Просто любить

      Проснувшись, одновременно осознаю множество вещей: сейчас утро; я не дома; я у Ральфа; мы с Ральфом провели ночь вместе; но его нет рядом; обнажённое тело слегка онемело; мне холодно, несмотря на то, что я укрыт одеялом. Все эти новости вызывают у меня смешанные чувства — я ещё толком не осознал, что произошло.       Интересно, сколько времени? Наверное, много, раз уже светло. Нужно встать.       Пытаюсь выпрямить ноги, и острая боль пронзает нижнюю часть тела. Ахнув от неожиданности, замираю. Вообще ноют все мышцы, но это ничто по сравнению с тем, что я испытал секунду назад. Но как-то же я должен подняться! Пробую снова — становится ещё больнее, но я упорно разгибаю колени, постанывая сквозь зубы.       За дверью раздаётся топот.       — Эрни! — В комнату влетает Ральф, одетый в домашние спортивные брюки и футболку, и бросается ко мне. От испуга на его лице мне становится не по себе.       — Всё нормально, не бойся, — с трудом выдавливаю из себя я, пытаясь улыбнуться и одновременно натягивая одеяло до самого носа. — Немного не рассчитал…       — Очень больно?! Прости, малыш, я не хотел…       — Не переживай ты так, ерунда.       Однако попытка сесть оборачивается неудачей — я валюсь в сторону, едва сдерживая слёзы. Ральф растерянно мечется, машет руками, не зная, как мне помочь, и повторяет:       — Прости, пожалуйста, прости меня, малыш…       — Да всё хорошо, — упрямо выдыхаю я и протягиваю руку. — Поможешь встать?       При его поддержке мне всё-таки удаётся подняться на ноги, завернувшись в одеяло. На непослушных ногах я иду в сторону ванной, парень сопровождает, бережно придерживая за плечи.       У душевой кабинки я останавливаюсь, предвкушая очередную порцию боли. Надо ведь как-то в неё забраться… В итоге кое-как залезаю туда, опираясь на руки Ральфа, сбрасываю одеяло и тут же притворяю дверцы.       — Можешь принести мои вещи? — прошу я, выглядывая в щёлку.       — Ага.       Он приносит одежду и уходит, а я включаю воду. Тёплые струи стекают по стянутой коже, я понемногу расслабляюсь и осторожно, стараясь не наклоняться слишком низко, смываю следы вчерашней ночи. Вода под ногами становится розоватой — провожу ладонью по бедрам и обнаруживаю кровь. Вот почему боль была такой резкой.       Озадаченно смотрю на испачканную руку. Только теперь начинаю осознавать реальность происходящего. Мне ничего не приснилось, всё это было на самом деле: этот всепоглощающий жар, эта немыслимая близость… всё это. Поверить не могу…       Машинально пытаюсь вспомнить, что испытывал тогда, но почему-то воспоминания ускользают, в голове лишь какие-то осколки, отголоски ощущений. Всё было так стремительно, что я не успел ничего понять. Даже не знаю, понравилось мне или нет.       Зажмурившись, сосредотачиваюсь. Был же в этом во всём какой-то смысл, я должен его найти, ведь я не просто так решился на этот шаг. Когда-то же нужно преодолевать свой страх.       Вспоминаю сверкающие в полутьме глаза Ральфа, и щёки загораются. Никогда не видел у него такого взгляда, он смотрел так, словно не видел ничего, кроме меня. И он ласкал моё тело так уверенно, с искренней страстью, без малейшего намёка на то, что ему это может быть неприятно… Да, это я помню отчётливо, но многое расплывается, как в тумане.       Завершаю водные процедуры, осторожно одеваюсь, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и вижу вопрос в собственных глазах. Выгляжу я вроде как всегда, но ощущаю себя совсем иначе. Ладно, нужно выйти к Ральфу.       Чем ближе я подхожу к кухне, тем неувереннее я становлюсь. Что теперь делать? Останется всё по-прежнему или изменится до неузнаваемости? Что ж, гадать нет смысла, я ничего не узнаю, если буду стоять в коридоре, не решаясь войти.       