This war is silent

      …Свитчер открывает дверь и вталкивает его в полутемную операционную. Он едва удерживает равновесие, а через наноклик его вжимают в стену, гладят по корме, ласково, но с силой прокручивают отполированные лопасти.       Из-за хайгрейда в голове как будто гудит дополнительный генератор. Как мнемохирург, пусть даже новичок, он знает, что это брехня полная. Легкий шум не физического свойства, это из-за перегрузок, вызванных сверхзаряженным.       – Файвз, – бормочет Свитчер ему в шею. Длинные, тонкие руки старшего мнемохирурга как будто вдвойне способны обхватить его корпус. – О, уверен, тебе все говорят, что ты красавчик! Да?..       Он думает, что надо бы как-то исправить ситуацию. Что в данном случае означает «исправить», решить сложно. Забить, отдаться и таким образом получить покровительство одного из уважаемых специалистов – или превратить все в шутку, посмеяться, ускользнуть и завтра сделать вид, что ничего не помнит? Что лучше скажется на работе? Пусть он только заканчивает стажировку, но он уже понимает, что «институт» просто так не покинешь. Ему до конца войны тут торчать, а то и дольше. На полном довольствии – но в замкнутом коллективе. Партнеров надо выбирать с умом, это понятно, и…       Свитчер откровенно царапает швы едва выпущенными кончиками игл. Опасное развлечение, которое опытный специалист вроде него вполне может себе позволить, поскольку осознает, какой уровень сточенности не критичен, когда пора прекратить. А еще это невероятно приятный массаж, от которого хочется безоглядно стонать и ни о чем не думать.       – Бывает, – выдыхает он, подставляясь под поцелуи.       Ему и правда везет – многие считают его симпатичным. Пять точек под каждой оптикой – незначительная деформация металла, не опасная, хотя необъяснимая – кажутся большинству привлекательными. Вот и Свитчер касается губами его фейсплейта, чтобы проследить глоссой каждое углубление.       Внимание Свитчера очень выгодно. Но Бэкбоун буквально сегодня советовал подождать. Мол, Фьюжн – можно сказать, царь горы в «институте» – положил на него взгляд. Об этом поговаривает еще один стажер, который работает под началом напарника Фьюжна, Кроссдрайва. Да, мол, к Фьюжну прилагается это безумный хам, но зато сама партия более выгодная, если уж открывать кому-то из старших порт.       Однако Фьюжн не пришел на вечеринку в честь присвоения бывшим стажерам статуса официальных мнемохирургов. Какое-то важное дело наверху, говорят. Именитый десептикон. А когда к тебе так страстно прижимаются, трезво взвешивать профессиональные перспективы трудновато.       Свитчер тоже может пооткрывать кое-какие двери. Надо улыбнуться ему. Шлак, губы непослушно расползаются, но Свитчер не замечает этого – потому что лезет целоваться. Ему, видимо, тоже сверхзарядка по процу ударила. Возбуждение передается вместе с дрожью корпуса, и вот уже Свитчер требовательно скребет пальцами по его паховой броне, а он старается устоять на подкашивающихся ногах, виснет у него на шее и стонет в предвкушении интерфейса.       Еще Свитчер сильный. Подхватывает его на руки, разворачивает – все перед глазами плывет и скачет – и усаживает на одну из платформ. Слева лежат хирургические инструменты, покрытые тонкой пленкой энергона – такими вскрывают шлемы, если не удается снять.       Кто-то нерадивый здесь работал, раз оставил неубранным рабочее место.       Он обвивает Свитчера ногами, подается назад… задевает что-то, слышит легкий хрип – и его захлестывает паника. Он пытается слезть стремительно, не глядя, и налетает на уже активированный джампер. Жар обжигает пока еще закрытую паховую панель, сорвавшийся заряд жалит замки.       