This war is silent

      …Ревайнд знает, кто войдет, но все равно вздрагивает, когда дверь слегка сдвигается в сторону. Почти беззвучно – в Аяконском оперном театре ненавидят все, что может издавать шум. Воспользовавшись тем, что Доминус отослал его с поручением, Ревайнд спрятался в выкупленной Бластером ложе и опустил жалюзи раньше, чем кто-то смог увидеть его здесь. С тех пор он сканировал ближайшее пространство, чтобы спрятаться, если к дверям подойдет мех с энергетической меткой, не принадлежащей Бластеру. Но кому, как не ему, знать, что нельзя полностью полагаться на сенсоры?       Сканер говорит, что входит Бластер. Но это может быть кто угодно, кто раскрыл их заговор, подделал метку и желает застать Ревайнда на месте преступления. Взять с поличным.       Шлак, да даже Бластер может предать, верно?! Его, Оптроникса… всех. Мир, в котором живет Ревайнд, собран из предательства и обмана.       Бластер закрывает за собой дверь. Ложи не запираются, если кто-то есть внутри – этот код прописан в системе безопасности Аяконской оперы, изменить его незаметно невозможно, – но снаружи горит индикатор. «Не беспокоить» означает, что святое уединение важного меха, которому хватает шаниксов и влияния на то, чтобы забронировать за собой это комфортное место, нарушать нельзя.       Бластер непринужденно улыбается – так же, как когда общается с сенаторами. Любимчик аяконской знати великолепно умеет притворяться. Если он и волнуется во время встреч с главным осведомителем Оптроникса в Сенате, по нему не скажешь.       С тех пор как Ревайнд начал собирать информацию для автоботов, он контактирует только с Бластером. Других вариантов и нет – доверять связи наивно, а встреча с любым другим мехом, работающим на Оптроникса, вызовет немало вопросов. Кэрриер же крутится в высшем свете, и они пересекаются даже чаще, чем у Ревайнда появляются новые сведения.       Система отработана давно. Совершенно незначительный сигнал светодиодами, встроенными в плечевые сегменты, говорит Бластеру, что Ревайнд готов что-то ему сообщить. Сегодня Ревайнд подмигнул ему, пересекая холл следом за хозяином, а дальше от Бластера требовалось только найти уединенное место.       Обычно он заботится об этом заранее. Например, выкупленная ложа – вложение невероятное для меха, который удерживается на вершине исключительно благодаря удаче и доброму расположению сенаторов, деятельность которых освещает в прессе. Ревайнд порой читает его статьи и слушает передачи – восторженный, Бластер расхваливает тех, кто больше ему заплатил.       Все ценят его, потому что благодаря ему их любят кибертронцы. Ну, по крайней мере, те, кто верит масс-медиа, а Бластер умеет быть убедительным. Его давно сместили бы, если бы заподозрили, что он работает с бунтовщиками. Но его считают обычным нечестным на руку аморальным красавчиком, готовым продаться со всеми железными потрохами за внимание влиятельного сенатора.       Ревайнд сам не понимает, так ли это. Бластер слишком хорошо врет, чтобы его раскусил даже другой отменный врун.       В любом случае, он не играет с Бластером в вежливость. Ужимки он оставляет за дверью, для тех, кто в противном случае готов наказать недостаточно подобострастного раба. Ревайнд стоит, скрестив руки, запрокинув голову – он едва достает Бластеру до бедра.       – Они соберутся, чтобы провозгласить нового Прайма, – говорит он. – Через три дня.       – Так боятся, что скрывают это от прессы, – Бластер потирает подбородок. – Официальная церемония назначена только через неделю. Журналисты приглашены, а вот по поводу свободного пропуска зрителей мне пока не известно.       Если задуматься, Бластер не нравится Ревайнду. Он не раб, даже не из низших классов; его жизнь устроена наилучшим образом. Почему он с Оптрониксом?       