Собравшись с духом, переступаю порог и удивлённо замираю.       Ральф стоит у раковины, спиной ко мне, опираясь на локти, согнувшись почти пополам, его лоб упирается в сжатые кулаки. Я слышу тяжёлое прерывистое дыхание и пугаюсь.       — Ральф? — Он резко выпрямляется и оборачивается — взгляд отчаянный, полубезумный, едва ли не умоляющий. Ошеломлённо моргаю. — Что такое?       Парень делает несмелый шаг в мою сторону, другой, третий и останавливается напротив. Тянется ко мне, но опускает руки на несколько секунд, потом всё-таки решается и медленно привлекает меня к себе, утыкаясь носом в плечо. Кладу руки на его спину, обнимая в ответ, и чувствую дрожь.       — Эй, в чём дело? — начинаю паниковать я, не понимая, что происходит. — Ральф? Что случилось?       — М-малыш, прости меня… — глухо бормочет он, прижимаясь ко мне. — П-прости, я не хотел… сделать тебе больно… Я пытался, чтобы… ч-чтобы всё сделать п-правильно… но я же не умею… Я н-не хотел, правда… Я очень сильно тебя люблю… Прости меня…       Он дрожит и извиняется, вцепившись в меня, будто утопающий в соломинку, а я вдруг понимаю, каким эгоистом был всё это время. Меня волновали только собственные чувства, и я ни разу не задумался основательно над тем, что может испытывать он. Ведь вся ответственность лежала на нём — от меня, по сути, не требовалось ничего, кроме согласия, а ему предстояло успокоить меня, подготовить, подготовиться самому, причём познаний у него не больше, чем у меня… Он нашёл в себе силы действовать уверенно, он старался причинить как можно меньше боли… Ему было страшно ничуть не меньше, а, скорее всего, гораздо больше, чем мне, но он всё сделал правильно — потому что любит меня.       Чёрт возьми, ну что я за идиот…       Ощущаю себя полнейшим ничтожеством, жалким и не достойным никаких чувств, кроме презрения. От стыда к щекам приливает кровь, а в груди становится тесно. В первый раз я понимаю чувства Ральфа лучше собственных, и меня охватывает дикая, исступлённая, умопомрачительная нежность…       — Всё хорошо… — шепчу я, проводя дрожащей рукой по его всклокоченным волосам. Мне хочется плакать, хочется утешать парня как маленького ребёнка, хочется целовать его сильные руки и кричать во всё горло от переполняющих меня чувств… — Всё хорошо, успокойся. Ты всё сделал правильно, лучше и быть не могло… Я люблю тебя…       Теперь я понимаю разницу между своими прошлыми признаниями и нынешним: раньше я не понимал смысла произносимых слов, выговаривал их машинально — а теперь для меня это жизненно важно, потому что если я не выплесну хотя бы часть эмоций, бурлящих внутри, у меня просто треснут рёбра. Наверное, впервые в жизни я говорю настолько искренне.       Отстранившись, Ральф с робкой надеждой смотрит мне в глаза. Щемящее чувство в сердце усиливается, мои губы растягивает улыбка, а на глаза просятся слёзы. Обхватив его лицо ладонями, приникаю к его губам, целую подбородок, скулы, нос, шею, потом снова обнимаю его и с горечью осознаю, что для выражения того, что я сейчас чувствую, не существует ни слов, ни жестов. Остаётся лишь прижимать его к себе изо всех сил и чувствовать боль в груди — мучительную и сладкую…       Момент был не вчера — он наступил сейчас, совсем другой, но долгожданный; момент, когда мы понимаем друг друга без слов, когда для того, чтобы слиться в одно целое, не нужно снимать одежду. До сих пор я даже не подозревал, что такое возможно.       — Ты плачешь, что ли? — ошарашенно уточняет парень вполголоса.       — Нет, — усмехаюсь я, хотя очень к этому близок, и обнимаю его ещё крепче. Ральф недоверчиво заглядывает мне в лицо, я улыбаюсь и снова целую его — невесомо, не пуская в ход язык.       