This war is silent

      – Начинай, когда будешь готов, – позволил Праул, становясь к стене. Он скрестил руки за спиной и замер, можно было подумать, что он вырубился, но оптика горела ровно и бесстрастно.       Хромдом медленно обошел три портативных платформы. Они зависли на гравитационных подушках на удобном расстоянии от пола – рассчитанном на то, чтобы мнемохирургу комфортно было, слегка опираясь на край, погружать иглы в головы лежащих мехов. Ревайнд разглядывал их без сочувствия – да, им предстояло подвергнуться коррекции воспоминаний, даже нет, самих мыслей, им предстояло стать орудиями Праула, но, по крайней мере, они даже не узнают об этом. Даже не заметят насилия.       Они пришли на обычный медосмотр. Отрубились на платформе врача. То, что их переправили сюда, – строжайшая тайна.       Праул и Хромдом составляли легенду вместе. Ха, нет, на самом деле все придумал Праул, но с присущей ему заботой о придурочном мнемохирурге обсудил с ним дело так, будто чужое мнение и правда что-то значило. А еще Праул был чрезвычайно дотошен. Зная, что Хромдом ошибается так же часто, как его вентиляция сбивается из-за противоречащих друг другу протоколов базового функционирования, он опасался, что что-то пойдет не так. Хромдом тоже это знал, хотя не подавал виду, что обижен. Ревайнд хорошо читал его эмоции, как и Праул, должно быть, но никто не произносил вслух правду. Ни обвинений, ни недоверия, ни злости.       Эти двое очень плохо, но играли в друзей. Коллег. И нужно это было только Хромдому. Ревайнд жалел, что Праул недостаточно жесток к старому приятелю. Если бы тактик не нянчился с ним, найти в мнемохирурге союзника было бы куда проще…       Неужели он правда думает, что можно заставить Хромдома предпочесть Праулу флешку? Собственность, которая все равно сломается? Ревайнд зло фыркнул. Пора было возвращаться в реальный мир.       В реальном мире Хромдом остановился перед одной из платформ. Мех, лежавший на ней, напоминал по комплекции старого шахтера – здоровенные гусеничные траки, убойные кулаки, грубый шлем характерной формы. На планшете рядом с ним, где коротко перечислялись в основном функциональные данные, вряд ли важные для Хромдома, но, возможно, накладывающие отпечаток на работу с объектом, значилось имя – кто-то там из Тарна. Ревайнд подумал мельком, что этот образец – большая редкость. Мало кто из старой братии Мегатрона выбрал фиолетовый знак.       Его товарищами по несчастью были невысокий колесный, скорее всего, со скоростным альтмодом, курьер или кто-то из их братии, и высокий джет с резной лицевой. Когда Ревайнд впервые его увидел, то подумал, что фейсплейт искажают шрамы. Но, оказалось, это тонкая гравировка, мягкими линиями очерчивающая каждый изгиб пластины. Орнамент вокруг погасших линз, витые узоры на скулах, хитро обведенные глифами губы, кажущиеся от этого сильно запавшими.       Один мех из наземных частей, один связист и один летун. Куда бы Миража не занесло на следующем задании, когда он отправится на Пра’ад, хотя бы кого-то из них он встретит. Они сами найдут его, в этом вся ловушка. Они даже не поймут, почему захотят небрежно и в то же время заметно скинуть ему дезинформацию. Иглы Хромдома зашьют им эту мысль глубоко в мозговые модули.       После они получат совсем другое задание, и, если Мираж и правда агент 113, прибывшие ради спасения очередной органической колонии десептиконы попадут в ловушку. Праул, конечно, хотел бы, чтобы этими конами оказались мехи со «Справедливого мира». Накрыть алознаковых фанатиков и вычеркнуть угрозу Тарна из списка непреодолимых навеки – достойная мечта, ничего не скажешь.       