Свитчер ловит его и почему-то смеется – ржа, почему он смеется?! Он выворачивает голову: на широкой платформе, стандартной для всех моделей, лежит небольшой мех со срезанной верхушкой шлема. Один из объектов! Онлайн!..       – Тише, тише, – Свитчер возбужденно гладит его по плечам, задевая лопасти мотора.       Его потряхивает, потому что мех смотрит на них не пустым взглядом, а как будто даже осознанно. Эмоцию не разобрать: может, ненависть, а может, мольба. После операции он не способен говорить, а лицевые наносерво парализованы, но нечленораздельный звук все равно идет откуда-то изнутри…       – Это просто учебный материал, – Свитчер берет фейсплейт в ладони и заставляет смотреть себе в оптику. – Слышишь? Не обращай внимания.       Новички тренируются на бесполезных пленниках, тех, от которых уже никто не добивается военных тайн. Он сам таких вскрывал поначалу. Нужно как-то набивать руку; все мастера твердят об опыте, и младшим мнемохирургам приходится методом проб и ошибок учиться на таких мехах, как этот, но…       – П-почему он… он онлайн…       – Кто-то очень плохо работал, – нетерпеливо бормочет Свитчер. Даже тренажеры нужно хранить в порядке. – Файвз… Не смотри на него. Смотри на меня… Чего ты так испугался? – он улыбается, проводя рукой по спине, вдоль фальшкиля. Активированный джампер зажат между их корпусами. – Уберем его потом… Эй, приди в себя. Нельзя быть таким чувствительным, Файвз… ты же мнемохирург теперь, – с кончиков пальцев слетают слабые заряды, стимуляция электричеством заставляет его заерзать. – А он просто кон…       Вероятно, по-хорошему, стоило дождаться, пока Фьюжн закончит с тем важным десептиконом. В отличие от Свитчера, Фьюжн не выглядит мехом, который взял бы его вот так, наспех, в неубранной операционной. Не Кроссвайз же все-таки, а приличный мех. Как-то иначе все было бы…       Хочется убраться отсюда побыстрее. И одновременно хочется, чтобы контакты внутри уже что-нибудь, наконец, замкнуло. На платформу протекает масло. Вечно он заводится, когда ему лезут в винты! И джампер потрескивает так близко – в такт призрачной статике в голове.       Он шипит паром и сдвигает защитную панель. Свитчер удерживает его своими невозможно длинными руками, заставляет наклониться назад, и скрутка начинает медленно конфигурироваться под необычную серию портов.       – Святые болты… – восторженно стонет Свитчер. – Ты… да ты шутишь…       Это и правда что-то вроде шутки. Тысячу лет назад они с Бэкбоуном поспорили, что ему не слабо перекроить себе интерфейс-панель. Глупо было, конечно, потому что пять маленьких портов на месте одного создают только проблемы для коннекта, но, как говорил Бэкбоун, «в этом есть стиль».       Разделенная скрутка дает не такой быстрый откат, как один мощный агрегат, да еще с парочкой апгрейдов, но отдельные приемные порты позволяют одновременно генерировать пять разных частот. Если партнер не такой уж нетерпеливый и знает толк в удовольствии, незначительные потери времени при калибровке соединения вернутся сторицей.       – Умница, Файвз, – Свитчер замирает, поддерживая его в воздухе, – умница… лодочка моя…       И вбивает его в платформу, стремясь подгрести под себя, несмотря на разницу в корпусах. Свитчер тоньше, уже, но когда он наваливается, обдает жаром и прихватывает широкие спинные пластины, ему невозможно сопротивляться.       Они снова задевают лежащего кона. Просто тренажер. Живой дезактив. Наверняка новички уже пожгли ему все платы в голове, и его мозговой модуль – просто кусок мусора. Но все же – никак не отвлечься от этого.       Свитчер прогоняет его по разным диапазонам, он кричит на разные лады, стонет, отворачивается от трясущегося объекта. Платформа ходит ходуном под ними. Внутри все дрожит тоже – по нейросети остро рассыпается наслаждение.       