Через некоторое время мы наконец отступаем друг от друга, но ощущение единства, как ни удивительно, не пропадает. Это потрясающе… Значит, мы не зря прошли через это испытание?       — Голодный? — уточняет парень.       — Ага, — улыбаюсь я.       — Ну, ты присядь, я щас. — Он бросается к холодильнику.       Пытаюсь сесть, но стул кажется мне раскалённой сковородой, и я поспешно выпрямляюсь, предпочитая ещё немного постоять.       Наблюдаю за кружащим по кухне Ральфом с неожиданным любопытством — мне вдруг становится интересно, как он двигается, как работают его мышцы. Никогда раньше не задумывался об этом, а теперь даже самый обыденный его жест привлекает пристальное внимание. Увиденное смешивается в моём сознании с воспоминаниями о прошлой ночи, и я начинаю воспринимать парня как-то иначе. Впрочем, и мои чувства изменились: это уже не былая недоверчивая настороженность и не болезненное возбуждение последних дней, а что-то другое, сильное, яркое, постепенно становящееся неотъемлемой частью меня. Это странно, немного дико, непривычно, но упоительно…       Чтобы позавтракать, приходится всё-таки сесть за стол — через пару минут боль становится вполне терпимой. Ральф виновато смотрит на меня, но я улыбаюсь, показывая, что всё это ерунда.       Медленно завтракаем, практически не сводя глаз друг с друга. Такое ощущение, словно мы знакомимся заново, изучаем, запоминаем. Что ж, после произошедших перемен это неудивительно.       Где-то в прихожей призывно вибрирует телефон. Не успеваю среагировать, как Ральф подрывается со стула и мигом приносит мне аппарат. Благодарно стиснув его руку, я отвечаю на звонок.       — Алло?       — Доброе утро, как у вас дела? — бодро осведомляется папа.       — Да всё хорошо, — с едва уловимой иронией отвечаю я, ещё крепче сжимая пальцы парня. — А у вас?       — Лучше, чем могло бы быть, учитывая вчерашнюю вечеринку.       — Всё очень страшно?       — Главное, что им было весело, — отшучивается он. — А вы чем занимались?       «Любовью, пап…»       — Болтали полночи, — криво усмехаюсь я. Лицо Ральфа вытягивается и краснеет. — Вот только недавно встали.       — А домой собираешься?       — Как только позавтракаю.       — Ладно. Надо сказать, ты мудро поступил, оставшись у Ральфа…       — Прости, пап.       — Да ладно, обычно же тебе от них достаётся, хоть отдохнул.       — Точно.       — В общем, мы тебя ждём. Пока.       — Пока.       Оказывается, мама звонила три раза за ночь. Может быть, рефлекторно.       Чересчур резко поднимаю голову, и меня слегка мутит, возможно, от усталости. Ральф целует меня в макушку и улыбается, а потом вдруг хмурится.       — Ты как?       — А что?       — Вид у тебя… Ты нормально себя чувствуешь? — заботливо уточняет он.       — Да, вполне. — Тянущая боль в мышцах естественна, а вялость может быть следствием морального напряжения. В принципе, ничего, что я не смог бы пережить.       Однако парень отчего-то тревожится не на шутку: вьётся вокруг, заглядывая в лицо, суетится в прихожей, когда я собираюсь домой, и без конца спрашивает:       — Всё в порядке, малыш? Может, лучше проводить?       — Доберусь, не волнуйся, — успокаиваю я. Кроссовки всё ещё влажные после вчерашней пробежки по лужам, но это не страшно, дома высушу.       На прощание неторопливо целую Ральфа и прижимаюсь к нему. Уходить не хочется, но теперь я уверен, что ощущение нашего духовного единения останется, даже когда мы в разлуке, и это утешает.       — Люблю тебя, малыш, — нежно шепчет он мне на ухо.       — И я тебя люблю, — отвечаю я, уже отдавая себе отчёт в собственных словах.       