This war is silent

      Сегодня Ревайнд вышел из подзарядки с четким ощущением, что за ним явились убийцы. Он был уверен, что прячется в бункере на органической планете, он даже видел пробившиеся сквозь металлическую обшивку вьющиеся побеги местных растений. Снаружи, знал он, бушуют джунгли, опасные даже для кибертронцев. Но тех, кто искал его, ничто не могло задержать. Он уже слышал шаги рядом – шаги карателей, посланных Праймом. Его Мстителей. Кто за ним явится? Блейдз? Боулдер? Сам Хитвейв?       Он видел черный провал входа, откуда доносились шаги, он пытался активировать интегрированные пушки, которые его энергосеть никогда не смогла бы питать, он хотел вскочить, но не осознавал собственных размеров. Ревайнд будто забыл, насколько мал его корпус. Он сверзился с платформы, отчаянно заорал, когда кто-то склонился над ним, и далеко не сразу опознал в этом мехе не одного из Мстителей Прайма, а Хромдома.       И, конечно, он не прятался в бункере посреди органических джунглей. Он находился на Кибертроне. В компании безумного мнемохирурга, из-за которого его и посещали галлюцинации одна другой неприятнее.       Вчера ему казалось, что он десептикон. Это было такое отчетливое осознание, что он мог бы даже процитировать «К миру» с любого места. В отличие от коротких отходняков после вторжения игл в мозговой модуль, ложные воспоминания наваливались, когда Хромдом его даже не касался. Ревайнд терялся во множестве чужих данных, не контролировал всплывающие в памяти обрывки личностей, ему едва удавалось сообразить, кто он на самом деле. Несомненно, это плохой знак. Он переставал справляться с объемом мусора, которым Хромдом щедро его пичкал.       Поначалу он не решался ничего говорить мнемохирургу. Если происходящее – признак того, что он вот-вот сломается, это будет лишним поводом не очень-то его жалеть. Но попытки вспомнить, кто он на самом деле, занимали все больше времени, и ожидание Мстителей Прайма – отряда, который выслеживал предателей фиолетового знака, – стало последней каплей.       – П-почему ты сливаешь мне только всякий хлам?! – потирая голову, воскликнул Ревайнд. Он ушибся, упав, а любое резкое прикосновение к затылку в последнее время причиняло боль.       От попыток поднять его на ноги он отбился, и Хромдом встал на колени рядом, рассматривая свою флешку со смутной тревогой.       – Я понимаю, – произнес он извиняющимся тоном. – Знаю, мертвецов очень много. А чем хуже смерть, тем больнее воспоминания. Ничего не поделать.       «Больнее»! Вот только смаковать эту боль Хромдому по вкусу.       – Мертвецы ни при чем! – разозлился Ревайнд. – То есть, нет, они тоже… но, фраг, Хромдом, ты думаешь, у меня память резиновая? Я разгребаю абсолютное месиво после каждого раза!.. И там чего-то полезного – крупицы! – он скривился под маской. – Если не оптимизируешь процесс, я завтра и правда себя убью!..       – Хочешь сказать, твоя память заполнена? – хмуро уточнил Хромдом.       – Нет! Нет, – торопливо возразил Ревайнд. – У меня полно места. Ты же знаешь.       Это предположение было настолько опасным, что он даже не успел реально оценить состояние архивов. На самом деле, объемы свободного места позволят ему еще несколько миллионов лет собирать информацию, прежде чем старые необновляемые воспоминания будут вытеснены и постепенно сотрутся. Работа с полученными данными была для Ревайнда рутиной: он постоянно проводил ревизии и вычленял особенно важные папки. Увы, что-то всегда приходится удалять или архивировать, это… естественный процесс. Большинство мехов даже не способно управлять своей памятью, а у него уникальный доступ к собственным блокам, позволяющий все регулировать. Из-за этого контроля Хромдом и… вцепился в него так, верно? А значит, нельзя давать ему повод думать, что что-то не так с технической стороны.       – Я хочу сказать, что ты сильно перегружаешь мой кэш, – Ревайнд сцепил пальцы, размышляя, как лучше объяснить Хромдому проблему и не слишком его задеть. В его планы не входило ссориться, только не сейчас, когда они играют во взаимопонимание. И когда он бесконтрольно чувствует себя всеми давними объектами мнемохирурга по очереди. – Половина того, что ты в меня заливаешь, бесполезный шлак.       – К тебе попадает информация, расположенная на самых хрупких дисках, – Хромдом поерзал, удобнее устраиваясь на полу напротив. – Я стараюсь переносить рабочие файлы на безопасные участки. Это… важно, чтобы я все-таки помнил… как можно больше. Но что-то, бывает, получаешь и ты… в конце концов, приступы… я не могу предвидеть, когда меня накроет…       Судя по голосу, накрыть его должно было очень скоро. Ревайнд так сжал пальцы, что суставы заскрипели. Хромдом перезаписывает файлы снова и снова, немудрено, что его и без того изношенные жесткие диски так быстро разрушаются. Пока он не прекратит играть с собственными базами, ему будет становиться хуже. Конечно, огромная разница между ними в том, что Хромдом переполнен и задействует одни и те же участки постоянно: запись, перезапись, просмотр. Новые приобретенные воспоминания сохраняются не на чистые участки диска, как у Ревайнда, а вклиниваются в любое свободное место. Это было ясно по тому, как порой перемешивались диалоги и эпизоды, получаемые Ревайндом. Память мнемохирурга напоминала мусорную корзину.       – Из-за тебя я начну страдать тем же самым, – огрызнулся Ревайнд. – Нам обоим это не надо! Ты же в меня загоняешь то, что никогда даже пересматривать не будешь!.. Даже не вспомнишь, что что-то было! А я должен в этом копаться, разгребать… шлак! Праул не затем меня сюда отправил!       – Нет, Ревайнд, именно за этим… – грустно, но со слышимой улыбкой начал Хромдом, однако немедленно оказался перебит:       – Брехня! Я должен хранить нужные файлы. Я должен помогать тебе ориентироваться в реальных делах!       Хромдом приподнял голову:       – Те файлы, которые ты называешь «нужными», ты тоже получаешь. Но вообще-то любые мои воспоминания мне дороги, – с легкой угрозой протянул он, – даже те, которые тебе не нравятся.       Праул не мог посадить его сюда, только чтобы потешить любимого мнемохирурга! Нет, не мог. Практичный, дальновидный, вечно все просчитывающий… Праул понимал, что такие развлечения – пустая трата ценного ресурса. Но раз он не пытается осадить разгулявшегося Хромдома, значит, это нужно сделать Ревайнду.       – Я скоро перестану свои от чужих отличать, – он подался вперед. Отстраненность в речи Хромдома его насторожила. Он постарался говорить примиряюще – и даже умоляюще, чем Юникрон не шутит. Какая разница уже, унижаться или нет? – Давай договоримся. Я не стану держать все. Будем обсуждать каждую папку, если хочешь. Но я не могу все оставить в прямом доступе…       Мнемохирург молчал, и молчал нехорошо. От его взгляда боль в затылке становилась сильнее.       – Ты ведь даже не представляешь, каково остальным, да, Ревайнд? Твоя память иначе устроена. Над ней почти не властно время. У нее нет срока годности. Твой архив… множество воспоминаний… тебя невозможно переполнить…       – Но можно усложнить контроль, – тихо вставил Ревайнд. – Шлак, я тебя прошу… Весь мой архив в твоем распоряжении. Я никуда уже не денусь.       – Ты прав, – Хромдом обернулся и посмотрел на стройный ряд отрезанных голов. Этот жест заставил искру запульсировать медленнее.       