Да, происходит нечто… неправильное. Не потому, что Свитчер – его руководитель, что связь с ним разозлит Фьюжна, а оказаться предметом ревности – очень недальновидно со стороны новичка. Потому что он собирается перегрузиться, положив голову на колени беспомощного пленника, не то близкого к смерти, не то бесконечно от нее далекого.       Но ему слишком хорошо сейчас. Жутко – но хорошо.       Кончики игл продолжают ласкать его швы, а Свитчер захлебывается его именем… приятно. Его руки – везде, буквально везде. Их как будто не две, а гораздо больше. Свитчер обещает, что Файвз не пожалеет. Свитчер слизывает проступающий конденсат и повышает напряжение настолько, что даже крик прерывается. Генераторы перегружены, и интерфейс-протоколы трансформируют полученный заряд в чистое удовольствие.       Свитчер подгоняет его к пику, но не отпускает, не дает сорваться, меняет то одну частоту, то другую, дразнит колебаниями электромагнитного поля. И он воет так же бессвязно и умоляюще, как кон у края платформы, на которую они рухнули.       Пожалуйста, ребут, пожалуйста, Свитчер, я тебе откроюсь еще сколько угодно раз и когда захочешь, пожалуйста, сейчас, уже, немного…              …у Свитчера и правда не две руки. Четыре – тонкие, хрупкие, без дополнительной брони. Верхняя пара – с выступающими иглами, нижняя – заканчивается скорее щупами, чем пальцами. Должно быть, Свитчер трансформировал их в разгар интерфейса. Незаметно для партнера, но очень уместно. Можно одновременно поддерживать, ласкать и забираться в разъемы свободного профиля.       Но видит он это не потому, что Свитчер вдруг устроил демонстрацию возможностей своего молда. Потому что тот всплескивает руками, всеми четырьмя, когда раздается грохот.       Звук выстрела? Кто-то выстрелил?       Сильный выброс энергии почти выталкивает его в перезагрузку. Но отката нет, мощность приближается к аварийной, порты обжигает, и к тому же… В честплейте Свитчера – опаленная по краям дыра. Джампер все еще шпарит электричеством, но уже неподконтрольно, конвульсивно. От скачка напряжения лопнул визор, и проводка в голове горит. А сам корпус трясется, изгибается – искры сыплются на фейсплейт, от них никак не спрятаться – и, наконец, падает.       Он орет и дергает ногами, пытается скинуть Свитчера с себя. Что происходит?! Серво не слушаются, вокалайзер тоже; он одной ногой в ребуте, но бедра придавил дезактив старшего мнемохирурга, и…       Праймус! Праймус, он мертв?! Что вообще… кто вообще… откуда…       Невозможно сосредоточиться ни на одной мысли. Он видит в свете, бьющем из распахнутой двери, силуэт меха с широкими рельефными плечами. Он хочет крикнуть, что Свитчеру нужна помощь, тотчас понимает: этот же мех и стрелял только что, – и паника захлестывает его одновременно с болью в перегруженных портах и отголоском стыда…              …он отползает назад, пока винтами не упирается в стену. Тяжело ступая, мех с красной броней идет следом, не догоняет, не отстает. Внимательно смотрит. Его фейсплейт похож на десептиконский символ.       – Мне не стоило убивать твоего друга, – произносит он с сожалением.       Думать не получается. Скинуть Свитчера, выдрать его провода – получилось, свалиться с платформы, чтобы спрятаться за нее, тоже, но даже паника растворяется в звуках голоса вошедшего меха. Мысли стерлись, оставив чистый лист.       Мех с десептиконским фейсплейтом замирает у платформы. Склоняясь над ней, мощной ступней он наступает на руку Свитчера, ломает иглы, но даже не замечает этого.       – Все закончилось, – раздается шепот. Видно, что оптика кона притухает. Красные пальцы гладят поцарапанный честплейт успокоившегося объекта. Непонятно, почему так четко, хорошо слышно этот шепот. Но – радостно, потому что с ним приходит эхо ужасающей расслабленности. Не оцепенения – теплоты и предвкушения близкой гибернации.       