This war is silent

      Операция на Пра'аде потерпела крах. Ловушка схлопнулась, но Мираж выскользнул из капкана, словно становился не только невидимым, но и неосязаемым, когда припекало. Никаких десептиконов не явилось на место, даже в прослушиваемых переговорах не проскользнуло ни слова.       С тех пор Праул и Хромдом выстроили еще не одну схему, но они так же не сработали. Или Мираж был ни при чем, или – понял, что на крючке. Другие кандидатуры тоже себя не оправдали: расследование зашло в тупик, подозреваемые у Праула заканчивались, поскольку следующая кандидатура уже тянула на самого Прайма. Кто еще может столько знать о тайнах автоботов, сдавать информацию Мегатрону и оставаться безнаказанным? Все ближайшие к Прайму мехи побывали на приеме у Хромдома, но эффекта это не возымело.       Срывы Хромдома еще не раз приобретали причудливые формы. Ревайнд привык слишком быстро – просто потому, что не мог ни на что повлиять. В конце концов, для него ничего не менялось. Он мог только отстраниться, затаиться, но не отказаться участвовать в маскараде. С собой он не лукавил: с тех пор как он увидел, в чем в действительности состоит работа мнемохирурга, он… отчаялся? Возможно. Он рассмеялся бы в лицо всякому, кто осудил бы это отчаяние.       Хромдом будто мутировал, и никто не был в силах контролировать эти мутации. Из бессильного наблюдателя Ревайнд превращался в вынужденного участника, потом к Хромдому возвращалось самообладание, и он цикл за циклом вел себя так, словно вовсе не был безумен. Словно это была очередная маска…       Пожалуй, Ревайнд слишком отупел в этом плену. С Доминусом было совсем иначе, его энергия не заканчивалась, поскольку он постоянно мог куда-то направить ее, и он не переставал думать о свободе, потому что мир вокруг пребывал в движении. Он носил ошейник, его избивали за малейшее самовольство, ему приходилось доказывать свое право на каждый шаг в сторону… но он хотя бы мог шагать.       В кварте Хромдома он стал вещью.       Никто официально не объявлял окончание расследования. В какой-то момент Праул даже как будто включился в попытки уличить Миража со всей серьезностью… просто однажды им стало не до того.       Сколько-то лет спустя – для Ревайнда уже не было важно число, – его подбросило на платформе во время перезарядки. Камера запечатлела бешеную тряску, похожую на эффект близкого взрыва. А очнулся он от мощного толчка: вибрации прошли сквозь пол и стены и отдались в каждом его суставе. Хромдом тоже сел, запрокинул голову, разглядывая разошедшиеся от сотрясения пластины на потолке, а потом все повторилось. Трещина стала шире, что-то полыхнуло в ней, освещение вырубилось, а сверху посыпались искры.       Несколько дней они провели в свете фар Хромдома и попытках выбраться или докричаться до кого-нибудь. Дверь не открывалась, энергия не подавалась, мойка тоже не работала, и хотя для их энергосетей это не было даже серьезным испытанием, для нервов Хромдома – оказалось. Он повторял только, что никого не осталось, что Праул не может прийти к ним. К этому времени он уже держался совсем хорошо – настолько, чтобы не скатиться из истерики в приступ. Возможно, даже понимал, что энергию нужно поберечь, и из последних сил сосредоточился на контроле.       Если можно назвать это контролем. Он метался по кварте, будто сидеть на месте было для него немыслимым испытанием. Чаще всего он топтался у своей коллекции трофеев – полки с башками других мехов. Чуткие датчики Ревайнда улавливали, что в стене за ними что-то гудит, похоже, включился аварийный генератор. «Они живы», – облегченно выдохнул в какой-то момент Хромдом... он всегда находил способ расширить границы нездорового. Головы его старых флешек – живы? Ревайнд постарался не думать об этой рже. Он вытеснял существование этой полки так старательно, что удивился, обнаружив вдруг, насколько она дорога безумному мнемохирургу.       