Ревайнд топтался рядом, пока Хромдом сосредоточенно выворачивал модуль тарнийца наизнанку. Он вынужден был слушать каждый звук, чтобы не допустить катастрофы. Уже на втором мехе стало ясно, что она неизбежна. Они были ограничены в сроках, и то Хромдом провел в логове тактика целую вечность. После второго – колесного – ему понадобилась передышка. Он сидел на полу, безвольно опустив руки, но зажав при этом Ревайнда под локтем, и судорожно похрипывал. Тряс головой. Бормотал, что все в порядке.       Праул стоял рядом. Он тоже волновался, даже если его точеное лицо этого не выражало. Доверил свой план психованному дебилу – и хочет, чтобы все прошло хорошо? Какая-то часть Ревайнда надеялась, что дело накроется. Что Хромдом даже не сможет закончить. Или сожжет кому-нибудь из объектов башку. Но потом он задумывался, что Праул сделает с ними обоими, если поймет, что они бесполезны, и осознавал: надо болеть за Хромдома, если он хочет жить.       К последней платформе Хромдом подковылял, едва стоя на ногах.       – Отменим эту операцию, – предупреждающе сказал Праул. – Двоих достаточно.       – Нет… – буркнул Хромдом. – А что если?.. Нет.       «А что если этот разрисованный красавчик сдохнет?» – готов был задать встречный вопрос Ревайнд, но промолчал.       За время своего нового рабства он узнал многое о возможностях памяти. О том, как выглядят чужие жесткие диски, о том, как информация группируется, актуализируется, хранится. Но «игру теней» – или какое-то ее подобие – видел впервые. Хромдом не искал, он анализировал, выстраивал закономерности, побуждал к чему-то, встраивал новые данные в вереницу существующих. Ему нужно было сделать это органично, быстро, надежно. Накануне он сутками полировал Ревайнду аудиодатчики, рассказывая, как непросто заставлять мехов думать о том, о чем они никогда не думали, делать то, чего они не делали… Это звучало жутко. Особенно когда Ревайнд пытался примерить на себя.       То, что он делает, о чем он думает… принадлежит ему? Все, до последней мысли?       Или он просто не знает, что, когда отключается, Хромдом аккуратно вырубает его камеру, кладет голову на колени и заставляет… бояться? Смиряться? Привыкать? Постепенно. Так, что Ревайнд даже не замечает этого.       Поэтому было так противно видеть пустые оптики, окруженные гравировкой, и знать, что одна похотливая развалюха способна заставить их гореть совсем иначе. Превратить из надменного офицера в труса. Заставить погибнуть в первом же бою. Или же – обеспечить верность до последнего джоуля в энергоблоках.       Даже Ревайнд понимал, что это не настоящая «игра теней». Маленькая шалость по сравнению с полным переписыванием личности. Но даже на таком уровне вмешательство казалось ему отвратительным, наверное, потому что он сам был таким же неудачником, как эти трое. Если бы он никогда не сталкивался с мнемохирургией, то сказал бы, что неудачники не заслуживают сочувствия… Впрочем, он не сочувствовал. Он бесился.       Ревайнд сидел на краю платформы, опираясь на крыло летуна. Праул был недоволен, очевидно, думал, что Ревайнд может чем-то помешать, но так Хромдом мог одной рукой цепляться за свою флешку, а это его успокаивало. Праулу пришлось смириться. Ревайнд мог бы помешать, верно. Взять и пнуть эту разукрашенную рожу ногой в подбородок, чтобы иглы вошли поглубже, что-то вспыхнуло внутри, и модуль пришел в негодность. Убить меха одним пинком. Ревайнд только однажды испытал что-то подобное… да и то, оказалось, что Рэтбэт выжил.       Как будто Хромдому нужно было мешать! Он сам отлично справлялся. Гудел, словно маленькая электростанция, попал в затылок с третьего раза, хотя голова объекта лежала на удобной подставке, а шлем был аккуратно снят. Наверное, он когда только учился, и то лучше справлялся.       