Inhale exhale: 120 bpm

      Закат уже не кажется столь ярким, море – бесконечным. Звонкий смех не пытается пересилить шум морского прибоя, руки не черпают воду, и брызги не срываются с тонких пальцев ему на лицо. Кисе давно переехал в Токио, и теперь Тоору в одиночку наблюдает за тем, как меняется этот чертов мир. Он устал. Устал собирать в памяти моменты, которые с каждым годом сгорали как свечи, оставляя после себя лишь обгорелые фитильки. Он хотел. Хотел набрать в лёгкие больше воздуха, но всё равно этот закат вызывал вневременное ощущение, заставляя всё остановиться, заставляя его задыхаться от воспоминаний. — Мы обязательно встретимся здесь снова. Когда же? Иногда этот голос без спросу покидает тайники прошлого и врывается в настоящее, заставляя тоской сжиматься сердце. Он подолгу смотрит вдаль, в никуда, ныряя в море из осколков памяти. Подобно погружению в Марианскую впадину, он опускается к самым истокам воспоминаний, куда сквозь кромешную темноту не пробивается ни один луч. Ни один, кроме одного. До мельчайших деталей он запомнил тот день, когда впервые увидел Рёту. Он возвращался домой из школы, окруженный группой девочек, болтающих без умолку, то и дело вившихся вокруг него, пытаясь обратить на себя внимание. Глаза цвета плавленого золота и чуть растрепанные пшеничные волосы. Каждый день, в одно и то же время он шёл навстречу этой улыбке. Улыбке полной приятной теплоты и неподдельной детской радости. И чему этот парень всегда радовался? Сделав лишь один шаг навстречу, Тоору понял, что с ним иначе нельзя. Чем ближе к нему, тем сильнее тебя затягивает в особенный водоворот, окрашенный только в яркую палитру цветов. Теперь, его новый закат двигался в такт морским волнам. — Ойкава-чии! — Что ещё за «чии»? Перестань меня так называть. — Я всегда показушно надувался и пытался хмурить брови, но Рёту это ещё больше забавляло и с каждым разом его любимое окончание становилось всё протяжнее. Мне ничего не оставалось, кроме как пытаться ракушками выбить из него дурь. Если попаду – выиграю себе право на нормальное имя. Я так думал. Думал, пока наклеивая на его лоб пластырь, я не узнал, что же на самом деле значит его «чии». — Это было больно, — он смотрел на меня с явно наигранным страданием в глазах, но, тем не менее, я чувствовал себя дико виноватым... Постойте-ка. Неужели этот маленький хитрюга тогда просто раскрутил меня на клубничное мороженное? — Скажи «чии». — Чии. — Давай веселее! — Чииииииииииииии. — Вот видишь, ты улыбнулся. — Рёта как ни вчём не бывало вскочил со скамейки и расплылся в его фирменной улыбке. Я тогда совсем не понял, что его так развеселило, а переспрашивать было стыдно. Вам никогда не прилетала в голову... ракушка? Ойкава не помнит дня, когда на лице Кисе не блестела улыбка. Ни одного, кроме «последнего». — Мы обязательно встретимся здесь снова, Ойкава-чии... — в мокрых глазах отражались последние искры заходящего солнца, и вместе с ним он скрылся за горизонтом, в последний раз сложив пальчики в «victory». Придя домой, я долго смотрел в зеркало. Зачем? Не знаю. — Кисе-чии... — и тут я понял. Столь любимое окончание Рёты обрело для меня новый смысл. Я больше не злюсь, наоборот... Я надеюсь, Кисе, ты назовёшь меня так ещё раз, как и обещал. Ведь от твоего «чии»* уголки губ, даже на самых грустных лицах, тянутся вверх, изгибаясь в улыбке.

If I were the ocean would you be the sky? We could reflect each other’s colors with never a doubt.