Сам Ревайнд пытался спрогнозировать, кто явится за ними. Сможет ли он воспользоваться моментом и высвободиться? Если это будут коны, что тогда? И если с Праулом и правда что-то случилось... Раньше Ревайнд обязательно попытался бы спланировать и убийство Хромдома, но не теперь. Праул мог быть жив, просто занят более насущной проблемой, и в случае гибели мнемохирурга вопросы задавать он не станет, даже если удастся превратить смерть в несчастный случай. Ревайнд славился подделкой данных, но сейчас эти навыки были бесполезны. И все же он испытывал оживление: впервые за очень долгое время у него появился шанс.       Когда с другой стороны двери раздался звук резки по металлу, он замер: все возможные реплики были продуманы, сформулированы, вертелись на уме... и не понадобились.       Как будто что-то могло случиться с Праулом! Он же неубиваем.       Вытаскивать их явился один из клонов, так что Хромдома это заняло надолго. За время, проведенное взаперти, Ревайнд периодически отключал аудиодатчики, но все равно постоянно чувствовал чужую тревогу рядом. Ну, еще бы, приходилось ведь торчать поблизости и позволять за себя хвататься. Праул же, придя, впитал все внимание Хромдома.       Заклинивший после вспышки в энергосети замок демонтировали; их, не выводя наружу, повели в подъехавший почти к завалу транспортник. Ревайнд даже по сторонам поглазеть не успел, только заметил пробоины между этажами, сквозь которые виднелись кусочки неба. Информационное голодание приобрело искаженные формы в плену, и хотя он хотел знать, что случилось, привыкнув к четырем стенам, не испытывал потребности увидеть все лично. Он был разочарован тем, что трагедия обернулась будничной аварией, апатично следовал указаниям и очень удивился, когда Праул пояснил:       – Десептиконы атаковали Аякон. Разбомбили этот дистрикт. Придется переехать.       За долгую паузу он не извинился, видимо, пришел, когда смог, и это казалось ему очевидным, логичным и правильным.       – Как им удалось? – спросил Ревайнд. Аякон не был неприступным, но бомбардировщики над ним не летали никогда.       – Мы не должны оставлять их, – перебил Хромдом, хватая Праула за руку. Необходимость тактильного контакта усугубилась со временем, Ревайнд считал, что это помогает ему сосредотачиваться на чем-то, происходящем вне его больного мозга. Хромдому нравилось трогать и тогда, когда Ревайнд только попал к нему, но сейчас он был практически одержим. – Я не знаю, насколько хватит...       – Ты все равно не можешь пользоваться ими, – возразил Праул. – Их привезут позже.       – Только не убивай их, – заныл Хромдом.       – Нет, серьезно, над нами летают коны? – Ревайнд не понимал, о чем речь, и жаждал вернуться к насущному. – Мы эвакуируемся?       – Щит восстановлен. Небо снова наше, – снизошел Праул и взглянул на мнемохирурга: – Я доставлю тебе их в сохранности.       Хромдом поверил ему и затих. Бомбардировка его как будто нисколько не озадачила.              Теперь они жили в небольшой кварте в центре. Праул все еще беспокоился о безопасности, однако, наверное, все тайные бункеры были заняты другими полезными заключенными. Новое жилье оказалось больше, с узкими вертикальными окнами, заблокированными и зеркальными снаружи, с приличным энергарием, который был Хромдому без нужды. Охрана по-прежнему не пересекала порог, но Праул сообщил Хромдому код. Это было новой стадией доверия, возбудившей мнемохирурга до крайности.       Похоже, Праулу совсем некогда было возиться с ним. Нет, конечно, даже Ревайнд не стал бы отрицать реальный прогресс. Наоборот, он столько сил на него угробил, что не гнушался порой совать Праулу в лицо факты. И все же он не верил, что когда-нибудь Хромдома восстановят в правах, как полноценного меха.       И вот этот миг настал. Однако по-настоящему тот просветлел через некоторое время, когда Праул возник на пороге с его любимыми головами и очередной новостью.       – Брейнсторм хочет с тобой увидеться.       