This war is silent

      ...преступники, которых он арестовывал, редко блистали обшивкой, подобно сенаторам. Такой объект у него впервые. Гаскет – его имя не задерживается в памяти – упрямо сжимает губы, но не сопротивляется, собираясь принять допрос с достоинством. Никого этим не впечатлить. Для Трепана Гаскет – всего лишь один из сотен объектов, более того, работа скучная, не творческая. Выпотрошить память – не провести «игру теней», в конце концов.       А он впечатлен другим, что уже в прошлом: тем, как Гаскет скрывал преступления, как ловко обманывал мехов, притворяясь их другом, входил в доверие... и ведь никто не удивлялся и ни в чем не обвинял его, когда прирученные им мехи умирали. Гаскет выбирал только тех, до кого никому не было дела. Сознательно, продуманно, но – со страстью психопата, одержимого одним и тем же способом убийства и типом жертв.       Баррикейд проделал хорошую работу: выследил его, вывел на чистое масло. Правда, неплохо так огреб за нее вместо благодарности, но... такое случается с хорошими копами. Праула тоже по шлему не гладили, когда он со своими расследованиями норовил залезть в Сенат. А ведь у него всегда были достаточные основания! Баррикейд, конечно, забрался не в Сенат, но имя Гаскета неотрывно связано с огромными суммами, социальной активностью и благородным меценатством. То, что столь уважаемый деятель оказался садистом и убийцей, – нонсенс.       – Подготовь его, – кивает Трепан.       Предвкушение занимает все мысли, но нельзя просто всадить иглы в преступника, игнорируя правила безопасности. В конце концов, он должен дожить до оглашения приговора в своем уме, а значит, нужно подстраховаться.       Их пригласили для насильственного извлечения показаний – так делают, когда улики есть, но преступник отказывается сотрудничать. Вполне официальная помощь, которую полиции оказывает вполне официальная служба. Мнемохирургия – не таинственный миф. Их скрытая жизнь – «институты», «игры теней», – вот где настоящая тайна. А сейчас они – специалисты, помогающие правоохранительным органам.       Гаскет молчит. В его взгляде плещется презрение. Он обречен, но точно ни о чем не сожалеет. И, ко всему прочему, отказывается делать признание, досаждая копам, вынуждая обращаться к другим службам… а кто это любит?       Теперь этот самодовольный богач станет учебным препаратом. Он, конечно, не знает, что перед ним новичок. И не узнает, даже если что-то пойдет не так. Одно лишнее замыкание, сплавится мозговой модуль – и ему будет налить! Или – он очнется, не имея понятия, кто и что делал в его голове. Перед вмешательством объектов всегда отключают – Трепан много говорит о гуманности, с ним никто не смеет спорить, даже если речь о массовых убийцах.       Наконец, Гаскет уложен на платформу и вырублен. Медицинские кабели подводят в его сеть питание на случай возможных нарушений. Как только мехи не реагируют на иглы в голове! От судорог до неожиданных цепных отключений. Ни в коем случае нельзя, чтобы он дезактивировался во время следствия. Любой другой объект – хоть ржой покройся, но в громком деле убийцу должны предать правосудию.       Его шлем не съемный, а часть конструкции, поэтому приходится срезать верхушку. Останется шов, но жить с ним Гаскету недолго.       Пока он работает, Трепан скучающе читает дело. А вот он уже в курсе. Легко собрать слухи в участке, если ты бывший коп. У него остались приятели, старые коллеги, которые не прочь перекинуться парой слов. Не все, особенно это касается оперативников, отдают себе отчет в том, что он не просто перевелся в другое подразделение, а отдал значок. Так что он собрал сплетни и в курсе: и про Баррикейда, который всех тут достал, и про Гаскета, которого хорошо бы тихонько сплавить, но уже не выйдет, и про его выжившую жертву… кажется, его зовут Дрифт. Пресса не затыкается, рассказывая о мрачной истории: злодей, притворяющийся добряком, рыщущий по Дэд Энду в поисках наивных и отчаявшихся, чтобы превратить их в свои игрушки и накачать кислотой до смерти… В новостях описывают ритуалы, реки энергона, мрачные бункеры и шлак знает что еще. Он уверен, что все было куда прозаичнее. Маньяков пресса почему-то одаривает особенной любовью.       