: они оба были в плену у Праула, и Хромдому было так же скучно здесь. Будучи в здравом уме, он растерянно перебирал датапады или же сидел на платформе, обхватив колени, и бубнил – иногда так мелодично, будто напевал, – но Ревайнд никогда не мог расслышать, что. Это демонстративное соблюдение личного пространства бесило – как будто он может хоть на клик забыть о Хромдоме, когда тот бормочет, не затыкаясь! Но так была хотя бы возможность расслышать, когда бормотание перейдет в рычание или датапад упадет на пол.       Кто угодно спятит еще сильнее, если, страдая от рассыпающихся жестких дисков, будет только загружать свой мозг информацией или пялиться в одну точку.       Ревайнд долго смотрел на него, прежде чем заговорить, в первый раз – по своей воле.       – Расскажешь мне, как стал больным на голову?       Вопрос застал Хромдома врасплох. Он вздрогнул всем корпусом, резко, рвано повернул голову и какое-то время буравил Ревайнда помаргивающим от напряжения визором, будто прозвучавшая реплика стала невероятным потрясением.       Ревайнд тоже молчал, потому что переспрашивать казалось нелепо, а делать вид, что ничего не произошло, поздно.       – Ах, – наконец, выдохнул Хромдом, подаваясь вперед и спуская ноги с платформы. Движение вышло дерганым, и Ревайнд отшатнулся, опасаясь, что его попытка наладить контакт обернется очередным болезненным интерфейсом. Это было какое-то осознанное «ах» или неподконтрольный хрип вокалайзера?       Надо было выбрать другое время, например, когда Хромдом только отошел после погружения в его мозг. Все чаще он держал себя в руках целыми сутками, а не в течение нескольких жалких часов. Но в этот раз Ревайнд слишком долго решался сделать первый шаг.       Хромдом так и остался сидеть, склонившись над коротким расстоянием между платформами, но глядел не на испещренный въевшимися пятнами пол, а прямо на Ревайнда – в упор. Говорить он начал быстро, захлебываясь словами, издали – но явно жаждая подойти к самой сути как можно быстрее.       – Ты слышал об «институте»? Слышал, точно, и едва ли жутковатые байки, которые ходили до войны.       В этом он был прав; Ревайнду приходилось как добывать информацию, из-за которой некоторые мехи отправлялись на коррекцию, так и создавать причины для попадания в «институт» из ничего – для неугодных Доминусу активистов. В отличие от многих он всегда знал, что «институт» – не зловещая сказочка.       – Знаешь, как славно быть бесценным специалистом по вскрытию мозговых модулей? – продолжал Хромдом, разводя руками. Иглы с театральным щелчком выдвинулись, и Ревайнд едва сдержал восклицание: «Убери!». Размахивание инструментами провоцировало приступы, но Хромдом словно не мог отказаться от этой привычки. – Тебя захочет любая власть. Мнемохирурги сослужили неплохую службу Сенату, а после Прайм взял нас под крыло. Я застал обе власти, и если при первой мы скрывались от закона и народа, чтобы служить, как это называлось… «коррумпированному правительству»? – в его голосе звучала непривычная ирония. – То при второй – от десептиконов. «Институт» передислоцировался на отдаленную планету, поскольку Мегатрон рыл Кибертрон с упорством шахтера, пытаясь нас найти. Даже не планету – планетоид; расположенный далеко от любой звезды и пустой, как кабинет Праула…       Он рассказывал оживленно, нервно жестикулируя, а взгляд Ревайнда метался от кончиков игл к напряженно вытянутой шее. Хромдом так… так взволнован. Ревайнд полностью завладел его вниманием, но хорошо ли это?       – Технология была только у нас… я имею в виду иглы, конечно. Мы всегда скрывали ее от десептиконов. Об этике да морали те поболтать любят, но против нас используют что угодно, это точно. Поэтому про полевых мнемохирургов никто никогда не слышал, – реплика прозвучала ехидно. – Нас прятали. Но лично я не работал в «институте», Праул предпочитал держать меня при себе. Это спасло мне жизнь, так что я его не виню, и потом, я увидел немало интересного…       «Интересное» – это то, от чего Ревайнд порой сливал топливо и выл в голос?       – «Институт» был уничтожен, верно? – вставил он торопливо, пока Хромдома не унесло в сторону от главного сюжета. То, что он легко увлекается, Ревайнд знал по долгим часам, когда мнемохирург исследовал его память. Эдак есть шанс вовсе не узнать конца истории. – Я слышал.       – Да, – кивнул Хромдом. – Уничтожен. ДЖД.       Повисла пауза.       Эта информация никогда не попадала к Ревайнду раньше, так что удивился он искренне. С одной стороны – да, «институт» безусловно должен был интересовать ДЖД. Отряд, возглавляемый десептиконским фанатиком с маской в форме инсигнии, занимался поиском и освобождением пленных. Не одна автоботская тюрьма была ими опустошена – в прямом смысле слова. Исчезали все – и заключенные, и тюремщики. О результатах зачисток, проводимых ДЖД, ходило слухов не меньше, чем об «институте» в свое время. Ревайнд общался как-то с ботом, который утверждал, что видел сослуживца, пропавшего во время операции ДЖД, по другую сторону баррикад. Бота довольно быстро перевели в тыл, и больше Ревайнд его не встречал.       С другой стороны, если Тарн увел столько специалистов, оставив от «института», как поговаривали, дымящиеся руины, то…       – Значит, где-то у Мегатрона есть толпа отличных мнемохирургов? – наконец, спросил Ревайнд неуверенно. – И он до сих пор не…       – Нет, – радостно перебил Хромдом. – Удивительно, но нет. Это, пожалуй, единственная известная мне операция ДЖД, когда они оставили так много дезактивов. Убили всех, кто там работал, забрали… забрали объектов и… – он заметно помрачнел. Визор стал тускло-розовым. – Где-то было… я помню… они искали своего товарища. Воса. Его привезли для допроса в «институт»…       Ревайнд нервно вцепился в платформу. Допрос Воса мгновенно всплыл в памяти. Узкий серебристый корпус, скрип вспарываемого металла, развороченный фейсплейт… Хромдом, должно быть, разыскивал сейчас именно эту запись в своей обширной памяти. Вспышка силового поля – и Ревайнда разрезает надвое.       Нет, не Ревайнда. Нельзя забываться. Он еще жив, и постарается таковым остаться.       И уж тем более ни в коем случае нельзя теряться, вздрагивать, давать Хромдому понять, что желаемое им воспоминание – в банке памяти сидящего рядом меха. Их разговор прекратится немедленно, если мнемохирургу не терпится обратиться к первоисточнику.       Надо отвлечь Хромдома, пока тот не зациклился на той записи.       – Это как-то не в духе ДЖД, – выдавил он. – Оставлять… корпуса.       Пустые тюрьмы производили куда большее впечатление, чем горы дезактивов. Убитыми на войне не напугаешь; вот пропавшие без вести, о которых после распространяются сбивающие с толку таинственные слухи, другое дело.       – Да. Да, но… это был знак. Послание для нас. Очень личное. От Тарна, – отозвался Хромдом, выдавливая фразы рублено и нервно. – Выяснилось, он презирает мнемохирургию. Вмешательство в мозговой модуль… Корректирование мышления. Оно было ему настолько отвратительно, что он… о, ты не представляешь, – фигурный шлем слабо мотнулся из стороны в сторону. – Ты даже не представляешь…       Голос стал тише, иглы сошлись вместе, образовав пять острых углов. Ревайнд занервничал сильнее.       – Но если тебя там не было, то почему… – он едва отвел взгляд от рук Хромдома, вынуждая его поддерживать зрительный контакт. Хорошо бы он убрал инструменты вовсе!       Ревайнд не мог понять, это возбуждение звучит в голосе Хромдома – или горечь, поэтому не решался делать выводы. И все же едва ли история проста. Вряд ли перед Ревайндом сидит единственный выживший, спрятавшийся от ДЖД и спятивший после всего, что видел.       – Праул не хотел, чтобы данные потерялись, – сказал Хромдом, выпрямляя спину и запрокидывая голову. Он скользнул взглядом по потолку, будто разыскивая камеры, которые точно там стояли. О, может, и в разных углах, для лучшего обзора. – По приказу Тарна сервер «института» был уничтожен, а вся информация, которая не ушла с докладами раньше, стерта. Все, что у нас было, это сотня мозговых модулей… Старшие мнемохирурги знали больше. Стажеры – совсем немного. И все же каждый работал с объектами, каждому могло быть известно что-то важное. Так что мне пришлось потрудиться, – под маской Хромдом точно улыбался сейчас, это слышалось, но какая это была улыбка, безумная или тоскливая, Ревайнд не знал. – Выкачать все до последнего байта. Из каждого дезактива.       – Праул приказал тебе? – уточнил Ревайнд осторожно.       – Так предусмотрительно с его стороны! – хмыкнул Хромдом. – Знаешь, контакт с мозговым модулем мертвеца не очень приятен. А еще… он плохо отражается… на состоянии мнемохирурга. Один, два, десяток – это одно. Неприятно, но, если давать себе время восстановиться, не фатально. Сотня за раз… другое. Совсем другое.       – За раз? – он спросил, не чтобы одернуть Хромдома и вернуть из воспоминаний в реальность, а потому что не поверил.       – Ах-х, – звук, напугавший Ревайнда несколько кликов назад, повторился, утробный и угрожающий. – Чем дольше ты мертв, тем хуже себя чувствует твоя память, Ревайнд, – обращение на «ты» на наноклик привело Ревайнда в панику, хотя это был всего лишь оборот речи. Однако он слишком часто чувствовал себя дезактивом в последние месяцы. – Тем сложнее что-то понять. Самое яркое воспоминание – конечно, смерть. Опытный мнемохирург может забраться глубже, но получит бессвязную кашу, разобраться в которой непросто. Пришлось поспешить, чтобы уловить хотя бы суть последних контактов с объектами. Похвастаюсь: я выложился на полную, – с хрипом вентиляции Хромдом снова склонился вперед, к Ревайнду, его речь стала вкрадчивой. – Но с тех пор мои жесткие диски разрушаются. Процесс деградации неостановим. Я проглотил слишком много. Я знаю слишком много. Я совершил самое медленное самоубийство на свете.       Ревайнд повел плечами. Так вот откуда у него запись пытки Воса. Последний допрос, который проводил тот бедолага… Раз информация сохранилась до того момента, как Хромдом принялся за работу, ДЖД явились за товарищем почти вовремя.       Но важно было другое. Ревайнд уцепился за последнюю реплику, как за тонкий проводок, и, замирая вентиляцией от волнения, сделал пробную попытку потянуть:       – Но это не самоубийство. Праул тебя заставил, разве нет? Ты ведь сказал ему, какие будут последствия? – он дождался кивка и возмутился, пожалуй, даже не слишком неискренне: – И ты до сих пор на него работаешь?!       Удивило Хромдома его возмущенное сочувствие или нет, осталось неясным. Ответ прозвучал хрипло, но пылко:       – Он придумал, как спасти мой разум. Он всегда исправляет свои ошибки. Благодаря ему я все еще жив.       – И что это за жизнь? – увереннее надавил Ревайнд. Разговор неожиданно потек в самом что ни на есть подходящем направлении, и он пренебрег подробностями. – Ты тут заперт, ты едва себя осознаешь, и… ты для него как флешка с нужными файлами! – воскликнул он. – Он просто тобой пользуется, как… как… – он запнулся.       Хромдом смотрел на него – внимательно, изучающе. Искра дрогнула в камере.       «Как ты – мной», – осталось невысказанным.       – Никто не знает Праула лучше меня, – прошептал мнемохирург, перехватывая пальцами цепочку, связывавшую его запястье с шеей Ревайнда. Иглы издали глухой звук при соприкосновении со звеньями. – Я был рядом еще до того, как он обзавелся армией раскрашенных дронов. До того как Оптроникс позвал нас.       