К платформе подходит кто-то еще. Мех намного выше и тяжелее, чем вломившийся в операционную убийца. Его фейсплейт перечеркивает размашистый х-образный визор, и это все, что видно с этой точки. Ну, еще губы, округленные в беспомощное «о».       Нервно дергая плечом, он поднимает ладонь к визору; возможно, включает сканер. И гудит, осматривая десептикона с препарированным мозгом:       – Во имя… у них что, искр нет?!       – Ты можешь ему помочь?       – Я не знаю, Праймус, – огромный мех, в отличие от напарника, осторожно переступает через разметавшиеся руки Свитчера. – Вот же…       Праймус. Праймус, да? У справедливости фейсплейт десептикона?       Убийца – танкбот, судя по вооружению – переводит взгляд на него и повторяет:       – Мне жаль, что я сорвался и убил твоего друга. Я хотел бы поговорить с ним. Уделить время вам обоим.       От его слов сокращается искра. От почти накатившего оффлайна не осталось и следа. Процессор анализирует все как никогда четко. Нет, слова убийцы не звучат угрожающе, это что-то другое, что-то неизбежное, неотвратимое, пронизывающее. Он всхлипывает.       – Тарн, – окликает танкбота спутник. Он не вооружен, ну или так кажется снизу, однако это и не важно, не при таких размерах. – Пожалуйста…       – Помоги ему, – не оборачиваясь, приказывает Тарн. – У нас будет недолгий разговор.       Он пытается улучить момент, чтобы вставить хоть слово, но почему-то ему так больно! Кажется, что корпус не подчиняется вовсе. Он разве тоже ранен? Сканирование выдает, что поломок нет. Отчего тогда заблокированы все серво? И откуда эта боль в голове, такая острая, глубокая…       – Я не хотел, – срывается с вокалайзера.       – Я рад, – отвечает Тарн. Что, Тарн? Память подбрасывает: эти психи из ДЖД, для которых «институт» – одна из самых важных целей. Отряд десептиконов, освобождающих – вычищающих – тюрьмы и лагеря, где держат их пленных соратников. Происходящее кажется нереальным, и странно думать, что это действительно он. Что дивизия нашла «институт», что…       Что же теперь со всеми будет? Что с ним будет?       – Как тебя зовут? – спрашивает убийца. Тарн. Праймус.       Внутри все сжимается. Его голос проникает куда-то в камеру искры. Тарну хочется рассказать всю правду. Ему хочется провыть правду вместе с извинениями. Но получается только ответить на заданный вопрос.       – Ф-файвз…       Тарн опускается перед ним на одно колено. У него яркая голубая оптика – и неподвижный фейсплейт, врезающийся в память. Точно, если отключить видеопоток, он все равно останется на внутреннем экране.       – Поговори со мной, Файвз. Скажи, почему ты поступил так с этим мехом? Неужели, он перенес мало страданий, пока вы его допрашивали?       Хочется застонать – выпалить на одном выдохе вентиляции – завопить, что он ничего такого не делал. Что это Свитчер не дал ему уйти, а на платформе даже не его объект, это тренажер, который к нему и отношения не имеет. Он тут ни при чем, он больше не стажер, и он аккуратный, он не бросает операции вот так!..       Ужас и бессилие затапливают эмоциональные контуры. Тарн не касается – ни чтобы причинить боль, ни даже чтобы взглянуть прямо в оптику, – не склоняется над ним, он лишь смотрит. И говорит.       – Он пустое место, верно? Нормально бросить его с вскрытой головой и начать развлекаться. Он не способен даже попросить об оффлайне. От него можно просто отвернуться, да, Файвз? Он не заслуживает сочувствия…       «…ты не заслуживаешь сочувствия».       Боль, родившаяся в затылке, отдается в плечах, в честплейте, в так и не получившем перегрузку генераторе. Пробои внизу скручивают ноги. От платформы к его паху тянется дорожка пролитого хладагента. Прерванный интерфейс всегда неприятен, но это ощущение сочетается с другим, определенно не физическим.       