Выхожу на улицу. Мир вокруг плоский, бесцветный, далёкий — настоящая жизнь кипит только у меня в душе.       Поразительно, как быстро всё меняется — ещё вчера я и представить себе не мог, сколько нового открою за минувшие сутки, сколько неизведанных чувств испытаю… Пока не очень понимаю, как ко всему этому относиться, и немного боюсь наступивших перемен, однако готов принять их.       Ральф… Теперь не только он, но и проведённые вместе четыре месяца выглядят для меня совсем по-другому. Я лучше понимаю, что такое любовь и какой она должна быть, пусть сам ещё не научился правильно обращаться с этим чувством, как это делает парень, для которого любить так же естественно, как дышать. Раньше я не понимал, насколько он уникален…       Иду как во сне, погружённый в эти новые ощущения, захваченный ими, и едва замечаю, что творится вокруг. Хочется поскорее дойти до дома, запереться в комнате и в одиночестве расставить всё в душе по своим местам, насладиться этим состоянием.       Прихожу в себя уже у двери. Достаю ключи, и сердце вдруг сжимается. Так странно возвращаться из другого мира в привычную обстановку. Смогу ли я вести себя с родителями как обычно? Вряд ли, наверняка они заметят разницу если не в походке, то на лице точно, изменения слишком сильны. Но что мне делать? Признаться? Нет, только не сейчас…       Меня ведёт в сторону, и я опираюсь рукой о стену, чтобы не упасть. Так, спокойно. Всё будет хорошо.       Сдерживая панику, всё-таки отпираю дверь и вхожу в квартиру на негнущихся ногах.       — Эй, я дома!       — С возвращением, — приветствует папа, появляясь в дверях гостиной. Мама, судя по шуму воды в ванной, принимает душ.       Смотрю на него со странным чувством. Интересно, что он видит перед собой? Смотрю ему прямо в глаза и понимаю, что мне стыдно — не за то, что я сделал, а за то, что не стыжусь этого и вполовину так сильно, как должен. Я даже не краснею — горят только кончики ушей.       На какой-то ужасный миг мне кажется, что папа обо всём догадывается сам, но он, не меняя лица и тона, произносит:       — Чай будешь?       — Буду.       Он скрывается на кухне, а я с трудом стаскиваю кроссовки. Меня знобит, перед глазами мельтешат крохотные звёздочки, нарастает давление на виски. А это ещё что? Может, слишком резко наклонился? Вроде нет…       Приползаю на кухню и плюхаюсь на стул, внезапно лишившись сил, — нижняя часть тела взрывается болью, но мне всё равно. Что-то мне нехорошо. Совсем нехорошо.       — Эй, ты чего? — раздаётся далёкий встревоженный голос отца.       В глазах темнеет, а через секунду одна папина рука сжимает моё плечо, а вторая трогает лоб.       — Что случилось? — ахает вошедшая мама.       — Принеси градусник, — спокойно отвечает папа и обращается ко мне: — Пойдём, приляжешь.       Плетусь вместе с ним в свою комнату и падаю на кровать. Как же холодно… Сворачиваюсь в комок, еле соображая, что происходит вокруг. Меня укрывают пледом, суют градусник, чья-то ладонь проводит по волосам, откуда-то доносятся слова «гулять», «дождь» и «жар». Вот чёрт, кажется, я простыл… С этой мыслью я окунаюсь в тяжёлую дрёму.       Просыпаюсь от холода. Знобит так, что стучат зубы, а лоб просто горит. Я вообще плохо переношу жар, а температура, судя по всему, высокая…       Боже, я не позвонил Ральфу, когда пришел домой, он, наверное, с ума сходит от беспокойства!       Пить хочется…       Найдя в себе силы приподняться, обнаруживаю на тумбочке кружку и тянусь к ней дрожащей рукой — внутри оказывается остывший чай. Пью судорожными глотками, борясь с головокружением, и снова падаю на кровать, сжавшись в комок под пледом. Где же мой телефон?       — Проснулся? — В комнату заглядывает мама, приближается ко мне и трогает лоб. — Не лучше?       — Не знаю, — честно отвечаю я. Пока явного прогресса не наблюдается.       — Я же говорила, что не стоило в такую погоду затевать прогулки! — выпаливает мама со смесью досады, печали и легкого страха на лице. Я пытаюсь беззаботно улыбнуться, но ничего не выходит.       — Можешь воды принести? — прошу я. — И телефон, если можно.       — Да зачем он тебе сейчас? — отмахивается она и тут же замечает: — Его вроде папа брал, спрошу. А, вот и он. Выдай сыну телефон.       Папа сменяет маму на посту у моей кровати и проводит прохладной ладонью по моим волосам.       — Ты как?       — Бывало и лучше, — наконец улыбаюсь я, хоть и скованно. Он протягивает мне телефон.       — Ральф звонил. Я ответил, сказал, что перезвонишь, когда тебе станет лучше. Ничего?       — Спасибо.       Смотрю ему в глаза и чувствую, как щеки начинают пылать еще сильнее. Я столько всего скрываю от него… Но я не в силах пока ничего рассказать, слишком сложно. В какой-то мере я даже рад приходу болезни: на нее можно списать многие изменения в поведении, в том числе внезапно покрасневшее лицо.       Мама приносит воду. Привстав, жадно выпиваю ее в несколько глотков и нетерпеливо сжимаю в пальцах телефон.       — Идем, пусть отдыхает, — произносит отец, подхватывая маму под локоть и ненавязчиво увлекая в сторону двери. Она удивляется, но следует за ним, а я краснею еще сильнее. Уверен, папа догадывается… Какое счастье, что он деликатный человек.       Отворачиваюсь к стене и ухом прижимаю телефон к подушке.       — Алло?       — Малыш! — облегченно восклицает трубка. — Как ты?! Я так боялся за тебя…       — Ничего, температура подскочила, с кем не бывает. Не волнуйся, пройдет. А ты как?       — Какой у тебя голос усталый…       — Не обращай внимания, рассказывай.       — Ты когда через час не позвонил, я жутко испугался, стал тебе звонить — а ты не отвечаешь… Раз десять звонил, потом твой папа ответил и сказал, что тебе плохо и ты спишь. А я уже хотел бежать тебя искать…       — Раз десять, говоришь?       — Ага. От паники совсем голову потерял, мало ли, что с тобой могло…       Десять раз. Отец однозначно понял, что что-то не так, просто друг не стал бы так беспокоиться. С другой стороны, это Ральф, он по жизни заботливый, может быть, это не будет выглядеть так уж странно…       — Извини, — спохватываюсь я. — Я сразу отключился и не смог позвонить.       — Да я ничего, малыш, просто… Хорошо, что ты дома. Говорил же, выглядишь не очень, проводить надо было! — досадует парень.       — Все в порядке, не переживай. Полежу пару дней, и все пройдет.       — Зря я тебя на улицу в дождь потащил…       — Эй, прекрати, это не твоя вина.       — Но я…       — Не надо, — сипло перебиваю я и понижаю голос: — Это было здорово, жалеть совершенно не о чем. А простуду как-нибудь переживем, правда?       — Правда… Я люблю тебя, Эрни, — жалобно выдыхает он.       — Я тебя тоже, — шепчу я с тяжело бьющимся сердцем.       — Ты там это… только поправляйся, ладно?       — Ладно.       — Звони, как сможешь.       — Хорошо. Только не волнуйся так.       — Ага. Ну… пока?       — Пока.       После разговора мозг ненадолго отключается, а когда я прихожу в себя, рядом уже сидит мама. Вид у нее такой, будто она находится у постели умирающего. Правда, я давно не болел и смутно помню, как она всегда паниковала и тревожилась обо мне в такое время…       — Мам, все нормально, — уверяю я. — Честно.       Она только вздыхает и снова трогает мой лоб, потом целует и молча уходит. И от нее у меня полно секретов, гораздо больше, чем от папы… Чувствую себя виноватым из-за этого.       