Пришедшие с ним мехи устанавливали шлемы на полки бара при энергарии – все равно коктейли в запечатанных кубах там располагаться не будут, обоим жителям кварты противопоказано все, кроме медицинского чистейшего энергона. Небольшой ремонт затеяли еще в прошлый визит, протягивали кабели, подводили питание, устанавливали аварийный генератор. Любопытно, что Хромдом вспомнил о своей коллекции и начал беспокоиться за нее, только когда ей начало что-то угрожать. Расспрашивать его Ревайнд не решался, опасаясь, что воспоминания спровоцируют ухудшения в состоянии, но ему было интересно, зачем энергия частям дезактивов. Он думал, они просто на полке стоят... как сувениры. А оказалось, они к чему-то подключены, и он много лет даже не замечал этого!       Совсем потерял хватку.       Композиция выходила занятная, но подспудно жуткая. Ревайнд завороженно следил, как по одной извлекают из переносок головы и, отключив от временного источника, немедленно подсоединяют к новому. Хромдом тоже заглядывался – пока Праул не отвлек его новостью, куда более, как выяснилось, важной.       – Брейнсторм? – переспросил Хромдом. Его визор загорелся ярче, с теплотой и каким-то неясным предвкушением.       – Периодически он справлялся о твоем состоянии, – подтвердил дрон ровным тоном. – Я не давал ему точных ответов.       – Я понимаю, – перебил Хромдом. – Как у него дела? Я даже не думал, что... знаешь... кто-то... – он занервничал. Счастье, пробивавшееся в его голос, слабо звенело. «Что кому-то важно, жив ли он вообще?». Как-то так? Что ж, Ревайнд тоже находил это удивительным.       – Спросишь у него сам. Он на Кибертроне.       – Спасибо! – Хромдом нервно застучал пальцами о пальцы, сводя ладони. Хм, Ревайнд и не знал, что у него есть какие-то приятели. Были приятели. Казалось, всем встречным Хромдом сначала лезет в мозг, а потом ему уже и не особенно нужно дружить, он и так знает всю подноготную.       – Я назначу вам встречу в «Двух саморезах», – оказалось, в Аяконе еще стоят какие-то бары. Что, даже не в штабе? Не под чутким наблюдением? Праул продолжал удивлять: – Завтра активируем твой комлинк. Частота будет прослушиваться, но это в твоих интересах.       Так они и правда получают свободу? Маленький кусочек свободы? Ревайнд забыл о головах старых «флешек» Хромдома и сосредоточился на вспыхнувшей ненависти. Не «они», а только Хромдом. Праул нашел лучший способ пресечь все его попытки убедить мнемохирурга, что тот – орудие, которое нужно, только пока функционирует. Так это или нет, но Праул создал идеальную видимость заботы. А вот Ревайнд по-прежнему раб...       «Ты должен пользоваться этим», – убеждал он себя.       «Праула на его поле ты не обыграешь», – постанывал в ответ внутренний голос.              …Доми стоит, прижавшись шлемом к толстому стеклу иллюминатора. Кибертрон прямо перед ними – темный, исчерченный кругами. Он часто говорил, что сама планета напоминает ему мозговой модуль. И даже смеялся, что когда-нибудь научится читать мысли Кибертрона, и тогда закончить войну будет очень легко.       Но Доми не смеется с тех пор, как пришел в себя.       – Доми? – он подходит поближе. Кладет руку на плечо. Корпус на ощупь слишком жаркий – это из-за того, что он постоянно сидел на подпитке. Никакого энергона, только провода в гнезда питания, болезненно, изматывающе… слишком долго.       – Не стоит, – отвечает Доми. Его голос звучит надломленно. – Тебе что, не сказали? Это опасно.       – Что опасно?       – Просто стоять рядом, – огрызается он. Стучит шлемом о стекло. Еще раз. Еще.       Он останавливает его, тянет назад. Перед оптикой – картины совсем недавнего прошлого: Доми бьется в блокираторах, его шлем зафиксирован, провода интерфейс-системы беспорядочно искрят, и он кричит так, словно ему ничего больше не важно. Иглы рвут мягкое покрытие, предусмотрительно постеленное Брейнстормом; если бы не оно, Доми сломал бы инструменты о платформу. В рычаниях и хрипах нет даже эха членораздельной речи.       Это было так жутко. Длилось так долго. Когда Доми начинает биться головой об иллюминатор, он на наноклик представляет, что будет видеть его таким снова и снова, и ему хочется сбежать. Но мгновение слабости проходит – и он обнимает Доми за плечи.       – Я поговорил с Брейнстормом. Он мне все объяснил.       – Ничего ты не знаешь! Я полгода выл, сливал под себя и бросался на каждого, кто входил в палату! – Доми пытается оттолкнуть его, но сил у него немного. Он истерично заламывает руки.       – Я полгода был рядом! – голос срывается на крик. – Не говори со мной так, будто я ничего не видел!       Доми замирает. Растерянно сжимает его ладонь. Ему стыдно, он не знает, куда себя деть, и путается в словах:       – Прости. Прости. Я не знал. Мы не виделись… так давно…       – Мы виделись, – повторяет он, стараясь, чтобы Доми почувствовал только тепло в его словах, не тревогу.       Они виделись, пока Брейнсторм искусственно поддерживал интерфейс-протоколы. Доми трахнул буквально все оборудование в его лаборатории – остановить процесс оказалось невозможно. Он лежал, окутанный проводами, стонущий жадно и бессмысленно, не отличающий машину от живого меха, требующий больше и больше коннекта. Никого не замечал. Никого не слышал.       Брейнсторм старался помочь, но в конце концов признал: если блокировать протоколы или как-то купировать их, Доми некуда будет сбежать от разрушающихся дисков. Его системы выбрали этот путь в отчаянии, и процессор уже затолкал интерфейс во все реестры. Одержимость спасает его от боли, помогает забыться, мощный энергообмен перетягивает внимание всех процессов... и только так Доми может приходить в себя.       – Будет хуже, – шепчет Доми. – Повезло… что мы вообще разговариваем. Иногда я… как будто забываю, кто вокруг меня. Я не хочу забыть, кто ты…       – Я тебе не позволю.       – Ты должен уйти, – он опускается на палубу. Кибертрон висит над ними, и сейчас это давит так же, как необходимость смириться с новой реальностью. – Я превращусь в дрона, которого интересует только коннект. Перестану осознавать, что делаю. Совсем. Я сломаю тебя, и даже не пойму, что случилось. Даже не пожалею об этом! – пальцы Доми теребят его руки. – Брейнсторм не может сказать, сколько вообще я продержусь… я буду терять воспоминания. Мне будет больно. Все время.       Можно сказать ему «я знал, что все этим кончится». Кто только не говорил Доми, что пора завязывать с дезактивами? С чтением мозговых модулей так часто, так много?.. Но это всегда бодрило его. Оживляло.       – Я могу тебе помочь.       Разговор с Праулом был неприятным. Как и всегда. Праул считает Доми своей собственностью, а тот словно не замечает этого, бежит по свистку... Это так бесит! Он долгое время ревновал, потом пришлось смириться. Праул нужен Доми, а не только наоборот.       Ему Праул тоже отвечает взаимностью: приходится учитывать conjunx endura мнемохирурга. Досадная помеха в составлении планов... Но к кому он пошел за помощью, когда припекло? Когда Брейнсторм опустил руки?       – Это неостановимо! – стонет Доми, не слушая. – Ты можешь... можешь убить меня. Пожалуйста, – воодушевился он, до боли сжимая кисти, – ты можешь все закончить, я не хочу так жить, Пивот, я не хочу умереть безумным, я боюсь…       Вот же глупости...       – Посмотри на меня. Посмотри на меня! – приходится с силой встряхнуть его. – Я не буду тебя убивать. Ты будешь со мной, Доми. И ты не умрешь. Не сойдешь с ума. Пока я рядом.       Об этом говорил Праул, статичной тенью замерший на пороге лаборатории Брейнсторма. Он тогда сидел у платформы, положив ладонь на честплейт Доми, улавливая пульсацию искры по истощенному энергополю, а Праул рассказывал, что ждет их теперь. Спрашивал, на что он готов.       – Прости, – бормочет Доми. – Это я виноват, что тебе приходится… видеть это…       – Я не обвинять собираюсь, а помочь тебе, дурак, – он устраивается рядом на полу. – Тебе нужен кто-то, кому ты сможешь передавать воспоминания с сыплющихся дисков. Это позволит продержаться еще долго.       – Я не работаю… как раньше, – шепчет он в ответ, его речь превращается в бессвязную несуразицу: – Не знаю, я... срываюсь. Хочу... Я прихожу в себя с проводами наружу, весь в… я знаю, кто я теперь. Безумный, похотливый, бесполезный… – он выплевывает слова. Можно быть уверенным, никто не произносил их при нем, он сам одаривает себя этими эпитетами, почти смакуя их.       