Тон, с которым он заговорил, обещал Ревайнду несколько болезненных часов с забитыми портами. Хромдома потряхивало, иглы стучали чаще и звонче.       – Я сделал то, что требовал долг. Праул нашел для меня выход, пусть на время. Но он до сих пор ищет. Он нашел тебя, – Хромдом поднялся. – Ты… идеальный. Ты его лучший подарок мне.       Плавленая шестерня! Ему все-таки снесло предохранители из-за этого разговора. Ревайнд безо всякой надежды отполз подальше, но чувствительность пора было вырубать уже сейчас.       Хромдом перехватил его руки, закидывая за голову. От попыток лягнуть он не уклонялся; Ревайнд уже немало вмятин оставил на темной дымчато-розовой броне, это его никогда не останавливало.       – Ты полон… прекрасных… воспоминаний, – фейсплейт оказался так близко, что фокусировка не успела настроиться; розовое пятно заплясало перед оптикой. – Много… информации. Сильные эмоции. Ты даже не представляешь… насколько хорош.       – Ох… да… неужели, – выдавил Ревайнд, отворачиваясь и раскрывая порты, сразу оба. Однако Хромдом не спешил навалиться всем корпусом, он сначала разжал ладони, а после аккуратно провел по шлему кончиками игл.       – Ты восхитителен, – Хромдом приподнял его голову. Ревайнд зашипел, сжимая кулаки. Лучше бы заткнулся и трахал. Лучше бы… – Никто кроме меня этого не поймет. Ты создан для меня… Я посмотрю, – ласково добавил он вдруг. – Немного. Потом… покажу кое-что… раз тебе интересно.       Ревайнд не решался пошевелиться. Если этот псих начнет вводить иглы, лучше не мотать головой. Это правило он уяснил давно. Странно, что Хромдом до сих пор шлем не содрал, а каждый раз проталкивает под него пальцы, чтобы проникнуть в мозговой модуль. Было бы так просто: сдернуть шлем, маску, – и коли, куда искре угодно.       Наверное, стоило благодарить эту ржавую вселенную, что он так не сделал.       – Что… мне… интересно? – переспросил он очень осторожно. Скорее всего, Хромдом уже не мог воспринимать речь, но вдруг…       – Ты спросил. Я покажу. Работу ДЖД. Отряд спасения. То, что меня сломало, – голос упал.       Острые прикосновения к затылку – и Ревайнд сам повернул голову, чтобы Хромдому было удобнее.       – Эй, я н-не хо… – он едва успел остановиться. Хромдом пошел на диалог, ведь так? Это – диалог. Он может… поделиться тем, что Ревайнд попросит. Да, на самом деле тот лить хотел на ДЖД и «институт», но это ведь первая попытка пойти на контакт, и сразу такая успешная! – Я н-не настаиваю, – поправился он.       – Я настаиваю, – эхом возразил Хромдом. – Я хочу все твои архивы, – посторонние шумы делали его речь едва понятной. – Великолепные… архивы. Порядок… и четкость. Словно время не властно…       Смысл его слов терялся, и Ревайнд заранее усилил охлаждение и заблокировал настройки. Строение его памяти вызывало у мнемохирурга восторг, и, кажется, это можно использовать, чтобы торговаться. Хромдом берет сам, если хочет, но, судя по реакции, добровольные предложения он ценит больше.       Фраг.       Послышался щелчок – это расходилась чужая паховая броня. Ревайнд бедрами почувствовал скольжение пока несформировавшихся в скрутку кабелей. Они не трещали статикой, но Хромдом тоже знал, чем все закончится, и не собирался создавать себе преград для подключения, когда напряжение подскочит.       Что ему показать? Ревайнд лихорадочно перебирал в голове сцены, однако вмешательство Хромдома, осознающего себя и каждое свое действие, мгновенно дезориентировало его. Во время приступов подсовывать ему что попало было проще, чем сейчас, когда, несмотря на сбивчивую вентиляцию и характерные хрипы, он был вполне способен выбирать.       И, конечно, он выбрал то, что Ревайнду вспоминать не хотелось. Постыдные до холодной ярости, ненавидимые, но важные моменты.       Поединок воли вышел коротким. Ревайнд даже не успел запаниковать, проваливаясь в прошлое.