Но шеф полиции Родина постарался, чтобы Ревайнд поменьше знал о его команде. Нет, о тех личностях из Дэд Энда он уже выяснил всю подноготную, все, что было доступно для меха, профессионально добывающего и анализирующего информацию. Айронхайд и правда боевик, Рэтчет – врач из Дельтарана, уволившийся из госпиталя и держащий полулегальную лечебницу в Родионе. Мех, засекший попытки Ревайнда запеленговать сигнал из Каона, это бывший заключенный, отпущенный условно досрочно. Имя – Ред Алерт, а статьи, по которым его неоднократно задерживали: взлом, грабежи, даже обвинение в терроризме, которое, впрочем, не подтвердилось. Возможно, потому что Оптрониксу он был нужен. Уилджек казался самым обычным ученым – не очень высокого класса, недостаточно обеспеченный, чтобы пробиться через множество курсов повышения квалификации, есть несколько приводов за хранение запрещенных веществ. Из единственного института, где ему удалось устроиться, уволен по обвинению в халатности – но реальному или сфабрикованному, сказать сложно. Праул… его личность была прозрачной, как та голограмма. Он был тем, кем Оптроникс его представил: от него зависела жизнь Сентинела Прайма и порядок в огромном городе-государстве Кибертрона.       Но почти ни о ком кроме этих семерых у Ревайнда сведений не было. Даже мех по имени Хромдом, которого упомянул Праул, ни разу нигде не всплыл. Каких-то мелких сошек удавалось вычленить опытным путем, но ни подтверждений, ни опровержений Ревайнду неоткуда было получить.       И тем не менее, Сентинел Прайм мертв. Сенат в панике. Они обвиняют десептиконов, хватают всех подряд, проводят заседание за заседанием… и никто не знает правды.       – Будет свободный вход, – подтверждает Ревайнд. – Для официальной церемонии они двойника нашли. Боятся, что кто-нибудь устроит диверсию. Если что-то случится, представят чудесным образом выжившего Прайма.       – Что может быть лучше чуда? – Бластер касается пальцем жалюзи, раздвигает небольшую щелку и смотрит на сцену. – О, им стоит бояться диверсии на закрытом заседании. Да, Ревайнд?       Это заигрывание бесит. Можно же задавать вопросы прямо! Или Бластеру просто нравится наблюдать, как он злится? Он слишком хорошо вживается в свою роль: его хочется ненавидеть так же, как Доминуса, хотя все, что он делает, это говорит, ухмыляется и смотрит.       Неизвестно, как, поскольку бирюзовой оптики Ревайнд не видел с тех пор, как встретил Бластера в Дэд Энде.       – Доминус отвечает за безопасность. Я выкачал, что мог, – Ревайнд извлекает небольшой датапад из сабспейса и протягивает Бластеру. Ему приходится высоко поднимать руку. – Но где сейчас Матрица, я не знаю.       Оптроникс не хочет обходиться муляжом и требует настоящую. Даже интересно, во что это выльется.       – У нас, – поясняет Бластер, и тон кажется Ревайнду снисходительным. – Подделку Уилджек начинил своим волшебным порошком. Не регистрируется сканерами, но сдетонирует, как только окажется в честплейте… как там зовут беднягу?       – Он не «бедняга», – рычит Ревайнд. – Такой же ублюдок, как все до него!       – Потому что смог понравиться Сенату? – тянет Бластер, все еще не забирая датапад. Заставляет Ревайнда стоять, вытянувшись. – Как я, да?       Ревайнд собирается обругать Бластера пожестче, поскольку терпению пришел конец, но тот хватает его за руку и тянет вверх, и Ревайнд понять не успевает, как оказывается лежащим на столике рядом с креслом. Спиной он упирается в экран встроенного терминала, а Бластер давит сверху – визор горит алым чуть выше оптики Ревайнда – и уже не улыбается. Ревайнд не решается кричать – шлак, их могут заметить, если он закричит! Нельзя привлекать внимание, иначе у Доминуса будет много вопросов! Бластер ловко прижимает его к столу. Одной рукой фиксирует бедра, мешая лягаться. Другой все еще стискивает ладонь с зажатым датападом.       Ненависть и ярость захлестывают Ревайнда, но, как обычно, насильник крупнее и сильнее. Что ж, вот и истинное лицо! С самого начала, с первой встречи Бластер так на него пялился, что удивляться нечему. Пока что Ревайнд не пытается решать, какова цена этого поступка для автоботов. Он обдумает позже, не поздно ли сдать и Бластера, и Оптроникса… их всех. Не станет ли положение Ревайнда еще хуже после этого. Но так он дело не оставит…       Впрочем, возможно, Бластер собирается убить его после того, как трахнет. Почему нет? Ревайнд уже им послужил. Флешки нужны затем, чтобы пользоваться ими и выбрасывать… мало ли врагов у Доминуса, которые хотят смерти его любимого шпиона? О, нет, не мало.       Ревайнд пытается хотя бы укусить Бластера, но не выходит – у того рот больше, он перехватывает губы, прикусывает сам, и после целует, медленно, аккуратно, вынуждая отвечать. Выдыхаемый вентиляцией воздух холодит масло на внутренних суставах, добираясь до самого шлюза. Давясь чужой глоссой, Ревайнд вертится и не сразу замечает, как открывается дверь.       