This war is silent

      Хромдома давно так не накрывало. Он трясся, вырывался, но при этом спотыкался, поскольку сервоприводы не слишком его слушались.       Ревайнд поверить не мог, что приходится уговаривать его подключиться. Но это так: мнемохирург стоял на коленях перед заполненной шлемами стенкой, как перед алтарем, смотрел на них, тихонечко скрипел и раскачивался. По скачкам вентиляции было ясно, что ему хочется трахаться, но, похоже, что-то сместилось в его голове, и он не очень понимал, куда применить это желание.       – Эй, ты что, не понимаешь?! – возмущался Ревайнд. – Если покажешь Праулу, что один вечер в баре с другом вырубает тебя, чем это закончится? Да ты никогда отсюда не выйдешь!       – Хороший…       – Заебало уже! Давай сюда иглы и закончим с этим! Ты издеваешься… – Ревайнд потянул его за руку. Активировались почему-то только три инструмента, а так никакого подключения не получится. Уж Ревайнд-то знал, как больно, когда тебя не на все насаживают, а только частично. Какая-нибудь доля сознания не отрубается, или болевые центры, или еще что-то, и…       – Ты хороший… – смог Хромдом выговорить еще слово, а потом перехватил ладонь Ревайнда, и его понесло: – Ты думаешь… что сможешь продержаться. И сбежать. Нет, нет, нет, ты закончишь, как они!       Как шлемы за спиной, да? Ревайнд нервно передернул плечами. Хромдом знает, что это главный его страх. Хромдом видит его насквозь, и столько лет Ревайнд старается скрыть от него свои мечты о побеге – тщетно.       – Я убиваю всех, кто становится мне близок, Ревайнд, – жалобно застонал Хромдом. – И ты… будешь с ними… Твой модуль… – он погладил его по голове трясущимися пальцами, отчего Ревайнд в ужасе застыл. Казалось бы, он должен был привыкнуть к этой болтовне, она должна была стать рутинным звуком, белым шумом, потому что Доми всегда лезет в искру, всегда говорит то, что точно заденет! – Пивот… просил в последний раз… как будто знал… Праул сохранил его для меня… И тебя тоже…       Хватка на затылке стала сильной. Ревайнд застыл: он паниковал, хотя это не имело смысла, он забыл о своих планах найти в Брейнсторме союзника, все вымылось из головы даже прежде, чем Доми ввел иглы под шлем. Только чувство принадлежности, только готовность подставиться, только тупой страх… и слабая надежда.       Не на то, что удастся разорвать цепи. На то, что он не будет соображать, когда его голову отделят от корпуса.              …он чувствует тепло, когда обнимает ладонью затылок. Нездоровое тепло, неестественное. Шлем медленно нагревается от искусственного питания, и с этим ничего не поделать. Не важно. Эта мысль проскальзывает почти неотрефлексированной, уступая жалобному: «Что я буду делать теперь?».       – Не смогу вас оставить, – произносит Праул за спиной. – Но не буду мешать.       – Я ему говорил… – выдавливает он и замолкает. Бесполезно объяснять такие вещи напарнику. Пустая трата времени и слов.       «Почему ты расчленил его?» – хочется заорать. Справедливый вопрос, нет? Почему не подвести питание в целый корпус, не отделяя голову?! Пивот бы сказал – «да потому что эта болванка ненавидит меня», но это не так, напарник никого не ненавидит, он просто… просто… поступает так, как поступает. Как всегда поступал. Правильно.       Сил возмущаться нет, потому что каждый всплеск негодования немедленно заглушает другая мысль. Он убил Пивота. Он даже не помнит, как сделал это. И напарник сохранил для него возможность… побыть рядом. Вот что важно.       Он аккуратно, чтобы не побеспокоить кабели, подтягивает шлем к себе. Смотрит в оптику. Она не черная, нет, так только кажется. Она зеленоватая, несмотря на трещины вокруг проколов. Как всегда. Лицевые наносерво застыли, но Пивот улыбается. Тепло начинает слегка обжигать металл руки, но он продолжает сжимать голову. Вентилировать. Чувствовать – отчаяние, благодарность, удрученность, тоску, беспокойство… Так много!       