Сейчас он увидит, что из слухов – правда. То, что его инициация происходит во время столь громкого дела, – знак доверия, не так ли?       Трепан откладывает датапад и подходит.       – Готов?       – Да, конечно, – он встряхивает рукой.       Ладонь Трепана намного меньше. Чтобы иглы совпадали по длине, он приобнимает пальцы ученика, прижимаясь кончиками к кончикам.       – Ты ведешь, я корректирую. Если будет угроза ошибки, перехвачу контроль. Нам нужны имена всех жертв и обстоятельства смерти, – голос звучит деловито. – Приступим.       Он кивает и сосредоточенно смотрит на замершие рядом кончики игл. Они потому и не подключаются через шею, что всю проводку разворотят. А вот напрямую в модуль вдвоем лезть удобнее.       В последний наноклик он сожалеет, что Гаскет в оффлайне...              ...он скользит ладонью по красно-белому корпусу, беспомощно раскинувшемуся на платформе. Чувствует спокойную, ровную вибрацию. Накачанный гипнотиком, Дрифт не очнется, даже если ударить, но он не собирается бить. Невесть откуда взявшиеся внешние повреждения вызывают вопросы, а у Дрифта не должно зародиться и тени сомнения.       Он берет руки Дрифта и перекладывает ему за голову, обнажая суставы под наплечниками. Гладит их недолго – на них видны свежие следы затяжки, довольно грубой, но зато крепкой. Он наклоняется, сплетает пальцы Дрифта друг с другом, щелчок за щелчком, не ломая, но фиксируя, и не отрывает взгляда от безмятежного фейсплейта. Его скромный гость отдыхает. Доверчиво заправившись тем, что ему предложил радушный хозяин, он вырубился – и лишился права голоса. Да и полно, не было никакого права голоса у отброса из Дэд Энда, даже отмытого, оттертого, прочищенного изнутри...       Уж он позаботился, чтобы Дрифт привел себя в порядок. Поверил в его расположение. И чтобы жертва ничего не заподозрила, когда проснется, он тоже позаботится...       Новым гостем хочется насладиться подольше. У него фейсплейт идеальной жертвы. Тихой, послушной жертвы, которая не станет отбиваться, даже если узнает, что его благодетель вовсе не так добр. Что ему позволено остаться лишь затем, чтобы удовлетворить чужую невыносимую потребность в сладком и таком справедливом упоении.       Дрифт и так умрет – от нейроусилителей, голода или в уличной драке. Зачем растрачивать материал, если он может красиво и тихо погаснуть здесь, веря, что наконец-то нашел спокойный уголок?       Он кладет руку на шлем Дрифта и пальцами зажимает магнитные замки, а другой – открывает его медпанель. Дрифт сам сказал ему технический пароль, когда он впервые вызвался помочь, и теперь, когда все активные процессы притуплены, он – не хозяин своему корпусу. Его легко вскрыть.       С тихим восторгом он смотрит на исцарапанные разъемы в неокортексе. Дрифт рассказывал про какого-то медика, недавно выбившего из него зависимость от нейроусилителей. Нашел же кто-то время на бесполезную болванку! Увы, работа того медика, Рэтчет его звали, бессмысленна. Истощение нейросети входит в планы, а значит, Дрифт подсядет снова, незаметно для себя.       Он умрет не сегодня. Нет, он потухнет очень-очень медленно, активная краска потускнеет еще при пульсирующей искре. А Дрифт до последнего будет благодарить его за помощь и поддержку, не зная, что та же рука, что передает ему куб каждый вечер, гасит его ночью.       Он улыбается Дрифту, подключая чип. Корпус вздрагивает, и он прижимается к нему целиком, впитывая дрожь, и даже осторожно касается губ, слыша треск усилителя рядом. От них еще тянет терпким запахом недавней заправки.       Поначалу Дрифт бросался на энергон с жадностью и опасливо ждал, когда потребуют плату. Но ему не нужна осознанная жертва. Ему нужно, чтобы Дрифт поверил в искренность протянутой руки. Чтобы сжимал ее, когда будет умирать. Довести кибертронца до смерти нелегко, но он отточил свое искусство на других... они тоже ничего не замечали, оставаясь у него в гостях. Разве что чувствовали себя все хуже с каждым днем, но, увы, дело в их природной ущербности, в том, что им некуда уйти...       