В забытьи проходит остаток вечера. Последние силы я трачу на то, чтобы кое-как впихнуть в себя ужин, на душ меня уже не хватает. Отвергнув помощь папы, с трудом переодеваюсь в пижаму, пишу сообщение Ральфу и засыпаю, не успев положить телефон на тумбочку.       Сплю я или нет, неизвестно: под закрытыми веками мелькают бредовые картинки, при этом я чувствую, как мое тело сотрясается от озноба, и даже осознаю движение собственной руки, подтягивающей одеяло.       К утру меня перестает колотить, зато наваливается жуткая вялость и становится больно глотать. Прекрасно, этого мне еще не хватало.       С Ральфом опять приходится общаться посредством сообщений — мне очень хочется услышать его голос, но я сам не в состоянии говорить и только напугаю парня, который и так слишком много волнуется за меня.       «Как ты себя чувствуешь, малыш?»       «Устал, но жар уменьшился, не переживай».       «Можно мне прийти сегодня?»       Зачем? Ничего адекватного от меня сейчас ожидать нельзя, а если он еще и заразится…       «Ты не веришь, что мне лучше?» — пытаюсь отшутиться я.       «Хочу тебя увидеть. Если мешаю, потом приду, только скажи».       Увидеть… Сердце сжимается, и я пишу:       «Приходи, как сможешь».       «Я часа через полтора буду! Люблю, малыш!»       Невольно улыбаясь, откладываю телефон и с трудом поднимаюсь, кутаясь в одеяло.       Папа готовит завтрак, мама спешно собирается на работу — срочный вызов в выходной день. Увидев меня, она разводит руками и стремительно подлетает ко мне.       — Зачем встал? Как себя чувствуешь? Голодный? — заваливает вопросами она, щупая мой лоб. Немного запутавшись, отвечаю уклончиво:       — Я в норме.       — Видно! Поешь и ложись, папа за тобой поухаживает, а я убегаю. Если что, звоните. — Она целует в щёку сначала меня, потом отца и исчезает.       Тяжело опускаюсь на стул. Вид еды не вызывает никакого аппетита, но желудок сводит, поэтому приходится завтракать. Папа садится напротив.       — Видимо, твоим одноклассникам придётся несколько дней выживать без тебя.       — Видимо. — Меня не сильно огорчает подобное положение дел, но вот Ральф… Как же он будет справляться без меня? Что будет делать в школе один? Не представляю, что было бы со мной, если бы он заболел… Вот я неудачник! — Кстати, ничего, если Ральф зайдёт меня проведать?       — Это ты сам решай, ничего или чего, я не против.       — Ага.       Он дёргает уголком рта.       — Чудное словечко.       Клянусь, папа подозревает. Не может быть, чтобы он не догадался, я в это просто не верю. Исподлобья смотрю на него и натыкаюсь на знакомый взгляд, словно заявляющий: если хочешь что-то сказать, я выслушаю, но допрашивать не буду. Опускаю глаза, будто не заметив намёка. Не могу. Нет сил.       После завтрака уползаю обратно в комнату. Снова в сон клонит.       — Разбудишь меня, когда Ральф придёт? — прошу я папу, на всякий случай контролирующего моё перемещение.       — Конечно, не волнуйся.       — Спасибо.       Закрываю глаза и тут же отключаюсь, будто в обморок падаю.       Мне снится Ральф: его голос, тепло его рук, касающихся моего лица, и от этих ощущений я успокаиваюсь, мне хорошо… Довольно вздыхаю, устраиваясь удобнее, и вдруг понимаю, что прикосновение к руке вполне реально.       С трудом открываю глаза и вижу лицо Ральфа прямо перед собой: он сидит на полу рядом с кроватью и держит меня за руку. Так это не сон? Справившись с удивлением, улыбаюсь и легонько сжимаю его пальцы.       — Привет.       — Привет, малыш, — шепотом отзывается он и прижимается губами к моей ладони. Вид у парня измученный, как будто это его терзает болезнь.       — Давно пришел? Почему не разбудил?       — Тебе отдыхать нужно. Меня твой папа впустил, поговорили с ним… немного.       