Он знал, что это случится. Они оба знали. Он ищет в себе сожаление, но находит что-то другое – желание… заглянуть не только в оптику.       – Брейнсторм не дал гарантий, – предупреждает Праул. Фраг. Заткнись. Ты там хоть что-нибудь чувствуешь?! Ты что-нибудь понимаешь, ты…       Чувствует. Так много боли. Он оборачивается. Улыбается, хотя напарник не поймет, почему, просто отметит это про себя – как возможный симптом чего-то, пока неизвестного. Он знает, почему у напарника нет возможности испытывать нормальные эмоции – он носит в себе столько смертей, что вообще не ценит их. Даже не понимает, почему странно преподносить меху голову его conjunx endura.       Он сам не знает, странно ли это вообще.       Это завораживающая мысль. Он обводит пальцами ребра жесткости на шлеме Пивота и касается уголка губ. Преподнести… голову. Ирония: когда он потерял себя, Пивот стал для него всем. Теперь… что теперь?       Он испытывает всплеск нежности в искре. Прижимается к вздернутому носу щекой. Нос – горячий.       Он боится похоти. Она стала врагом – убийцей сознательного мышления, немезидой контроля. Он боится хотеть, но хочет, и перед Праулом не испытывает неловкости. Тот говорит, что Пивот умер месяц назад. Что в первые же наноклики, как Хромдом почувствует, что теряет контроль, он должен отключиться. Обещает, что вмешается, если что-то заподозрит.       Праулу нужно что-то об Оверлорде, поэтому он так трясется сейчас. А ему налить на Оверлорда, на все дела, которые Праулу нужно извлечь из памяти Пивота, он хочет снова быть ближе. И он может. Сделать Пивота живым. В своей голове. Прямо сейчас…              …розовый визор как будто искрит – вспыхивает в такт возне и скрипам. Но нет, это не оптика полетела, это энергообмен слишком интенсивный. Доми не соизмеряет возможности и желания, ни свои, ни уж тем более его, и поэтому так жарко сейчас.       Мокро и жарко.       Из прорванного топливопровода фонтаном бьет энергон под напором обезумевшего насоса. Если температурные скачки прекратятся… может быть…       – Доми!       Голос подводит, превращается в писк. Да все равно – Доми его не узнаёт. Глухо и страшно рычит, скребет пальцами по лицу, пытаясь попасть в оптики… Так и происходит обычно, причем все чаще: он вдруг ломается, теряется в пространстве, буквально валится на него, и сложнее всего – устроиться так, чтобы обойтись без травм.       – Постой, погоди, а-а-а!       Доми тычется в прорванную магистраль носом. Часть его проводов коротит внутри – слишком много повреждений, много масла протекло, и…       Так жаль, что ужас всегда оказывается сильнее. Он вертится, теряя силы, пытается сказать что-нибудь, хоть как-нибудь встряхнуть Доми, заставить вспомнить… с кем он. Понять, что от него не пытаются сбежать – и нет нужды насаживать так глубоко, так жадно втираться… и бить…       Они чуть ли не сразу выяснили, что ему надо носить визор. Причем покрепче – чтобы в припадке Хромдом не разбил ему оптики. Брейнсторм сконструировал отличный девайс, почти не влиял на обработку видеопотока, но защищал оптосенсоры. Правда, к сожалению, сегодня он снял его в мойке и просто не успел надеть. Так что теперь кончики игл – острые, но не настолько, чтобы быть незаметными, – пляшут, заполняя весь видеопоток. Фокус не успевает сосредоточиться на них. Мокрая оптика плохо фиксирует, что происходит.       Доми обещал добиться восстановления настроек. Оптики – удобный способ добраться до мозгового модуля, когда работаешь с дезактивами. С живыми мехами так не поступают – это слишком… слишком опасно. Для мнемохирурга – потому что скоростное и сходу глубокое подключение сбивает с толку. Для объекта – поскольку невыносимо болезненно и может вызвать нарушения, в том числе памяти. Доми как-то объяснял про сегменты мозгового модуля, про передние платы, через которые проще всего уловить основные акценты и фрагменты краткосрочной памяти. И про подключение с затылочной части, позволяющее выяснить детали и работать с архивами. Он отлично разбирается в этом, когда в себе… но протоколы, отработанные до автоматизма, слетают, едва он утрачивает очередной фрагмент жесткого диска.       