Дрифт, как и другие, часто поминает Праймуса. Отбросам вроде него не на что надеяться, кроме как на чудо. И он готов стать для Дрифта чудом... жестоким, первобытным чудом; он эквивалентен богу сейчас... и далеко не так безразличен, как Праймус. Напротив. Он исполнен чувств. Просто ему, как любому божеству, требуется жертва.       Он выпрямляется и неторопливо раздвигает детали честплейта, одну за другой, надавливая на каждую так, что трансформационные цепи скрипят. Нутро Дрифта обнажается перед ним – а на фейсплейте его все еще – восхитительная застывшая маска спокойствия. Он, наверное, никогда в жизни никому так не доверял...       И не доверится больше.       Медицинского или инженерного образования у него нет, но есть внушительный практический опыт. Он будет отключать цепь за цепью, выдавливая из искры больше и больше сил, выжигая Дрифта сеанс за сеансом все сильнее. Тепло камеры под ладонью жгуче отзывается внутри, когда он соразмеряет напряжение, следя, чтобы Дрифт случайно не умер. Поначалу он частенько ошибался с дозировкой, и жертвы погибали. Или приходили в себя распятыми и выпотрошенными заживо, и это тоже неприятно – без услуг подпольного мнемохирурга их уже не заставишь доверять, а с «институтом» он предпочитал не связываться. Ему не нравились гневные крики или испуганные мольбы, ему нравилась тишина, пропитанная благодарностью и его безусловной властью. Дрифт чувствовал себя таким обязанным за помощь. И таким... больным. И как здорово, что никакая сила во вселенной не заставит его обратиться к медикам за помощью, спасибо Рэтчету, кем бы он ни был! Дрифт вспоминал о нем с ужасом и верил, что ему станет лучше, если он немного потерпит. И будет нормально заправляться.       Никто его не разубеждал.       Он не трогает Дрифта ниже поясного блока. Нейроусилители стимулируют и интерфейс-систему тоже, и Дрифт течет, пока он за ним наблюдает. Эти пятна смазки он не прибирает, когда дело доходит до заметания следов. Возвращаясь в онлайн, Дрифт смешно смущается признаков возбуждения, никогда не говорит о них хозяину дома, зато почти уверен, что влюблен в своего благодетеля настолько, что не может сдерживаться. Это ведь правда так. Простофили вроде него не знают иного способа благодарности, кроме как поделиться самым, со своей точки зрения, сокровенным.       Но ему не нужны порты отброса, в которых каких только грязных джамперов не побывало. Самое сокровенное он возьмет сам: светлую, беззащитную искру. Дрифт сам отдаст.       Он отсоединяет и пережимает кабели, перенаправляя всю нагрузку на один узел. Потом на второй. Статика покусывает его пальцы, когда он погружает их глубоко в комплектующие Дрифта. Следующий шаг – выкачать его. Лишить топлива. Все нужное под рукой – насос, контейнер, зажимы, едкие химикаты, которые он закачает в бак, выжигая последние капли. Высушенный, опустошенный, обесточенный, Дрифт будет жить лишь благодаря тому, что он заботливо сохранит минимальное количество подключений к камере искры.       Это фантастическое ощущение – награда за долгую и мастерскую игру. Дрифт ничего не подозревает. Он преодолел настороженность и недоверие, перестал думать о свободе на грязных улицах, оставаясь добровольно, стыдливо принимая энергон, за который не просят платы, ощущая себя бесконечно признательным. У него смешная дурацкая улыбка, искренняя, смущенная, когда они беседуют, подзаправляясь вместе. Он не знает, что в стакане – отрава.       Не знает, что, едва его сморит привычная усталость, радушный и заботливый хозяин дома, в котором его приняли, не требуя ничего взамен, вскроет его и распнет на платформе, чтобы просто... смотреть. С замиранием искры, которое не переживешь даже при самом страстном интерфейсе.       Отступить на пару шагов назад, застыть, впиваясь взглядом в брызжущие охладителем трубки, вспышки коротких замыканий и темную, безжизненную оптику...       