Да и кто бы его оскорблял, если чудом уцелевшего мнемохирурга спрятали от всего мира в стенах «Кимии»? Брейнсторм переживает за него, Праул – не тратит время на пустые оскорбления, он решает проблемы… На этом и нужно сосредоточиться.       – Праул с тобой говорил? – перебивает он.       Доми кивает и добавляет растерянно:       – Он хочет, чтобы я оставался в строю. Сказал, у него есть план.       – Да. Знаю я этот план. Выдать тебе кого-нибудь, чтобы ты использовал его как «флешку». Я против, – жестко говорит он. – Ты не игрушка. Твои чувства – не инструмент. Доми, я буду рядом. Я помогу тебе не сойти с ума. Если мне для этого придется периодически болтать с Праулом, пересказывая ему ваши секретные дела, я потерплю. Хотя ты знаешь, я его ненавижу.       Доми замирает, а потом вскидывается:       – Нет. Нет. Нет. Нет… Это отвратительно, я отвратителен, мне никогда не станет лучше, – он захлебывается словами, вскакивает, взмахивает руками. – Ты только погубишь себя из-за меня, не надо, я запрещаю...       Мда, его партнер склонен к истерикам, но они проходят. Доми не хочет расставаться, он боится и пытается перечеркнуть все разом, чтобы только не мучиться потом... Брейнсторм говорит, он будет мучиться – от разрушения дисков. Праул – что будет способен работать. Два взгляда двух единственных друзей, если можно так выразиться о Прауле, описывали ситуацию с разных сторон... А он переживал за чувства. За то, что делало их обоих живыми на самом деле.       – Я все решил. Ты не можешь просто меня выгнать, Хромдом. Я тебя люблю. Я остаюсь…              Ревайнд обнаружил, что уже несколько кликов с нежностью наблюдает за отдыхающим Хромдомом. Это привело его в ужас: иллюзия, будто его заботит спокойствие мнемохирурга, была слишком отчетливой!       Пивот. Этого идиота, уговаривавшего Хромдома не отчаиваться – судя по всему, после поездки в разгромленный «институт» и окончательного срыва крыши, – звали Пивот, и он действительно слишком любил эгоистичного ублюдка, забравшего потом себе его голову.       Ревайнд скосил взгляд на полку над баром. Трофеи. Десять идиотов, умерших от того, что Хромдом не умел контролировать себя и высасывал окружающих до дна. Насколько Ревайнд мог восстановить события по обрывочным воспоминаниям, эти десять счастливчиков развлекали Хромдома в сумме почти двести тысяч лет. Это значит, что как минимум некоторые из них прожили очень долго…       Был ли Доми в самом начале так же плох, как сейчас? Срывался ли по любому поводу – или мог держаться годик-другой? Сам Хромдом говорил, что мог, но Ревайнд не верил. А Пивот, например, уже точно не расскажет.       – Ох, – сказал Хромдом рядом, – я надеялся… обойдется, – проследив взгляд Ревайнда и предположив, что тот подбирает себе местечко, он добавил: – Я смогу справляться с собой. Я…       – А то, – буркнул Ревайнд.       Фантазия Пивота о долгой счастливой жизни в аду подтвердилась или нет? Доми выглядел искренним, когда отговаривал своего партнера от идеи стать подушечкой для мнемоигл. Он оценивал ситуацию куда более трезво в те времена, чем сейчас. Когда он только понял, что происходит с его блоками памяти, то впал в отчаяние. Но нашлись те, кто его поддержал, и вот... Ха, он больше не хочет подыхать? Что-то он не просит Ревайнда убить его, лишь бы не терпеть боль!       – Твои… флешки, – осторожно спросил Ревайнд. – Их всех выбрал Праул?       – Нет, – Хромдом тревожно потер шлем. Он, кажется, отошел после приступа, и даже иглами не размахивал. Если и вылавливать из него немного информации, то сейчас, когда он… умиротворен.       Ревайнд тоже испытывал эхо удовлетворения и ничего не мог с ним поделать. Пивот был рад, что может облегчить Доми жизнь. Ревайнд успел прочувствовать, насколько искренним было это желание, но все еще не мог представить, что эта мягонькая идиллия продлилась долго. Неясно, каким Доми был партнером, пока не сломал себе мозг. Он ведь все равно торчал от смертей, а не похоже, что Пивот это увлечение разделял. Хромдом показушно заламывал руки, лишь бы его не бросили, строил из себя жертву или действительно заботился о Пивоте? Тот верил в последнее.       