Энергон смешивается с очистителем. Надо же было упасть так неудачно… Хорошо, что он умеет отключать болевые центры. Без этого, наверное, он бы не смог вынести эти коннекты. Жаль, что эмоции так же не вырубишь, поскольку видеть Доми таким еще тяжелее.       Нельзя сказать, что Доми перевоплощается, это просто не он. Внутри него всегда жили те, кого он «читал». Фраг, да они познакомились только потому, что Доми нужна была помощь после не сильно удачной «игры теней».       Но то, что берет над ним контроль сейчас… это не старые объекты. И не жертвы тех, чьи воспоминания Доми так пристрастно коллекционировал. Это, наверное, нечто другое – сверхъестественный ужас любого мнемохирурга. У него тысячи рук, тысячи вокалайзеров, тысячи игл, которые способны пронзить Доми насквозь.       И – да. Ужас сильнее всего. Может быть, сильнее него самого, потому что он… он слишком часто ловит себя на мысли, что устал. Что ушел бы, если бы позволила совесть. Ему досадно и стыдно за эти желания. Он знает, что Доми может прочесть их… кто знает, вдруг – уже не раз читал?       Поэтому он извиняется каждый раз, когда Доми приходит в себя.       Доми – тоже. Их жизнь превратилась в бесконечный поток извинений.       Он представлял это себе не так. Не так болезненно. Не так беспросветно, в конце концов!       – Доми! – очиститель жжет вспоротую трубку. Он не может отворачиваться – надо как-то пережать ее. И, фраг, забитые порты сбивают остальное управление. Параметры настроек мечутся в истерике. – Доми, не смей!..       Он понимает, чем все закончится. Он даже, наверное, ждет этого. Неуместно вспоминает, как уговаривал Доми терпеть и искать выход. Вот – их выход. Он спровоцировал каждый приступ, который последовал за тем разговором. Надо было послать Праула в шлак. Надо было помочь Доми, когда он действительно искренне просил об этом.       Нет, нет, нет, как он может так думать?       Он больше не отбивается. Аварийные системы пытаются увести его в стазис, и он борется с ними, сопротивляется забытью, из которого не вернется. Ему нужно сказать самое главное. То, что важнее его усталости, страха и слабости.       – Не смей… забывать меня, – повторяет он, пытаясь поймать голову и встретиться взглядом… хотя бы ненадолго. Это пустой взгляд. Чужой взгляд. Взгляд боли – и только боли. – Я… тебя… люблю. Не смей забывать это… – хрипит он. Вокалайзер чем только уже не жалит. Едва ли можно разобрать его слова – но скоро Доми сможет использовать его модуль для сохранения тех данных, что сейчас теряет… и он обязательно прочтет это позже.       Он ведь никогда не может удержаться, идиот! Эта его фрагова страсть убила их обоих!       Он перестает мотать головой – и кричит, когда иглы пробивают линзы. Оптосенсоры трещат внутри. Так громко! Жгучие, раскаленные острия скребут по неокортексу.       Фраг, ублю…              …Трепан сплетает пальцы – этот жест не изменился со времен стажировки.       Тогда Трепан работал на Сенат и еще не знал, что власть сменится. А вот он знал. Пожалуй, если бы не он, все повернулось бы иначе для всего «института», но Оптрониксу были нужны мнемохирурги на службе. Однако Трепан никогда не зацикливается на «если». Для него, славящегося идеальной для их профессии отстраненностью, не существует вариантов, есть только настоящее.       Даже прошлого, возможно, как такового не существует. Ведь оно меняется с помощью инструментов.       Он смотрит на замок из тонких узких пальцев, которые – в другое время – абсолютно естественно продолжают иглы. Трепану можно только завидовать – он как будто активировался мнемохирургом. Может ли он быть первым? В эпоху, когда альтмод означал для тебя все, Трепан – моноформер – по-своему удержал власть и влияние, и по какой еще причине, если только он не изобрел эту науку?       