Мозговой модуль мертвого меха, как узнал Ревайнд, познакомившись со специалистом по воспоминаниям дезактивов, остается в рабочем состоянии не очень долго. Память умирает вместе с мехом. Зачем тогда их головы здесь? Что он сделал с их модулями?.. Или это не реальные хранилища данных, а просто… сувениры?       – Ведь ты… можешь попробовать… ну, не вываливать на меня все подряд, – тихо, но упрямо продолжил Ревайнд, заглядывая мучителю в оптику. – Я понимаю… ты теряешь что-то, что для тебя важно… но я ведь пытаюсь тебе помогать, и… если тебе нравится моя память, ты можешь помочь мне… правда? Я не хочу сойти с ума… пожалуйста…       Он ожидал чего угодно, но только не того, что Хромдом вздернет его в воздух за руки и, растянув их, вдавит в стену. Ревайнд охнул. Он снова ударился шлемом, и вновь истерзанное хрупкое покрытие под ним отозвалось режущей болью. Визор мнемохирурга оказался прижат вплотную к его визору.       – Я не могу! – зарычал Хромдом. – Ты еще не понял? Я не контролирую передачу! Я даже не могу предсказать, что со мной будет через два клика!       Зато Ревайнд мог. Смотрел на лихорадочное моргание чужой оптики и отлично представлял, что скоро начнется.       – Я п-п-понимаю… но… ты же как-то делаешь, чтобы… твои собственные воспоминания не попадали ко мне. Их всегда… ничтожно мало. Случайные фразы, что-то… не важное.       – Ты ничего не понимаешь! И ты ничего не удалишь! – руки затрещали от того, с какой силой он давил. В целом, если даже Хромдом их вырвет, это ничему не помешает. Флешка станет еще беспомощней, чем была, больше не будет слабо бороться и пинаться во время интерфейса, но разве это плохо? Ревайнд задергался было, но в ужасе обмяк. – Я ничего не удалю…       – Ладно! Ладно, хорошо!.. – затараторил Ревайнд. – Я не хотел… Хромдом, поставь меня, пожалуйста… отпусти! Мне больно!       Он ни разу не видел раньше, чтобы Хромдом как-либо бунтовал против своей судьбы или злился на нее. Казалось, он принял свою деградацию и смирился с ней, но… видимо, нет. На самом деле нет.       – Я пытаюсь помочь, – выдавил он. Сложно было даже для самого себя решить, ложь это или нет.       – Ты помогаешь… Ты лучшее, что я видел. Но другие мехи устроены не так, как ты. Они не управляют своей памятью так, их старые записи… бледные и невыразительные. Мои собственные воспоминания давно поблекли. Они просто… эхо. Тень. Что-то было, я знаю, я не могу воспроизвести… как это было. Чужие… ярче.       Наверное, просмотр чужих данных памяти имел для Хромдома терапевтический эффект. Насколько Ревайнд мог судить, это и правда помогало ему успокоиться. Вернуть контроль.       Хромдом наконец-то усадил его на платформу. Сил, чтобы злиться, что он обращается с ним как с игрушкой, не осталось. Это была, пожалуй, первая вспышка настоящего гнева за все проведенные в заточении месяцы.       – Что ты видел? – руки мнемохирурга не так уж сильно вдавили его в платформу, но Ревайнд не сопротивлялся. – Ты сказал… что видел… мои…       Ох, шлак! Кто его по вокалайзеру стучал? Нет, вообще-то, именно это Ревайнд и представлял себе, когда Праул описывал ему будущую каторгу: что он узнает о жизни мнемохирурга все. Но он так привык к кладбищу, которое Хромдом устроил в его голове… А тот, кажется, не хотел делиться со своей флешкой ничем личным, даже если Праул включал это в их «программу реабилитации».       – Вы с Праулом вели расследование, – прошептал он. – Убийство сенатора Шермы.       Хромдом задумался, замер, а после потряс головой. Испуганно наблюдая за ним, Ревайнд старался понять, что сейчас случится. Но мнемохирург только хрипло произнес:       – Я не потерял данных о том деле.       Значит, эти пару кликов он копался в своей памяти? Выискивал нужные факты? Зря Ревайнд заговорил об этом.       – Просто пара коротких диалогов, – прошептал он, оправдываясь. – Вы говорили о дезактиве Шермы, и…       – Праул был лучшим копом… – перебил Хромдом, упираясь коленями и локтями в платформу и нависая над Ревайндом. – Лучшим… без всяких клонов… только он один… – в сиплом голосе звучала такая же пугающая теплота, как когда он бормотал комплименты флешке. – Шерма… последнее дело… перед тем, как мы познакомились с Оптрониксом.       Ревайнд молчал, как будто вырубил вокалайзер. Нельзя было подстегивать мнемохирурга, провоцировать пробуждение все новых и новых воспоминаний… но, пожалуй, было уже поздно.       – После… я стал мнемохирургом для Прайма… Праул взял на себя полицию в Каоне… Правда, он все равно не смог остановить Мегатрона… – с усмешкой добавил он.       Сумбурное перескакивание с темы на тему полностью соответствовало типичному поведению, сопровождавшему приступы. Крупная ладонь легла под голову, и Ревайнд тотчас нервно свел колени. В последние недели Хромдом был с ним грубым, не нарочно, но какая разница, если после коннекта часами калибруешь энергосеть? Каждый раз был как первый, когда мнемохирург, взвинченный долгим одиночеством, с особенным отчаянием драл Ревайнду внутренние стенки портов и подолгу не успокаивался. Проводка внутри, перепаханная чужими штекерами, горела от одной мысли об интерфейсе.       – Дело Шермы... все доказательства указывают на десептиконов... он курировал регистрацию... потенциальный союзник Мегатрона. Мы узнали, кто. Но так и не поняли, почему...       Ревайнд встретил его взгляд и застонал. Зная, чем он занимался для Доминуса, детектив с опытом Хромдома вполне мог сделать вывод, не так уж притянутый за антенны.       – Хочешь увидеть? – осторожно спросил он. – Как я устроил его смерть? Подделал улики?       – Праул был уверен, что они щеткой по полироли писаны. Но потом… Прайм запретил копать. Приказал закрыть дело.       Оптрониксу было выгодно, чтобы во всех грехах подозревали десептиконов. О, он умел таиться... а после стал самым разрушительным вихрем для всех противников его власти. Удивительно, каким разным он мог быть.       – Я могу рассказать, – с отчаянием предложил Ревайнд, зная, что все впустую. – Я отличный рассказчик… Хромдом! – взвизгнул он, когда тот заставил его согнуть шею, чтобы подлезть пальцами под шлем.       – Нет… нет… так – неинтересно, – когда мнемохирург начинал едва слышно шептать, значит, зуд на кончиках игл – и в джампере – уже взял свое. – Я хочу видеть… хочу быть там…       – М-мы не договорили! – Ревайнд уперся ладонями в его гладкий честплейт. – Пообещай не захламлять мой модуль, и я все тебе покажу. Слышишь?..       Хромдом недовольно отмахнулся от него свободной рукой. Пальцы Ревайнда соскользнули, когда иглы пронзили неокортекс там, где входили обычно. Пять горячих точек, как будто металл плавится в тех местах, где входят инструменты.       – Думай… думай о том, что я хочу видеть… Ты научишься. Всему научишься. Я тоже не умел… Но тебе это необходимо. У тебя огромный архив… потрясающий… Так много, – сначала послышалось искрение снизу, потом нейросеть сообщила о жарких искрах, осыпающих бедра. Джампер как всегда шпарил в рваном ритме. От перепадов напряжения Хромдом тоже вздрагивал, но пока держался. – Думай о Шерме, и я выцеплю все быстро… и будет не так больно. Мне так нравится, что ты можешь думать, когда я!.. Твоя… память…       Шепот превратился в хрип. Ревайнд дернулся в последний раз, теряя контроль, и едва успел открыть приемную панель перед тем, как реальность снова накренилась.       