Хромдом поднялся, и Ревайнду пришлось сдвинуться следом за ним. В новой кварте пространства было побольше, но это лишь значило, что Ревайнд должен сопровождать мнемохирурга, когда тому взбредает в башку немного покружить. Он подошел к свежеустановленным полкам и коснулся пальцами подбородка одной из голов. Мягко погладил его.       – Пивот… мы любили друг друга. Не смейся! Он был моим conjunx endura, когда… когда все началось, – Хромдом повернулся: – Ты ведь знаешь. Я чувствую... пробелы, Ревайнд. Ты видел, что он подставил мне голову первым.       Формулировка откликалась тоном Праула. «Подставил голову». Никакой нежности... или Доми отстраняется теперь, когда тяжело переживать эту потерю просто бессмысленно?       Доми! Фраг! Он теперь сам произносит про себя это дурацкое сокращенное имя!       «Чем ты его так привлекал?» – Ревайнд не опустил взгляда. Он и раньше обращал внимание на то, как были повреждены детали: не сильно, но заметно. И больше всего его беспокоили отверстия в линзах и визорах. У Пивота они тоже были.       Последнее, что он видел перед смертью, это иглы – очень близко. Какие чувства у него тогда были к Хромдому, а?       – Я знал, что это случится... я начну терять... по-настоящему дорогие мне воспоминания. И все равно... так быстро, – он продолжал гладить голову. – Он не был… подходящим, просто… хотел помочь. Я любил его тоже…       – И сломал, – добавил Ревайнд.       – Рано или поздно все ломаются, – жестко перебил Хромдом. – Тогда я этого не понимал. Остальные… Я все надеюсь, что каждый станет последним. Но даже ты не станешь.       Надеется он! Ревайнд наблюдал, как, шатнувшись к соседнему шлему, Хромдом замер с согнутой спиной.       – Когда Пивот умер... когда я убил его, я месяц не приходил в себя. Праул приказал сохранить потерянные данные, поэтому модулю Пивота подавалось питание даже после того, как искра погасла. Брейнсторм был в ярости, но приказ выполнил. А потом.... я хотел возразить, но... какое это имело значение?       – Ты держишь их на питании, чтобы подключаться? – Ревайнд надеялся, что резкие повороты в ходе беседы помогут Хромдому не провалиться в омут памяти. Не дай Праймус все эти типы были так же привязаны к Доми... – Ты при мне ни разу…       – Они мертвы, – четко произнес Хромдом. – Этот способ помогает в первое время... потом... это больно. Все больнее. Я переписывал нужные данные обратно, а остальное... что ж... я потерял бесследно очень много. Бывало, Праул хотел, чтобы я нашел что-то, о чем я даже не знал, и тогда… я возвращался. Мы прекратили. Я знаю, что любой следующий контакт с мертвым модулем может убить меня на месте.       – Зачем ты тогда держишь их?       – Чтобы помнить, – ответил он таким тоном, будто это очевидно. – Я не хочу забывать их. Это так просто! Они помогают держаться. Не как ты. Ты – самое необычное, что со мной случалось… Но если бы не они, я бы не дожил до нашей встречи.       И жаль, что не сдох! Фраг, он как будто до сих пор любит своих мертвых приятелей. Как он уговаривал их подписаться на эту жизнь, когда был в лучшей форме? Как этот слабый, жалкий тип, потерявшийся в собственной голове, вообще может кого-то привлечь?       Он ведь программировал их, да? Не может быть, что нет. Пара штрихов, и тебя уже называют «Доми».       – Маха привел Праул. Он не очень-то хотел оставаться... жить, – прерывисто поделился он и перетянул ладонь к следующему шлему, с дополнительными линзами над основной оптикой. – А со Скаттерганом нас познакомил Брейнсторм. Это изначально его идея, внешние носители. Ему не нравится, как все вышло. Живые мехи... медленное убийство... он этого не хотел. Скаттерган разрабатывал схему имитации модуля. Дрона для меня. Не вышло…       Представлять, что Хромдом когда-нибудь будет так же рассказывать кому-то о Ревайнде, поглаживая его шлем, было пугающе и отвратительно. Нет, так или иначе, он будет последним. Наконец-то мир, казавшийся незыблемым, качнулся, и куда бы он ни покатился в итоге, когда умрет последний мнемохирург, головы на полке никому не понадобятся.