Потом он вновь заправит его слабозаряженным топливом. Восстановит энергосеть. Извлечет нейроусилитель. Приладит платы и сотрет медицинские логи. Дрифт очнется усталым и немного возбужденным. Приведет себя в порядок и спустится поприветствовать его, сядет, смущенно сводя ноги. Будет стесняться и стараться вести себя прилично, соответственно месту, в котором оказался. Ведь между ними – культурная и классовая пропасть.       А он будет улыбаться Дрифту – так, что тот не почувствует снисхождения. Только доброту и заботу. И так до самой смерти...              ...яркие цвета бледнеют, становятся дезактивно-серыми, и он, недоумевая, пытается выловить детали, настроить фокус. Почему он видит так нечетко? Почему видеопоток идет помехами, и сквозь корпус красно-белого гонщика, брызжущего отведенным от систем хладагентом, проглядывает чья-то еще броня? Золотисто-зеленая, благородно блистающая, отполированная...       – Достаточно, – слышит он.       Кто здесь? Он ведь один! Он всегда один, когда...       Трепан.       Он лязгает ладонью по платформе рядом с головой Гаскета, когда окончательно возвращается в реальность из чужих воспоминаний. Они отпускают не сразу, хотя Трепан держит его за запястье, и он – настоящий, в отличие от Дрифта. Но как невероятно... ярко! Подробно, четко, насыщенно! Он пытается что-то сказать, не стесняясь восторга, но просто не может выразить чувств. Не может отличить свои эмоции от жестокой радости Гаскета.       – Почему... ты меня остановил? – спрашивает он, тяжело вентилируя.       Вид вскрытого шлема Гаскета напоминает ему о Дрифте. Трепан смотрит как-то неодобрительно, вот о чем он должен думать. Что-то пошло не так?       – Ты увлекся, – пальцы Трепана разжимаются. Другой рукой он подключен к мозговому модулю Гаскета прямо сейчас, а с учеником общается, не прерывая сеанс. Они начали вместе, наставник контролировал каждый его запрос, бесцветной тенью скользя рядом по чужим воспоминаниям, но потом – растаял. Исчез.       Но не переставал наблюдать, очевидно.       – Все в порядке, – он шевелит пальцами. Странное ощущение после прерванного контакта раздражает его, но не так сильно, как то, что он не увидел финал. – Разве моя задача не в том, чтобы зарегистрировать преступление от начала до конца?       – На сегодня достаточно, – откликается Трепан спокойно. – Дальше можешь наблюдать.       – Можно я... – начинает он и читает в оптике наставника строгий, раздраженный отказ.       Остается только кивнуть и отступить. Ноги едва слушаются. Он пятится – и хочет видеть выпяченную искру жертвы, а не обессмыслившийся фейсплейт преступника. Однако чужое воспоминание, только что – немыслимо яркое, ускользает. Он прикусывает пальцы, чтобы заставить иглы убраться в пазы.       Это всегда так тяжело – оторваться от объекта? Как будто он пытается отрезать кусок от себя самого! Трепан не выглядит увлеченным или впечатленным, он нависает над Гаскетом еще недолго, а после – равнодушно приказывает:       – Приведи его в порядок.       Он приступает. Спаивает надрез, собирает шлем заново. Одна из обязанностей стажера – обустраивать рабочее место до и после сеанса. Открывать мозговой модуль объекта, настраивать поддерживающее оборудование, если оно вдруг требуется... оно нужно, если им приносят мертвых. Такое случается редко, с дезактивами работать опасно – в первую очередь, для мнемохирурга. Трепан говорит, нет воспоминания сильнее смерти. Это – наивысший пик активности перед абсолютной пустотой. Чужая смерть может сломать наблюдателя, вовлеченного слишком глубоко.       Руки движутся сами собой. В это время он смотрит на платформу и видит не преступника, нет. Видит тайну, до которой больше не сможет дотянуться. Он хотел бы посмотреть на других жертв, на все ошибки Гаскета, на то, как разные мехи гасли по одному сценарию. С огромной долей вероятности Гаскета ждет плавильня. Дело слишком громкое, чтобы переписывать преступника под шумок. Баррикейд так все обставил, что другого варианта просто нет.       Он замирает, задумываясь. Почему он сожалеет? Гаскет – маньяк. Хотя, безусловно, – эстет. Он виновен во всем, в чем его обвиняют, сомнений нет: под маской доброжелательного и щедрого мецената прятался психопат. Но от них, мнемохирургов, не требуют оценочных суждений. Они предоставляют записи фактов и свидетельствуют в суде… официально. Обо всем остальном ходят лишь досужие слухи. И все же: когда он закрывает модуль Гаскета, он испытывает невероятное разочарование и обиду.       