Трепан не опровергает эти слухи и не поддерживает.       – Праул хочет… чтобы я работал… с Оверлордом, – он слегка разводит руками.       – Сожалею, – отрезает Трепан, – но нет.       Он замирает. Следовало ожидать, что ответ будет таким. Трепан – не Праул, по его лицу можно прочесть, что он хочет сказать. Он почти не улыбается, никогда не выходит за рамки профессионализма, и никакое содержание мозгового модуля не способно удивить его, однако всегда заметно, рад он или обеспокоен чем-то, недоволен или расслаблен.       Умение считывать чужие мысли не всегда влечет за собой высокую эмпатию. Даже напротив – для мнемохирурга, что при Сенате, что при Оптимусе Прайме, это опасный баг, а не важное дополнение. И все же он неплох в этом: в наблюдении за мехами, в анализе их жестов и ужимок, улыбок и взглядов. Ему нравится наблюдать. Праул был аналитиком в их дуэте, а он… он всегда действовал по наитию – и оказывался прав. Он интуитивно улавливал чужие эмоции задолго до того, как набился Трепану в ученики.       И поэтому сейчас он видит волнение в том, как именно сжаты в замок пальцы, желание скорее избавиться от прилетевшего ученика – в том, как Трепан говорит чуть быстрее, чем обычно... и секреты. В его оптике. Столько же секретов, сколько дополнительных линз на его шлеме, помогающих ему ювелирно взаимодействовать с чужими модулями.       Бесполезно возмущаться. С руководителем «института» не получится спорить – кому достанется какой объект, решает он. Если бы Оверлорд пробыл подольше на Колдооне IV, он бы успел прилететь туда и запустить в него иглы, как Праул и хочет, но Оптимус был в ярости. Предателя, перебившего многих солдат и сломавшего военное превосходство автоботов на планете, перевели в «институт» так быстро, что даже Праул не успел вмешаться.       – Почему?       Трепан смотрит ему в визор – открыто, чуть раздраженно, нетерпеливо. Ему не нравится, что ученик отвлекает его от дел и задает вопросы, ответы на которые очевидны.       Он уже знает, что наставник скажет, и ему… обидно. Неприятно.       И он злится, что великая тайна ускользает от него. Оверлорда подослал Мегатрон. Он должен был обезглавить верхушку автоботской армии – это очевидно. Что пошло не так?       И – что творилось в голове Мегатрона, когда он создавал этого… монстра? Убийцу невероятной мощи, идеального… актера?       – Ты можешь быть правой рукой Праула, Хромдом, но ты – не компетентный мнемохирург, – отрезает Трепан. Да. Обидно. Больно. Он вздергивает подбородок. – Я знаю, за чем ты охотишься. В моем «институте» не место… непрофессионализму.       – Перестань! – кривится он. – Ты знаешь… что я хорош.       – Был хорош, – кивает Трепан. – Мне жаль, что фетиши оказались для тебя важнее работы. Возвращайся к Праулу и передай, что я доложу Прайму лично обо всем, что узнаю.       Даже «читать» не нужно, чтобы понять: он скрывает Оверлорда абсолютно сознательно. Бережет Оверлорда.       – Это неправильно, – он старается, чтобы голос звучал мягче. Старается передать им Трепану, что понимает все и так. – Праул не одобрит…       Трепан серьезен и собран. Сжат, как пружина. Они давненько не виделись, но он явно не простил его за тех конов… несколько сожженных болванок. Они ничего такого не знали. Никому не были нужны. И они пережили встречу с Мстителями… Это так мелко. «Непрофессионализм». Мелочно.       – Я присягал не Праулу, – отрезает Трепан. – Улетай, Хромдом.       Он больше ничего не добьется здесь, и остается одно.       – Когда закончишь с Оверлордом… обеспечь его отправку на Гаррус-9.       – Гаррус-9?       – Да. «Меритум» уже его ждет, – Хромдом ухмыляется. Будет уже не важно, что там Оверлорд знал или хотел, когда Форт Макс подключит его к «Меритуму». Праул выбил разрешение у Оптимуса, так что Трепану не защитить его…       Защитить. Почему он пытается сделать это? Что хочет спрятать?       