Через несколько кликов он уже вернулся в далекое прошлое. Снова подслушивал беседу Протеуса и Доминуса о том, как опасны сочувствующие десептиконам сенаторы; снова получал задание найти и смонтировать подходящие записи, чтобы убийство Шермы было запечатлено на видео. Случайная запись камеры рядом с Мостом Шермы, тогда еще не носившим это название, была плодом его скрупулезной работы.       Пришлось сделать еще много других поддельных записей, аудио и видео, на которых общение сенатора с теми, кого он старался поддерживать, было агрессивным. Все они были мутными и полными помех, но – самыми настоящими. Даже дату записи Ревайнд воссоздавал без труда.       Флайнойз нашел на улице меха, по молду похожего на Шерму, и безымянные наемники отмордовали его по полной программе, выкрикивая то, чему научил их Ревайнд. Они смеялись над маленьким нанимателем и загибали цену за убийство меха, который даже сопротивляться не мог, а Ревайнд соглашался на все условия. Флайнойз расплавил громил сразу после того, как он дал отмашку, что отснял достаточно материала.       Накладывать нужные формы на чужие силуэты, моделировать голос – он трудился много времени. В результате болтающийся под мостом дезактив стал знаком для всех, что десептиконы не так честны и открыты, как хотят казаться. Несмотря на то что найти и допросить убийц не удалось, другие сенаторы, размышлявшие о разумности доводов Мегатрона, несколько сдали в своем рвении вернуть на Кибертрон справедливость и равенство.       Ревайнд вызвал эту волну. Всколыхнул чужие страхи, заставил дрожать искры. Пришлось убить еще одного – сенатор Момус не поверил в обстоятельства смерти Шермы и полез разбираться, – но в целом, Доминус был доволен итогом.       Оказывается, именно тогда Ревайнд в первый раз обманул Праула. Они даже не были знакомы, а он обвел его вокруг транзистора.       Чувству удовлетворения мешало чужое присутствие в голове, сопровождаемое далеким, словно с орбиты доносящимся шепотом. О том, что это лучшая подстава, которую Хромдом видел. О том, что Ревайнд полон приятных воспоминаний. «Приятных» – тех, на которых одни мехи умирают физически, а другие – от страха. «Приятных» – сплетенных из чужих воплей и унижения самого Ревайнда.       Доминус собственнически поглаживает его по шлему. К ненависти Ревайнда примешивается отвращение. Хромдом стонет – удивительно, что он до сих пор в сознании:       – У тебя столько историй… я хочу видеть все…       Фейсплейт наемника, оскорблявшего его особенно сильно, Ревайнд снимает крупным планом. Флайнойз не против дать ему повеселиться. Они оба убивают этих мехов лишь потому, что Доминус приказал, но надо получать удовольствие от своей работы, чтобы не спятить, служа сенаторам. Поэтому Флайнойз так медленно плавит его, а Ревайнд стоит так близко. Редко выдается шанс улыбнуться тому, кто не может ударить. Посмеяться над чужой беспомощностью. Ему предстоит много работы, но ему… хорошо.       – Ты… знаешь… что мне нравится. Ты… лучший… кого я «читал»…       А потом воспоминание сломалось. Разбилось на куски, на осколки, и Ревайнд услышал реплики и вопли, которых никогда не слышал, увидел пятна вместо картинки с оптики, принимающие форму незнакомых мехов. Услышал и увидел смерти, одну за другой.       «Некуда! Некуда!» – попытался сказать он.       – Ты… ты вместительный… роскошный… – вентиляция Хромдома прерывалась до отвращения сладострастно. На грани безумия и боли в рушащихся дисках он все еще пытался выдавливать комплименты. – Я тоже… расскажу… кое-что… взамен…       На проводах его джампера драная изоляция, так что ток начал хлестать Ревайнда еще до подключения. Хромдом дергал бедрами, ерзал, не давая контактным иглам закрепиться в разъемах. Он всегда раскручивал мощность на максимум сразу, и ему было все равно, что флешка не дает откатов. Он попытался трахнуть бы даже дезактив, если бы его мозговой модуль был цел.