Трепан так невозмутим! Вспышка зависти быстро проходит. Это ведь первый сеанс, так? Ученики совершают ошибки и учатся на них; то, что Трепан отозвал его, не значит, что его попросят вон из «института», так что короткая эйфория от погружения в чужие мысли еще вернется. Он научится сосредотачиваться на деле...       – Прости, – говорит он с искренним сожалением. – Я не справился.       – Это непросто – отделять себя от объекта, – Трепан протирает иглы сухой дезинфицирующей салфеткой, а смотрит прямо в визор – и ему как будто не требуется подключаться, чтобы видеть ученика насквозь. Дело не в том, что он растерялся и забыл, зачем он в чужой памяти, а в том, что ему понравилось увиденное – и он не смог этого скрыть.       – Я не думал, что – настолько, – признается он. – Но я на это способен. Если... пока я его не запаял, мы могли бы... подключиться еще раз? Вместе? В тренировочных целях, конечно.       Он запинается. Слишком... откровенно, да? Он все еще под впечатлением, вот и сморозил глупость. Фраг, с Трепаном стоит вести себя осторожнее! Легко привыкнуть к тому, что самый проницательный в мире мех – Праул, а остальные и половины его мозгового модуля не стоят. Но Трепан побывал в стольких головах... во сколько раз его опыт объемнее опыта среднестатистического меха?       – У тебя будет еще много возможностей потренироваться, Хромдом. Ты не провалился, – вдруг смягчается Трепан. – Увлекся, но не навредил объекту. Это обычная ошибка новичка, отстраненность вырабатывается с опытом.       Он опускает взгляд.       – Спасибо, – говорит он, хотя вовсе не испытывает облегчения.       – Я надеюсь, ты помнишь, что каждое вторжение в мозговой модуль оставляет след. И причиняет боль, даже если объект оффлайн и ничего не запомнит. Для процессора ничего не проходит бесследно. Гаскет заслуживает наказания, но мнемохирурги не пытают. Мы выполняем поручения Сената, а не мучаем заключенных. Все как в полиции – мы должны передать его суду целым и в своем уме.       Трепан проводит «игры теней»! Насильственно перекраивает неугодных мехов, чтобы Сенат остался доволен. Так что лекции по этике – видимо, форма самоутешения. Трепану стыдно за себя? Он жалеет, что продал свой талант правительству?       В любом случае, он тоже лицемерит. Так что не ему рассказывать, как важно, чтобы Гаскет не мучился процессорными помехами перед казнью...       «Как в полиции». Трепан что, не понимает, что копы вольны делать с мехами в изоляторе что вздумается? Он сам никогда не принимал участия в развлечениях коллег, спускавших пар на задержанных, Праул этого тоже не одобрял, но они не раз становились свидетелями полицейского произвола. Как мехакриминалисты, они вообще видели немало жертв.       Только теперь, осознав, как невероятно прекрасно – держать чужой актив в ладонях, – он знает, что простое наблюдение меркнет по сравнению с насилием, совершаемым лично. Изощренным, обдуманным, со знанием дела обставленным... Он всегда брезговал бить или участвовать в травлях, уверенный, что подобное поведение ставит его на ступень ниже; и не собирался – ни в коем случае – менять свое мнение и пачкать руки. Однако смотреть изнутри... совсем иное. Всматриваться. Впитывать.       Он – не убийца и не насильник. Зато поймал таковых десятки – раскрытых преступлений за их с Праулом спинами немало. И вот наконец-то он видит не результат чужой изобретательности, не место преступления, по которому можно лишь восстановить события, а само преступление. В красках. В полном объеме испытываемых чувств и переживаний...       Нет. Не в полном. Он насладился короткими кликами медленного умирания жертвы, тем, как постепенно отказывают ее системы, но это – взгляд лишь с одной стороны. А он больше не обязан жить в одной плоскости. Мыслить односторонне. Он может быть одновременно убийцей и жертвой, так ведь?       