Бластер тоже отрывается от него не сразу. Проводит глоссой по нижней губе и улыбается еще шире:       – Дай Атлас! Чем обязан?..       – Вижу, я помешал, – произносит высокий мех, которого Ревайнд тоже мгновенно узнает. В Сенате он занимает весьма причудливую роль – состоит в оппозиции и к фракции Протеуса, и к фракции Рэтбэта. И тем не менее он – весьма влиятельная личность. – Можем поговорить и позже, Бластер.       – Нет, что ты, – Бластер заводит руку Ревайнда себе между ног и отпускает, а после проводит ладонью по бирюзовой панели на своем честплейте. Ревайнд сжимает кулак крепче, пряча от Дай Атласа носитель, почти вжимая его Бластеру в порт. Хотя, нет, паховая пластина на месте. И она… едва теплая, не горячая. Сквозь стыки не просочилось ни капли масла или хладагента. – Хочешь присоединиться к нам? Заодно обсудим…       Изогнутое алое стекло визора чуть потухает и загорается снова. На губах Бластера – смазка изо рта Ревайнда. Она блестит, когда он улыбается.       – В другой раз, – помолчав, отвечает Дай Атлас.       Дверь сдвигается, оставляя двух шумно вентилирующих мехов наедине. Бластер опускает голову и убирает руку с бедер Ревайнда. Губы все еще сложены в приветливую улыбку.       – Засек его метку, пока ты кипятился, – поясняет он, выпрямляясь. – Прости за это все. Интерфейс с миловидным рабом для меня не так подозрителен, как дружеская беседа, согласись.       «С миловидным рабом». Дай Атлас знает чуть больше о Ревайнде, поскольку давно участвует в сенатских междоусобных войнах, но в чужой оптике для Бластера-то флешка Доминуса и правда – всего лишь смазливая гаечка.       Ревайнд хватает ртом воздух, пытаясь загнать его побольше в вентсистемы.       – А если бы он согласился присоединиться? – огрызается он.       Еще пятнадцать кликов до начала представления. Можно успеть выдрать флешку Доминуса в оба порта, разве нет? Ревайнд не уверен, что смог бы ходить после этого.       – Тогда нам обоим пришлось бы несладко, – Бластер больше не улыбается. – Ты знаешь его пристрастия, нет?       Ревайнд молчит. О, он знает. Для прикрытия своих сумасшедших практик Дай Атлас целую религиозную секту официально основал – не одному же Шоквейву можно играть в игры с верой!.. Он садится на столе, нервно сжимая колени, и кладет датапад на край.       – Дай Атлас что-то подозревает. С ним могут быть проблемы, – Бластер впервые кажется усталым.       – У него был свой претендент на роль Прайма, – Ревайнду сложно настроиться на работу после эмоциональной встряски. Когда… когда Доминус его коннектит, это одно. Это уже стало привычкой. Бластер… он в один клик умудрился сначала доказать, что он именно такой, каким Ревайнд его представляет, а после – что…       Или нет? Фраг, Бластер целовал его с весьма однозначным желанием, а теперь стоит и снова смотрит сквозь щелку в жалюзи, словно ничего не случилось.       – Если хочешь, можем продолжить, – говорит Ревайнд.       Он может сыграть в то, что испугался. В то, что на самом деле Бластер ему не так уж противен. Он во что угодно может сыграть теперь, когда немного пришел в себя. Он делает над собой усилие и чуть разводит ноги, не вызывающе широко, скорее расслабленно, его фейсплейт принимает утомленное выражение.       Он знает, что таким нравится больше.       – Чтобы ты меня загрыз? – усмехается Бластер и вдруг резко разворачивается. Он поднимает визор и упирается руками в стол так, что их с Ревайндом оптика теперь на одном с ним уровне. Бирюзовое сияние горит приглушенно.       – Ты меня с Дэд Энда взглядом пожираешь, – отвечает Ревайнд, решая, что честность будет лучшей тактикой. – Я же вижу. Можешь взять – возьми, так Оптроникс говорит, нет? Что, даже кредо автоботов придерживаться не будешь?..       Бластер его не касается, но наклоняется ближе – к самому аудиодатчику:       – Даже если бы я хотел, у нас ничего бы не получилось. Знаешь ли, мне нечем забить твои порты.       Ревайнд рассеянно скользит взглядом по узору на плечах Бластера. Сегодня он золотистый, как у Доминуса. Только не на черном, а на серебристо-сером. Эта мода пошла недавно, и прежняя гравировка была, пожалуй, привлекательнее…       – Ты мне нравишься, ты прав, – продолжает Бластер. – Ты едкая ржавчина с симпатичным фейсплейтом, прямо как я. Но для таких, как мы, Ревайнд, интерфейс еще нескоро станет удовольствием. Лично я ребутнусь, когда обгоревшие корпуса сенаторов будут прибиты к стенам, – он задевает губами шлем Ревайнда, и шепот звучит интимно, но без задушенной страсти. – А ты?       