Он лежит и не может защититься, и Тарн с напарником, если захотят, сделают с ним что угодно, а голова пуста, и в ней только зудящая острая… недостаточность. Шея так болит, хотя сканирование все еще не находит повреждений. Кажется, сбился температурный режим. Или нет? Мозговому модулю то жарко, то холодно.       Он хочет сказать, что ему жаль. Жаль каждого кона, которого пришлось вскрыть. Да, у него были неудачные операции, они у каждого есть, и бывало, что объекты выли, пока он пытался нашарить иглами нужные точки в мозговом модуле, и он чувствовал их панику, когда касался эмоций. То, что он испытывает сейчас, очень похоже на…       Он слабо дергает головой, бьется шлемом о стену и хлопает губами, однако, хотя вокалайзер не поврежден, почему-то не удается синтезировать речь. Он беспомощно хрипит.       – Его искра горит, потому что вы поддерживаете ее, потому что вы не хотите останавливать эксперимент. Но мозг уничтожен, – тоскливо, глухо говорит красная маска. – У него не осталось имени, не осталось друзей, цели, даже понимания, что происходит. Он просто просит о темноте без боли – пусть недолгой…       Он лежит на платформе – скованный – с взрезанным шлемом. Он скорчился на полу перед Тарном и видит иглы, выщелкнувшиеся из собственных пальцев. Новенькие – он ими гордится. Он впадает в панику, когда видит их.       – Тарн, оставь его… – прорывается чужой голос. – Даже… даже мне больно…       – Больно? – переспрашивает Тарн сурово. Слова дрожат в воздухе, их вибрация отзывается на кончиках игл. Пальцы сводит. – Тесарус… нашему солдату больно. Я слышу лишь эхо его страданий, а Файвз – и того меньше. Но если он не осознает, что творил здесь, не поймет, в чем его ошибка, как он раскается?       – Д-да… Тарн… но… но у нас мало времени. Хелекс и Каон докладывают, что Воса нигде нет, и…       Диалог десептиконов приглушен мечущимися в мозговом модуле мыслями, которые раньше его не посещали. Он всегда понимал, что причиняет объектам боль, хотя никогда не делал этого специально. Он столько раз чувствовал чужой страх, и всегда отметал его. Удобно регулировать поступающую из чужого модуля информацию. Эмоции – нечто лишнее, помеха, их можно отбросить. Можно даже вовсе убрать их, чтобы не мешали. Он, конечно, не настолько хорош в деле, не так опытен, но Свитчер обещал научить…       Тарн – как сам Праймус – и правда заставил его почувствовать. Чужая боль, чужой ужас – нет, его боль, его ужас. Все, кого он вскрывал. И этот мех.       Так жаль. Он не может сказать, но хочет, чтобы Тарн знал. Он царапает иглами голову, рискуя сломать их. Не важно. Он больше не будет. Не будет пользоваться ими. Не будет…       – Остановись, – еще один голос, на этот раз знакомый. Немного запыхавшийся. – Тарн, он тебе не нужен. Он всего лишь стажер.       Широкие плечи распрямляются, загораживая Трепана. Но это он там, точно он. Лучший мнемохирург, руководитель «института». И он тоже… тоже примет правду. Обязательно.       – Эй! Ты… как ты от Каона сбежал? – спрашивает Тесарус. Он как будто немного испуган, хотя мог бы положить Трепана на одну ладонь, а другой – прихлопнуть.       Тарн поднимает руку, призывая Тесаруса не вмешиваться в разговор:       – Тогда ему тем более стоит знать, что выбранная им профессия недостойна… и отвратительна.       Трепан отвечает с приглушенной горечью и явной тревогой:       – Файвз не успел сделать так много зла, чтобы…       – Кто ты?       – Я старший мнемохирург. И я помогу вам, если вы прекратите это безумие.       