А потом оптика летуна загорелась истовым рыжим, и он завопил. Одна нота, дребезжащая и гневная, – но Ревайнда от неожиданности пробрало так, что он чуть не слетел с платформы. Шевелиться объект не мог, парализованный и насаженный на иглы, но… видимо, он чувствовал что-то. Может, боль. Может… Ревайнд не знал. Когда в его воспоминаниях рылись, он ощущал скорее беспомощность, угнетающую, но подавляющую любые другие эмоции. Хромдом зарывался в него, как в хранилище сокровищ, восторженно и безоглядно. Он захватывал контроль, и крупицы самосознания Ревайнда могли разве что из последних сил затенять информацию, которую он не хотел обнажать.       Тип с гравировками точно испытывал что-то другое.       Хромдома это встряхнуло не меньше. Сначала он дернул руку назад, потом, видимо, передумал. Качнулся вперед, сам тихонько завыл… Праул подскочил одним шагом, крепко взял его под локти, намереваясь оттащить.       – Все нормально, все нормально, все нормально, – затараторил Хромдом, давясь звуками.       – Нет. Заканчивай.       – Я справлюсь! Отцепись! Дай! – Хромдом, возможно, впервые повысил на Праула голос. Тот продолжал держать его, но уже не тянул.       Вой затих так же резко, как начался. Оптика погасла. Хромдом издавал странный звук, словно вокалайзер залило энергоном, пошедшим через верхний шлюз.       Хромдом разжал руку, которой держал Ревайнда за плечо, и положил на горло летуна, как если бы поправлял ему голову… на самом деле, он погладил шею. Уж Ревайнд понимал, что происходит. Хромдому понравилось что-то в голове этого типа… о, Ревайнд не хотел знать, что.       Праул так и стоял у него за плечом до самого конца. Ревайнд ухмылялся, хотя это никто не мог видеть.       Тактик никогда не получит совершенной работы. Рано или поздно он поймет, что надеяться на Хромдома нечего. Рано или поздно каждый, кто ложится под его иглы, будет превращаться в бесполезную болванку.              При взгляде на Хромдома значение слова «вымотанный» меркло. Дошло до того, что их вновь увозили в крытом транспорте – Хромдом просто не мог идти. Он шатался, покидая комнату, где проработал много часов, спотыкался и беспомощно озирался на Праула, пока дверь не закрылась. Дрон, конечно же, не вышел их проводить, он углубился в формирование маршрутов для обработанных автоботов, составление приказов, о которых те никогда не узнают, но которые помогут им успешно встретить Миража, и прочих козней. Этим ведь он всегда занимался – строил козни, продумывал ловушки…       А Хромдом бормотал его имя, упираясь и не желая забираться в грузовик. Охранники пока не применяли силу, но мрачно переглядывались. Хромдому лучше было лишний раз не светиться перед штабом, Ревайнд понимал это куда лучше тупиц с шокерами, которые везде за ними шлялись, и явно уж лучше самого Хромдома.       – Давай, залезай уже, – Ревайнд забрался на ступеньку и раздраженно уперся кулаками в бока.       – Он мертвый, – капризно протянул Хромдом.       – Праймус милосердный, да я сам сейчас умру, если ты не залезешь немедленно!       Один из охранников хмыкнул с таким видом, будто целиком и полностью поддерживал Ревайнда. Тому было не до перемигивания, он видел, как Хромдом на глазах превращается в развалину, и понимал, что мозги у него уже поехали. То, что он ноет, а не пытается залезть на Ревайнда или кого-нибудь еще, только начало.       Откуда у него вдруг страх безыскровых видов транспорта, непонятно. Скорее всего, кто-то из его сегодняшних объектов очень страдал всякий раз, когда ступал на борт линкора. Ревайнду, стационарнику и вообще флешке, было даже не представить, каково это – всегда полагаться только на себя, но даже если отбросить это: альтмодов, успешно пересекавших бы космические расстояния, встречалось не так уж много. Любой мех с такой фобией был бы плохим солдатом.       