Он нервно трет кончики пальцев друг о друга.       – Хорошо, – отвечает Трепан. – Прощай.       – Приятно было повидаться, – огрызается Хромдом.       Горькая обида смешивается в нем с яростью. Трепан смеет… Трепан сам назвал его «лучшим»! Да он даже не представляет, что такое – свобода желать и исполнять эти желания! Разочарование треском вливается в последние слова, которые он произносит, прощаясь с наставником…              …он переворачивает один корпус. Другой. Нет, он не сошел с ума, он видит по их спинам, колесам, крыльям, что это не Трепан, но ему… кажется… что вот-вот…       Трепан – хрупкий мех. Легко не заметить его в этом хаосе.       Это безумие. Это какое-то безумие. Оптики мнемохирургов продырявлены иглами, головы разбиты, корпуса выгнуты. Они стоят на коленях, лежат, уткнувшись шлемами в пол, над верстками, вокруг столов, рядом с разлитыми кубами…       Внизу была вечеринка. Наверху работали старшие мнемохирурги. В одном из помещений коннектились двое: один прожжен насквозь, другой выбил себе мозги собственной рукой. Он замирает, встает на колени рядом с посеревшим катером, разглядывает его. Губы застыли в неестественно экстатической улыбке. Под каждой оптикой – пять небольших углублений в металле. В оптике – пять глубоких дыр.       – Его здесь нет, – догоняет голос Праула, вонзается глубоко в аудиодатчики, буквально в мозговой модуль.       С тех пор, как он вернулся в «институт», он мечется от дезактива к дезактиву. Мертвецы зовут его. Он всех их почти не знает, разве что некоторых… Трепан воспитал целое поколение новых учеников. И все они умерли. И все они убили себя.       Праул берет его за плечо и громко повторяет.       – Его здесь нет!       Это… плохо? Хорошо? О, он ненавидит Трепана! Мнительный, совершенный, беспристрастный, идеальный – во всем… Похвала такого наставника – нечто особенное. Он помнит, как это было… приятно. Как льстило.       А еще – сочувствующий. Удивительно, но он всегда чувствовал это в своем наставнике… Эмоции никогда не отвлекают его от работы. Не придают ей особый вкус. Но он испытывает их, и много. Ценит их – собственное мнение, собственную позицию, собственные чувства.       Он видел это? Как все его коллеги корчатся на полу? Как вгоняют иглы себе в головы?       Он сделал это? Он сбежал? Или ему нужна помощь, прямо сейчас?       – Соберись, – призывает напарник. Приказывает. Слова звучат как будто издалека, сквозь синтевату. Праул продолжает что-то говорить… наверное, что-то важное.       Трепан держал его руку, когда он впервые подключался к меху. С него все началось… всё. Вот что важно – а не то, как наставник от него отвернулся потом.       Еще он думает о том, что его коллеги здесь столкнулись с чем-то… ужасным. Необъяснимым. Поразительным. Он хочет знать все.       И еще – о том, что никто больше не выставит его из «института»…       «Держи кисть немного под углом, но пальцы – прямыми», – Трепан подхватывает его руку с тыльной стороны и уверенно ведет вперед. Мех перед ним – кто-то из богатеньких жителей Аякона, развлекавшийся почти тем же, чем Дай Атлас, но не обладающий документальным разрешением на это. Или правом на рабов. Или званием духовного лидера.       Официальное расследование, выживший свидетель (или жертва, кто-то там), потом – отказ от добровольного признания… и ты становишься образцом, на котором неопытные мнемохирурги проводят первые операции. Гаскет. Гаскет его зовут, этого меха со свернутой челюстью – коп, который его арестовывал, не сдержался…       Когда он сам работал в полиции, то даже представить не мог, как легко на самом деле получить все нужные показания даже от того, кто ничего не делал. Что уж говорить о виновных.       Он тянется к лежащему на полу «института» катеру с пятью отметинами под каждой оптикой, чтобы повернуть его голову поудобнее…