Испуганный и окрыленный этим открытием, он пропускает мимо аудиодатчиков все слова Трепана. Перед ним на внутреннем экране – беспомощный, дрожащий, искрящийся Дрифт, и между его бедрами уже целая заряженная лужица смазки, но он смотрит в фейсплейт, а не на нее, презирая любое низменное возбуждение и наслаждаясь самой жизнью, трепещущей в открытой камере.       Ярче – когда «читаешь», а не когда вспоминаешь «прочитанное». Теперь он знает. Но еще – чужое воспоминание ярче любого его собственного. Может, потому что оно совсем свежее? Это неожиданное открытие, которое еще стоит исследовать.       Он заканчивает работу механически, не в силах отпустить мысль о Дрифте. Он ведь тоже должен быть где-то здесь? Не получится ли… пообщаться с ним немного? Это не так сложно, улучить момент и остаться наедине, когда долго работал в системе и знаешь, как все устроено. Дрифт ничего не видел, судя по всему, это правда. Он не мог запомнить, что Гаскет с ним проделывал. Однако... он чувствовал – не только постоянное истощение. Дрифт доверился, и его предали. Как он переживает это? Хочет ли жить дальше?       – Трепан, а ты не знаешь... пострадавший, – он избегает имени, не очень четко осознавая, почему. Возможно, потому что хочется и его назвать объектом? – еще здесь? Я слышал, он замкнулся в себе...       – Говорят, – подтверждает Трепан. – Почему ты интересуешься?       Слишком проницательный. Слишком.       Он отводит взгляд.       – Он ведь в своем уме. Возможно, его показания тоже пригодились бы на суде?       Что испытал Дрифт, когда понял, каков Гаскет на самом деле? Он отчаялся? Разозлился? Было ли в нем, как думал Гаскет, действительно теплое чувство к своему благодетелю, или он однажды остался в богатом доме, надеясь при случае обнести его, и попал в ловушку?       – На работу с ним запроса не было, – спокойно отклоняет предложение Трепан. – Отвечая на твой вопрос: его здесь нет. Баррикейд пристроил его в центр психологической помощи. Кажется, десептиконский. Его курирует сенатор Рэтбэт. Туда нас не пригласят...              Ревайнд чувствовал ладонь, лежащую на фейсплейте, и боялся проверять, активируется ли оптика. Хромдом прижимался сзади, по-прежнему возбужденный. Ревайнда обжигало жаром, вырывающимся из его похрипывающих кулеров. Привычно пахло горелым, а из контейнера неподалеку – они успели расставить не всех, прежде чем Прайм начал собрание, – на Ревайнда черными линзами смотрела голова Маха.       Не кончился ли у него заряд, пока Хромдом, обо всем позабыв, трахал порты и мозги нового conjunx endura? Они в каюту толком зайти не успели, как ему приспичило...       Он попробовал дотянуться до контейнера, но не вышло. Он удивился – и тут же разозлился на себя. Можно было уже привыкнуть! Даже после короткого погружения в мысли Хромдома ему тяжело «вернуться» в собственный корпус. «Родные» воспоминания мнемохирурга менее яркие, не такие четкие, но зато похожи на полное погружение. Теперь Ревайнду кажется, что его руки куда длиннее, что у него есть колеса... и иглы.       Что он может развернуться, всадить их Хромдому в голову – и вернуть ему немного ада. С процентами. Увы... увы, едва ли есть что-то, чем Ревайнд может Хромдома оттолкнуть или испугать. Этот извращенец сидит на чужих эмоциях, любых, так что злость, гнев, испуг одинаково развлекут его. Фрагнутый коллекционер.       Как бы то ни было, у Ревайнда нет игл. И он – маленький кассетбот, которого вдавили в пол. Он может только послушно лежать и надеяться, что Хромдома отпустит, и что в бреду он не попытается содрать с Ревайнда маску.       Он уставился выше головы Маха, в стык пластин обивки. Каюта прорезинена: тонким слоем, но заметно, когда об нее бьешься. О, отвратительно дотошная забота со стороны Праула! Он готовил этот уютный уголок для своего мнемохирурга... и своего дрона, так ведь? Хотел подсунуть Доми себя.       Ревайнд постарался не думать о Прауле. О ком угодно, только не о нем... в голову, конечно, лез Гаскет. Первый опыт Хромдома в качестве мнемохирурга, неудачный, но важный.       