Ревайнд прекрасно знал, что Хромдом способен всколыхнуть старые травмы своими иглами. Подцепить, потащить на поверхность, неловко бросить на полпути… и вот ты не полноценный мех, а болванка, стравливающая топливо через верхний шлюз. Ох, Праул будет зол, если Хромдом напортачил…       – Мне страшно, – очень отчетливо проговорил Хромдом, глядя Ревайнду в оптику чужим, затравленным взглядом.       – Кретин, – буркнул тот, приближаясь и хватая его за руку. – Я уже заправиться хочу, весь день проторчали тут…       Он заставил себя замолчать. Снова – смирение перед рутиной плена, радость от простого комфорта, хоть какого-то комфорта… рабская радость.       Очевидно, их стражам крепко-накрепко запретили применять к Хромдому насилие, пока тот не слетит с катушек. Они могли отбиваться от одержимого интерфейсом безумца, но пинать его в спину, чтобы наконец сел в салон, позволения не было. Или им просто нравилось смотреть, как маленькая флешка затягивает драгоценного мнемохирурга в кабину, поминая Юникрона, Мортилуса и еще кого похлеще.       Взгляд Хромдома изменился, визор вспыхнул непривычно ярко, и он быстро заскочил внутрь. Ревайнд не удержался на ногах, и пришлось ухватиться за поручень, чтобы не упасть.       – Ну, слава те, фраг, – коротко выдохнул один из охранников и захлопнул дверцу.       – Мы едем в Тарн? – спросил Хромдом.       – Очнись уже, – потирая ушибленный бок, проворчал Ревайнд. – Мы в твою дыру едем.       Он в первый раз видел, как мнемохирург становится жертвой чужих воспоминаний. Снаружи Хромдом двигался так, как никогда не двигался, и держал голову вздернутой, будто привык смотреть на всех чуть вверх. Здесь – сел слегка боком, словно траки мешали ему разместиться в этом небольшом транспорте. Он точно был кем-то другим сейчас…       А говорил, что все идеально контролирует… что в первую очередь мнемохирурги учатся отделять собственные воспоминания от грез и страхов своих объектов. Ревайнд не удивился тому, что бахвальство оказалось ложью. Только Праул подкинул ему задачку посложнее, как он слился.       – Мне нужно в Тарн. Я… – Хромдом удивленно уставился на цепь, браслетом сковывающую его руку.       Ревайнд медлил полклика, взвешивая, действительно ли хочет сделать то, что пришло ему на ум. А потом шагнул ближе – в салоне он спокойно стоял в полный рост, – и врезал Хромдому по лицу. Оплеуха вышла звонкой.       – Тарн уже пару миллионов лет как уничтожен! – зашипел он. – Хочешь, покажу, как это было?       Хромдом удивленно и растерянно мигнул визором. А если он совсем поехал? Окончательно? Что если он забыл, кто он на самом деле, и совсем заблудился в чужих прочитанных жизнях? Ревайнд ударил снова, раскрытой ладонью, но зло, отчаянно.       И радостно.       Камер здесь нет. Если бы не цепь, не замок на дверях транспортника, он бы с таким удовольствием забил Хромдома до отключки и смылся! Пока тот ничего не понимает. Пока недостаточно хорошо контролирует себя, чтобы возражать. Просто бить, бить, бить, пока пальцы не станут липкими от энергона; как будто Хромдом может отплатить за ту боль, которую причинил, за дурацкие игры с рассудком, за…       Тонкие черные пальцы впились в его запястье. На этот раз взгляд принадлежал уже Хромдому – тусклый, неровно горящий визор.       – Достаточно, – шепнул Хромдом.       Ревайнд растерялся лишь на мгновение.       – Я думал… ты не приходил в себя, – выпалил он. – Я испугался.       Их затрясло на неровной дороге. Недавно коны нашли способ атаковать из-под земли – набрели на старые тоннели и смогли пробираться в город для диверсий, раз пробить щиты для бомбардировки не получалось. Аякон страдал от войны все сильнее, хотя раньше это казалось немыслимым.       – Я в порядке.       Это была ложь. Ревайнд не обратил на нее внимания, поскольку Хромдом как раз привлек его к себе и прижал самым неудобным образом, перехватив за честплейт. Одно плечо Ревайнда терлось о борт, другое упиралось в бок Хромдома. Он застрял, неспособный даже развернуться.       – Сколько солдат ты сегодня с ума свел? – с вызовом спросил Ревайнд из этого неловкого положения.       – Все прошло… хорошо. Мне нужно… немного… немного…       Он начал сбиваться, скрипуче вентилировать, и Ревайнд отлично понимал, во что это выльется. Нет-нет-нет, только не здесь. Сколько можно!       Хромдом погладил его по шлему, впрочем, не расслабляя хватку. К сожалению, к нему вернулись силы. А еще он так и не убрал свои инструменты, что особенно нервировало.       – Их столько лезет в голову… бессистемных воспоминаний… ты бы знал, как ужасно устроены другие мехи, Ревайнд. Ты бы знал…       А то он не знает. Он стал экспертом за эти годы. Но что толку от бессистемности? Однажды он даже видел, что чувствует Праул, когда умирает! Вот уж где системность играет против тебя. Но и хаос был ему знаком: хаос эмоций, в основном страха, хаос неверных рассуждений, кажущихся такими ровными…       – Прости… Я сосредотачиваюсь для работы, а после… мне хочется только разрушать, – признался Хромдом пугающе спокойно. – Иногда я хочу крушить чужие мысли и наслаждаться этим, – острые иголки царапнули затылок.       Ревайнд напряг ноги, пытаясь вынырнуть из хватки, но ничего не вышло. Да и куда он денется? Хромдом перехватил его поудобнее, переворачивая и мешая найти твердую опору. Раньше он обходился комплиментами. Все эти «твои банки памяти великолепны», «я восхищаюсь четкостью твоих архивов». И тут… и тут – он захотел «крушить»!       – Твои мысли мне нравятся, – продолжал Хромдом невозмутимо, – поэтому я готов… потерпеть.       Ревайнд чувствовал давление на голову и слышал шорох игл, но Хромдом втягивал их – пока они не убрались полностью. Он судорожно провентилировал. Хромдом… играет с ним, как хищник с добычей. Это на него не похоже.       Это все еще не он. Ревайнд обманулся: Хромдому никогда не нравилась личина маньяка, он предпочитал казаться добрым, а не милостивым. Он сбрасывал вину со своих плеч, говоря о травме, о повреждениях, о том, как он нуждается в помощи… а не признавался в том, какое наслаждение получает, когда лепит из чужих мыслей, что ему заблагорассудится.       Или Ревайнд до сих пор не узнал о нем все?       – Отпусти меня! – потребовал он.       – Успокойся, – насмешливо выдохнул Хромдом. – Веди себя… хорошо. Мы скоро приедем, – он накрыл ладонью шлем, и кончики пальцев теперь опасно темнели перед оптикой. – Не могу дождаться, сладкий.       Ревайнд содрогнулся от ненависти. Эти интонации всколыхнули столько омерзения в нем – и столько тупого, жалкого страха, что он предпочел бы отключиться, чтобы не думать о вечности рядом с таким Хромдомом. Честное, грубое, насмешливое насилие… не этого ли он искал, когда повторял про себя, что Хромдома нельзя воспринимать всерьез, что его забота – ложь, а раскаяние – сплошное притворство? Он хотел, чтобы рабство не пыталось прикинуться ничем иным, временным, преодолимым, не приукрашалось кристалльчиками и прочими пошлыми подарками, которые Хромдом порой притаскивал, чтобы Хромдома можно было ненавидеть, не жалея, как он ненавидел Доминуса…       И вот. Хромдом ведет себя почти как Доминус. Снисходительно. Властно.       А Ревайнд даже не решается огрызнуться.       Что ж, настоящее рабство еще сильнее заставило его ненавидеть себя.