Ревайнд кивает. Он только что думал, что растеряется, но сейчас определено не растерян.       – Тогда у тебя три дня, чтобы обеспечить нам самый большой кайф в жизни, – произносит он, соскакивая со стола и задевая Бластера плечом. Пусть тот доставит информацию Оптрониксу и остальным, пусть те сделают так, чтобы Сенат превратился в горящий факел, а после… Ревайнду нравится смаковать мысли о мести. Когда Доминус будет умолять его о пощаде… ему точно будет приятно.       Когда он оборачивается, Бластер снова улыбается. Визор уже опущен, подлинная оптика – спрятана.       – Прихрамывай, – советует он насмешливо, показывая два пальца в том уличном жесте, который не увидишь в приличном обществе. – Дай Атлас все равно нас застукал, так что встреча в тайне не останется. Тут все знают, что у меня нет джампера, но тебя-то я уж точно чем-нибудь да поимел бы…              …Ревайнд проскальзывает между ног Айронхайда – тот орет ему вслед, что он гнилая гайка и должен ждать, пока его позовут, но хоть пальбу не открывает, и на том спасибо. Влетев в зал, Ревайнд замирает на мгновение: его не было здесь во время взрыва.       Даже не понадобилось специально подстраивать ситуацию, чтобы хозяин не взял его с собой. У Доминуса появились подозрения, что Дай Атлас и его последователи не появятся на посвящении. Нескольких мехов, работающих на Дай Атласа, видели в космопорте утром, и Ревайнд получил приказ проследить за ними. То, что целый блок Сената отказался от чести первыми увидеть нового Прайма, смутило фракцию Протеуса, и Доминус хотел разобраться в их мотивации как можно быстрее.       В итоге Ревайнд шпионил за Дай Атласом скорее для Оптроникса, чем для Доминуса, поскольку тот…       Тот был здесь, когда цепочка взрывов до неузнаваемости изменила здание Сената. Ревайнд еще видит сквозь искореженные обломки колонн и висящий в воздухе пепел, каким было это место прежде, чем крышу подбросило к небесам; его память сама достраивает богатые украшения, ложи, трибуны.       Обгоревшие черные развалины – вот во что превратился роскошный Дворец заседаний. Оптроникс стоит в центре воронки, скрестив руки, и как будто любуется руинами. На этом самом месте новый назначенный Сенатом Прайм принимал Матрицу из рук Протеуса. Их разорвало на кусочки, едва искусно усовершенствованная Уилджеком подделка попала под излучение искры.       Пересидевший самые отчаянные бои в укрытии, Ревайнд только любовался пожаром издали. Теперь он может насладиться зрелищем, но он слишком взбудоражен. И волнует его вовсе не успех их переворота.       Когда Оптроникс – теперь «Оптимус Прайм», верно? – поворачивается, искра как будто проваливается куда-то в топливный бак.       – Дай Атлас ускользнул, – произносит Оптимус. – Стоило предупредить нас.       – Я предупредил, – Ревайнд дергает плечом. Он немного запоздал с донесением, это правда, но проверить никто не может. Он просто не хотел, чтобы автоботы отвлеклись от главной цели – Сената – из-за бегущих отбраковков, которые были Ревайнду совершенно неинтересны. Казнь Доминуса – считал он – откладывать нельзя. Но все же он добавляет на всякий случай другую, менее личную причину: – У меня же связь только с Бластером.       Никаких угрызений совести из-за того, что перекладывает вину на меха, с которым в паре работал почти год. Какая, в шлак, разница. Не один Дай Атлас улизнул от правосудия – сенаторов, которым повезло уцелеть, которые не явились или судьба которых вовсе не известна, немало. Шоквейв, говорят, уже объявил действия автоботов преступными и неприемлемыми. Неизвестно, куда делся Рэтбэт, но если верить камерам, перед самим взрывом он вышел из здания.       Ревайнду лить на большинство, сейчас его волнует только один.       – Оптро… Оптимус, – он старается не думать, как выглядит со стороны, когда стремительно приближается к новому Прайму – «подлинному», «выбранному Матрицей». В этом ведь убеждает всех Бластер. Он такой маленький по сравнению с ним, ему даже в воронку спуститься сложно – он едва не соскальзывает вниз, с трудом сумев сохранить равновесие в последний миг. – Ты обещал мне Доминуса!       – Уилджек, как видишь, перестарался слегка, – Оптимус широко разводит руками.       Предполагалось, что большинство сенаторов будут схвачены и показательно казнены. «Слегка перестаравшийся» Уилджек убил большинство на месте. Приготовленная им взрывчатка, которой был заминирован дворец, оказалась слишком мощной.       – Среди гарантированных дезактивов его нет!       – Он сгорел здесь, – отмахивается Оптимус. – Можешь порыться в обломках, если тебе так хочется, но эти отбраковки спеклись в сплошной неидентифицируемый шлак.       – Ты. Ты обещал, – Ревайнд трясет головой. Здесь и правда невыносимо силен запах смерти. Но сколько других сенаторов сплавились друг с другом, со стенами, со своими телохранителями, ему не важно. – Где гарантии, что он сдох?..       Оптимус как будто стал еще мощнее со времени их последней встречи. С самого Дэд Энда впервые Ревайнд увидел его снова, только когда Бластер переключил вещание на основных каналах. Когда Кибертрон узнал о том, что Матрица не приняла назначенную Сенатом подделку, но выбрала другого лидера. Настоящего.       Он называет своих сторонников автоботами и обещает всем, вне зависимости от класса, равные условия. Он требует всего лишь подчиниться, ведь если вы сопротивляетесь – вы поддерживаете Сенат, превративший Кибертрон в умирающую от недостатка энергии планету рабов. Представителям старой власти пощады не дождаться, а всем остальным – добро пожаловать в новую империю, которая вернет их родному миру былую славу.       Ревайнд заложил в фундамент этой империи слишком много камней, чтобы Оптимус от него отвернулся. Или – нет? Он уже ни в чем не уверен. Он встречает тяжелый взгляд и слышит угрозу:       – Лучше для тебя, если это последний раз, когда ты во мне сомневаешься, Ревайнд.       Одна власть в обмен на другую, так, значит?       – Да, Прайм, – выдавливает он, непроизвольно делая шаг назад. Просто не получается устоять, когда Оптимус прожигает его оптикой насквозь.       Он должен опустить голову – перед Доминусом опустил бы, – но не хочет.       – Слышу ненависть, – смеется Оптимус весело. Пугающе весело – на фоне хаоса, который учинил. – Я не забираю тебя в рабство, ясно? Все автоботы свободны. Носи знак и делай, что хочешь. Правило одно. Никогда не предавай того, кто тебя освободил.       Долг, который невозможно отдать, верно? Ревайнд давно согласился на это.       – Ты будешь искать выживших? – спрашивает он упрямо.       – Да. Все сенаторы умрут, – отвечает Оптимус спокойно. Он… такой огромный. Страшный. По-настоящему страшный, в этом легко признаться. Он может раздавить Ревайнда, просто наступив, но позволяет задавать вопросы… пока. Их революция только началась, и сложно представить, как все пойдет дальше. Ревайнд – специалист по прогнозам, но такие события невозможно просчитывать наперед. Он не может предсказать даже, разозлится Оптимус, если он продолжит требовать обещанное, или рассмеется вновь. – И ты можешь поучаствовать. Найди Ред Алерта, займитесь их поисками. Вот увидишь, твоего Доминуса среди них не будет.       Ревайнд прогоняет вентиляцию, но запах смерти уже поселился внутри. Оказывается, так легко пропахнуть им.       – Да, Прайм.       Ему никогда не приходилось произносить эту фразу раньше. Никто не позволил бы рабу напрямую обратиться к Сентинелу Прайму – или любому, кто был до него. Он и сейчас не уверен, что нужно делать. Шефа полиции из Родиона в этом бронированном мехе, топчущем чужие останки, узнать непросто, а даже с ним Ревайнд не решался обращаться вольно.       Что сейчас-то делать – кланяться новому Прайму или нет?       Ревайнд разворачивается, чтобы уйти. Доминус все равно умудрился сбежать от его мести! Как бы он ни страдал здесь, он умер не так, как Ревайнд хотел.       И Ревайнд не остановится. Он прошарит здесь каждый угол в поисках хотя бы куска оплавленной брони – не важно. О, он узнает Доминуса Амбуса, даже если тот целиком превратился в неровный слиток металла. И сделает себе инсигнию из его деталей, ведь автоботы говорят: можешь взять – возьми.       – Один совет, – в спину ему бросает Оптимус все так же насмешливо. – Спрячь наконец уже фейсплейт. Да, я про твою рожу. Она умоляет о насилии. Не хочешь, чтобы тебя трахал в обе дырки каждый второй, носи маску…