Почему вдруг всплыло это воспоминание? Оно ведь из очень старых, а их Хромдом постоянно переписывает с сыплющихся участков на более-менее рабочие. Оно логически продолжает беседу с Праулом, в которой напарник расхваливает его и тешит комплиментами, выражает заботу, которой Хромдому сейчас так не хватает. И оно точно было очень дорогим! Драгоценным. Так что единственная причина, по которой цельный участок памяти мог внезапно сломаться, это слишком частые обращения к нему. Блоки памяти Хромдома очень хрупкие, атаку запросов к одним и тем же участкам они пережить не способны. Если он разнервничался, замкнулся в прошлом и стал теребить диски... немудрено, что те повредились.       – Идиот, – прошептал Ревайнд в его ладонь.       В коллекции мнемохирурга скопилось столько извращенного вуайеризма, что Ревайнда нечем было удивить. Хромдом любил примерять разные роли, а теперь стало ясно, как он это распробовал. Гаскет, должно быть, восхитил его. Хромдом и прежде не брезговал наблюдать за насилием, однако снафф-видео и мельком зарегистрированные нарушения протокола, когда копы возили задержанных по стенам, – совсем не то. Работая, погружаясь в мехакриминалистику с головой, Хромдом искал ответы... как он может удовлетворить безграничный голод? Как свободно подпитывать свои пристрастия, не нарушая закон?       Хромдом всегда восхищался теми, в ком хватало унутрия на то, чтобы показывать власть. Восхищался самим процессом поломки: физической, психической, моральной. Для себя он выработал мягкую и мучительную, высасывающую силы стратегию принуждения... почти как Гаскет. Правда, он не умеет притворяться. Истинная сущность прет из него наружу, и как бы он ни старался, он чувствует свое несовершенство. Ущербность.       Однако он очень целеустремлен, даже в нынешнем жалком состоянии. Он пытается подражать Гаскету как умеет. Например, заставляет Ревайнда себя любить. В его мечтах, возможно, Ревайнд так же смущенно тушуется, как Дрифт. Так же доверчиво подставляется...       – У тебя никогда не получится, – Ревайнд снизил голос до едва разборчивого шепота. Ему важно было сказать это вслух. – Ты боишься перепрошивать меня под себя... Боишься сломать и остаться с пустышкой-дроном снова...       Ревайнд вытащил на внутренний экран список директорий, в которые записались недавние фрагменты. Он автоматически делает копии – резервные для себя, архивы для Хромдома и Праула. Держит там кучу мусора... но этот эпизод удалит. Себе навредить тяжело, выкинуть что-то из своей памяти и забыть об этом нереально без помощи мнемоигл, но он все же постарается подчистить все концы, вырезать имя Гаскета из всех файлов, чтобы Хромдом никогда не смог отыскать и вновь пережить свое первое наслаждение.       История с Дрифтом, конечно, интересная. То, как воспринимал его Гаскет, а следом и Хромдом, удивляло: Ревайнд застал только врекера, мрачного – и всегда неожиданно смешливого, готового с широкой улыбкой разрезать тебя надвое, если косо взглянешь. Врекера, получившегося из десептикона… Теперь-то Ревайнд уже знал, что Дрифт побывал в культе Дай Атласа, причем уже во время войны. Гаскет был раньше. Видимо тогда десептиконы, вернув потерянное достоинство жертве абьюза, взяли Дрифта к себе. А потом он сбежал от них, чтобы позволить «старшему инквизитору Вингу» снова себя вспарывать, на этот раз – заживо. Что-то там не вышло у конов с психологической помощью…       Так или иначе, Хромдом до сих пор видел его идеальной жертвой. Причем, встретив Дрифта у Праула после Круга Света, Хромдом не связал образ из воспоминаний Гаскета с этим совсем другим мехом в совсем другом корпусе. Как он смотрит на Дрифта теперь? Знает ли о нем что-нибудь… пикантное?       Ревайнд выругался про себя. С чего вдруг ему интересны интимные подробности жизни какого-то штрафника? Он все еще не избавился от мыслей из головы Хромдома, вот и все. Личности путаются. Пора заканчивать с этим. Жаль терять компромат на Дрифта, но на что не пойдешь ради настоящей, тайной, но действительно яростной мести.       – Тебе будет этого не хватать, – оптосенсоры вспыхнули, и Ревайнд уставился в темную ладонь.       В тот же миг пальцы Хромдома сжались на его маске, с треском дергая голову вперед.