Я настораживаюсь.       — О чем-то важном?       — О твоем самочувствии, конечно.       — И все?       — А что?       — Ничего. — Вспоминаю вопросительный взгляд отца. Нет, не время об этом думать. Снова заставляю себя улыбнуться. — Все хорошо.       — Я волновался.       — Не стоит, от простуды еще никто не умирал.       Правда, всегда возможны осложнения… Но об этом я не стану говорить вслух!       — Если бы я… — опять начинает Ральф покаянные речи, но я прерываю:       — Хватит, мы говорили об этом. Просто… Хорошо, что пришел, я соскучился.       — Я тоже… — Он нежно потирается щекой о мою руку и шутливо упрекает: — А ты не хотел меня звать.       — Боялся заразить.       — Да я что… Мне ничего не будет.       Легкая улыбка возникает на его лице. Подавшись вперед, Ральф осторожно касается губами моих губ. Надо же, как я соскучился по этим ощущениям… Жаль, что вялость не дает прочувствовать все должным образом.       — Люблю тебя, — еле слышно выдыхает он, не отстраняясь.       — И я тебя.       Парень вновь ложится щекой на мою руку и, закрыв глаза, поглаживает запястье. В этом жесте столько простой и спокойной нежности, что я, как бы глупо и избито это ни звучало, буквально таю, растворяясь в ней.       Мы не разговариваем: у меня нет сил, да и особенно не о чем. Он просто сидит рядом и держит меня за руку, отчего я чувствую себя если не лучше, то гораздо спокойнее.       Через некоторое время меня снова клонит в сон.       — Я вырубаюсь… — виновато шепчу я. Ральф усмехается.       — Спи, малыш.       — А ты?       — А я что, я ничего.       — Прости, что бросаю… И в школу тебе придется без меня идти…       — Ничего, как-нибудь справлюсь, выздоравливай только.       Хочется сказать ему что-нибудь нежное и благодарное, но я засыпаю быстрее, чем успеваю раскрыть рот.       Когда я ненадолго прихожу в себя в первый раз, парень еще сидит рядом — замечаю его улыбку и снова ныряю в дрему; когда просыпаюсь снова, его уже нет. Что ж, совершенно незачем сидеть просто так возле меня, тем более когда я сплю. Надо пойти поесть, а то голодный организм уже молит о помиловании.       Завернувшись в одеяло, плетусь на кухню и застаю там папу — при виде меня он вскакивает со стула и помогает мне сесть.       — Как ты?       — Сплю на ходу, но голод пересилил сон.       — Сейчас накормлю.       Передо мной скоро возникает тарелка с едой, содержимым которой я без особого желания наполняю пустой желудок, после чего прошу отца:       — Давай в гостиной сядем, надоело в комнате.       — Как скажешь.       С комфортом устраиваемся на диване: папа садится с одной стороны, я сворачиваюсь в комок на другой, используя мягкий низкий подлокотник вместо подушки. Можно положить ноги на колени к папе, но меня вновь начинает знобить, вот я и сжимаюсь, чтобы сохранить тепло. Телевизор бормочет что-то приглушённым голосом, но внимательно никто к нему не прислушивается.       Лёжа рядом с папой, думаю о многих вещах сразу: по большей части мысли расплывчатые, неопределённые, и они сталкиваются друг с другом, образуя причудливую смесь эмоций. Мне бы очень хотелось поделиться всем этим, открыть своё сознание, протянуть его отцу и сказать: вот, читай, от начала до конца. Он смог бы дать мне много дельных советов, если бы я был в состоянии выразить всё, что творится у меня внутри, но нужных слов, кажется, просто не существует…       — Ты смотришь на экран с таким видом, будто решаешь глобальные проблемы философии, — шутливо замечает папа. Я дёргаю уголком рта.       — Задумался немного.       — И о чём же, если не секрет?       