Безумие? О каком безумии он говорит? ДЖД освобождает их всех, верно? Освобождает пленников, и тюремщиков тоже… Трепан на прицеле, но он не боится и все равно подходит ближе. Берет его за руку, пытаясь отвести иглы от шлема.       Он сопротивляется. Он хочет сказать, что все понимает. Что больше никогда не причинит никому боль. Не вторгнется в мозговой модуль, не взломает, не исказит чужое сознание. Но по губам стекает скопившееся во рту масло и струйка пошедшего через верхний шлюз энергона. Искра сжимается в камере, пока он лихорадочно вспоминает, где находится: на полу в операционной или на платформе под иглами мнемохирурга, и Трепан… что он делает?       Трепан шепчет что-то. «Бедняга». «Тарн, прекрати, пожалуйста, у него искра отказывает».       – Послушай, я знаю, кого вы ищете. Отпусти искру Файвза, я вас отведу. Нужно поторопиться, его отдали Кроссвайзу и Фьюжну, это… это плохо.       Тарн решительно, не медля, кивает и отдает распоряжения:       – Тесарус, не трогай его пока. Мы всех эвакуируем позже. Вызови Каона и Хелекса.       Рука ложится Трепану на плечо. Тарн намного его больше и сильнее, но в каждом движении заметна осторожность. Сдержанность.       – Файвз, – от обращения вдруг становится легче. Тревога еще бурлит в искре, но постепенно исчезает. Мир проясняется вокруг, и хочется даже улыбнуться Тарну. – Ты хочешь мне что-то сказать?       – Я… я раскаиваюсь, – такое блаженство наконец-то говорить. Он так много хочет объяснить Тарну, но сил хватает лишь на два слова. И зря Трепан смотрит на него с таким волнением.       Его искра теперь знает, что истина, а что нет. Что правильно, а что неправильно.       – Хорошо. Мы придем за тобой, – обещает Тарн одобрительно.       У красной маски нет выражения – ни гнева, ни тревоги, ни неуверенности. Эта маска знает, каким должен быть Файвз. От слов Тарна становится хорошо и спокойно, можно расслабить все сервоприводы и просто ждать.       Тарн жестом заставляет Трепана выпрямиться:       – Отведи нас к Восу.       Так нужно делать то, о чем он просит. Так верно. Трепан, наверное, тоже это чувствует. Темно-зеленая оптика сочувственно притухает, и старший мнемохирург уводит за собой Тарна. Оборачивается – так, что слабый свет отражается на множестве дополнительных линз, – но все-таки уходит. Они торопятся куда-то, а он лежит, смотрит им вслед…       Мокро – кажется, отказала топливная система. Противоречивые команды процессора вызвали сбои, но – тем не менее – ему так спокойно. Даже дезактив Свитчера на полу не пугает. Он один…       Нет. Не один – на платформе все еще лежит живой десептикон, и хотя он в оффлайне, осуждающий взгляд по-прежнему мерещится в полутьме.       Что-то грызет камеру изнутри, мелко скребется. Что-то, похожее на сомнения: не в том, что Тарн придет, нет. В том, что действительно простил.       Память о том, что он делал, омерзительна. Горловой шланг сжимается, и он снова сливает энергон, сворачивается на полу в луже и стонет. Он раскаивается – но этого мало. Так мало. Он хочет забыть все: радость, которую испытал, когда его сочли достойным учиться на мнемохирурга, удовольствие от первых успешных операций, презрение к корпусам на столе, привычку к вскрытым шлемам, и то, как ему было приятно несколько кликов назад, пока Свитчер коннектил его на чьем-то рабочем месте.       На пыточном столе.       Руку приходится вывернуть, чтобы вогнать иглы себе в голову. Тарну понравится. Его выбор. Его решение измениться. То, как сильно он раскаивается.       Он какое-то время впустую дерет броню, потом догадывается отщелкнуть шлем. Энергон и масло попадают на открытый модуль, замыкания заставляют его визжать, но он продолжает лихорадочно шарить мокрыми иглами в поисках нужных контактов.       Больно – но так и должно быть. Не страшно. Только так можно все исправить…