Поворачиваю голову и вижу в его глазах дружеское участие. Решаюсь на откровенность:       — Это даже для меня самого почти секрет. Немного страшно чувствовать… как ты меняешься и становишься чем-то, что тебе самому непонятно.       — Это совершенно нормальное состояние. Все люди в течение жизни меняются так или иначе, было бы странно, если бы тебя это не коснулось.       — Мне просто не с чем сравнить, я ведь сужу по своим ощущениям, и это пугает.       — Поверь на слово, в твоём возрасте со мной было то же самое. Эх, молодость… — патетически вздыхает папа, идеально копируя стариковский тон, и я хрипло смеюсь.       — Не так уж давно это было!       — Для кого как, знаешь ли. Мне уже кажется, что вечность прошла… С другой стороны, я прекрасно всё помню, и это от меня никуда не ушло. — Он откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. — Сомнения, страхи, надежды, выбор… Взрослеешь понемногу, Эрни, вот и всё. В этом нет ничего плохого.       — Знать бы ещё, в какую сторону меняешься… — не выдерживаю я.       — А ни в какую. Не становишься ни лучше, ни хуже — просто меняешься. Многое зависит от того, как к этому относиться: можно драматизировать, а можно изучать себя и привыкать к новизне.       — А я драматизирую, да? — хмыкаю я.       — Ты? Нисколько… если сравнивать со многими, — ухмыляется он в ответ и тут же задумчиво щурится. — Хотя я понимаю, что снаружи не видно и одной десятой части того, что происходит внутри. Тоже зависит от человека.       Десятой… Может быть, и двадцатой, и сотой части… Да и то я не могу выразить толком, чтобы быть понятым другими и самим собой. Глупо как-то.       — Иногда всё это немного надоедает, — бормочу я, ворочаясь. — Как будто не можешь успокоиться и постоянно чего-то ищешь, но не находишь…       — Найдётся со временем, — улыбается папа. — Обычно любовь всё расставляет на свои места.       — Да? — недоверчиво переспрашиваю я, слегка краснея — надеюсь, в полумраке этого не видно. Это он сейчас с умыслом сказал или просто так вышло? Не слишком смахивает на случайность…       — Да. По крайней мере, не только у меня случилось именно так. Я многое понял, когда полюбил твою маму. — Его голос неуловимо меняется, становится глубже и сильнее. — Она была такой милой застенчивой девочкой, довольно неприметной, как считали многие, но для меня она стала единственной. Это решило почти всё в моей судьбе. Я не представляю своей жизни без неё и без тебя, это всё равно, что жизнь без кожи…       Папино лицо выражает ровную сильную нежность, присущую, наверное, лишь тем, кто любит давно и прочно. Такой и должна быть любовь — всепоглощающей и неотделимой от тебя… или всё-таки она имеет право быть иной? Мои чувства к Ральфу не затмевают для меня весь мир — но разве это значит, что я не люблю его?..       — Я говорю это к тому, что рано или поздно всё встанет на свои места и ты себя обретёшь, если не испугаешься перемен, — улыбается отец, наблюдая за моим лицом.       — Да… наверное, — бормочу я, глядя перед собой.       — Надеюсь, мои субъективные рассуждения содержат хоть малейшую практическую пользу.       — Я подумаю над этим.       — Уже неплохо. Ты как? Принести воды?       — Давай.       Он покидает комнату, а я вздыхаю чуть свободнее. Не могу избавиться от подозрения, что этот разговор случился не просто так. Напрямую мой тактичный отец ничего выспрашивать не будет, а вот косвенно… хотя почти уверен, что он и так всё знает. Или всё-таки признаться? Нет, не могу, это уже слишком…       Выпив воды, я засыпаю и вновь открываю глаза лишь после того, как хлопает входная дверь. Уже мама вернулась, а я всё сплю! Заставляю себя подняться и поужинать с семьёй, после чего тащусь к себе и отключаюсь уже на всю ночь, едва успев перед этим по телефону пожелать Ральфу спокойной ночи.